Судьба Гранитного воина: Неоновый кошмар

«Система не ошибается. Она допускает потери.»

Готовиться он начал сразу. Через час он уже был в квартире. Работал молча, без суеты. Сложил вещи в сумку — старую, выцветшую, с надорванным ремнём. Внутрь ушло только нужное. Ничего лишнего. Нож, расходники, простая одежда на смену, перчатки, изолента, аптечный минимум. Клинок он не брал — не тот формат. Телефон коротко вибрировал. Савир прислал всё сразу, без лишних слов. Адрес: Портленд, район Перл, ул. Северо-Западная Джонсон, 814. Клуб: «Мустанг». Время работы: с 22:00. Дальше — фото. Гамар Айвазян. Как и описывал Савир. Лет сорок, лицо холёное, но уже поплывшее. Лысина, тщательно замаскированная жалкими волосками, зачёсанными вперёд. Дорогая одежда, уверенный взгляд человека, который слишком долго жил без последствий. Следом — машина. ЗИЛ «Арес». Тот самый. Двойной окрас — тёмная сталь и бронза. Агрессивные линии, массивная решётка. Номер тоже был. Он запомнил его сразу, без повторов. — Показной, — пробормотал он. — Значит, любит, когда его находят. Он посмотрел на часы. Времени было достаточно. Клуб открывался в десять вечера. Люди начнут стекаться ближе к одиннадцати. Лучшее время — когда шум уже есть, но внимание ещё не распылено алкоголем окончательно. — Живым, — напомнил он себе. — Это усложняет. Второй внутри отозвался без эмоций: Но не критично. Вальдгард поднялся, накинул куртку и закинул сумку на плечо. Ночь только начиналась. Ключ он оставил на ресепшене, коротко кивнул женщине за столом и попрощался без лишних слов. Та лишь буркнула что-то дежурное — постояльцы здесь приходили и уходили постоянно, и никто не задавал вопросов. На улице было ещё светло, но день уже клонился к вечеру. Вальдгард пошёл пешком, без цели, просто позволяя времени течь. Купил в маленькой лавке булку хлеба — простую, плотную, без всякой дряни сверху. Сломал её пополам прямо на ходу. Парк оказался рядом. Он почему-то нравился ему с первого раза — может, из-за воды, может, из-за того, что здесь город делал вид, будто умеет быть спокойным. Он сел на скамейку у пруда. Вода была мутная, но живая. Утки плавали лениво, без страха. Он начал крошить хлеб и бросать куски в воду. Утки сразу оживились, зашевелились, заплескались. Всё было просто и предсказуемо. Движение — реакция. Причина — следствие. Это успокаивало. Вальдгард смотрел на это молча, почти медитативно, когда откуда-то сбоку раздался голос: — Делать нечего, что ли? Мужчина повернул голову. Поодаль, у другого берега, сидел старик с удочкой. Лет за семьдесят, в кепке, с лицом, которое давно перестало чему-либо удивляться. — Не мальчик же, — добавил тот, не глядя прямо. — Хлеб уткам кидать. Вальдгард хмыкнул. — А тебе, значит, есть чего делать, — ответил он без злобы, кивнув на удочку. Старик фыркнул, но не обиделся. — Я хоть пытаюсь, — сказал он. — А ты… — Я тоже, — перебил Вальдгард и снова бросил хлеб. Утки закрякали громче. Старик махнул рукой и отвернулся к поплавку. Вальдгард продолжил кидать крошки, не спеша, будто это и правда было делом. Время шло. В голове не было ни планов, ни расчётов — всё это подождёт. Сейчас нужно было просто убить часы до ночи. Мимо прошла парочка. Не из местных — это он понял сразу. Одеты странно, как люди, которые хотят, чтобы их заметили. Девушка замедлила шаг, остановилась, посмотрела на него, на уток, на пруд — и вдруг оживилась. — Смотри, — сказала она своему спутнику. — Как в кино. Тот тоже остановился, оценил сцену и кивнул. Девушка шагнула ближе, улыбаясь слишком широко. — Извините… — начала она. — А можно с вами… э-э… сфотографироваться? Вальдгард нахмурился. — Что сделать? — спросил он. Она растерялась на секунду, потом засмеялась, решив, что это шутка. — Ну… картинку сделать, — вмешался парень, поднимая в руке телефон. — Просто картинку. Вы тут… колоритный. Утки, пруд, всё такое. Вальдгард посмотрел сначала на устройство, потом на них. Устройство он видел и раньше — люди постоянно тыкали в такие штуки, глядя на мир через стекло. Но зачем — до конца не понимал. — Вы хотите… забрать меня в эту штуку? — уточнил он подозрительно. Парень рассмеялся. — Нет-нет, — сказал он. — Просто изображение. На память. Слово «память» зацепило. Вальдгард задумался. Картинка. Изображение. Зафиксировать момент. В его мире такое делали художники — долго, нудно, с искажениями и вечными спорами о сходстве. А тут — быстро. Почти мгновенно. — И что потом? — спросил он. — Потом она будет у нас, — ответила девушка. — Мы будем помнить этот момент. Он посмотрел на уток, которые продолжали драться за хлеб. На воду. На отражение неба. Момент и правда был… спокойный. Не худший из тех, что у него были. — Ладно, — сказал он наконец. — Делайте. Девушка радостно встала рядом, чуть сбоку, стараясь не прижиматься слишком близко. Парень отошёл на пару шагов, поднял телефон. — Просто смотрите… куда угодно, — сказал он. Вальдгард посмотрел на пруд. Щёлк. — Готово! — сказал парень. — Спасибо вам! Девушка помахала рукой, всё ещё улыбаясь, и они пошли дальше, тихо обсуждая «какой он атмосферный». Вальдгард остался сидеть. — Картинка… — пробормотал он. Он бросил уткам последний кусок хлеба и задумался, сколько ещё таких «картинок» с ним уже существует — и сколько он о них никогда не узнает. Парочка ушла, а мысль осталась. Вальдгард некоторое время сидел, глядя на воду, потом всё-таки достал телефон. Он повертел его в руке, как незнакомый инструмент, прищурился. — Ну, давай, — буркнул он себе под нос. Он попытался сделать «такую же картинку». Сначала направил телефон на пруд — получилось небо и половина дерева. Потом повернул его к себе, решив, что, видимо, так и делают. Экран показал лицо… но под странным углом. Снизу вверх. Огромный подбородок, перекошенный нос, шрам, который в обычной жизни почти не бросался в глаза, теперь выглядел как боевой трофей. Глаза — полузакрытые, выражение — мрачное и угрожающее. Он ткнул куда-то пальцем. Телефон пискнул. Готово. Вальдгард посмотрел на результат. Долго. Молча. — Отвратительная рожа, — вынес он вердикт. Он ещё раз посмотрел, будто надеясь, что изображение само исправится. Не исправилось. — Художники хотя бы старались, — проворчал он. Телефон он убрал обратно, так и не удалив картинку — сам не зная зачем. Может, из упрямства. Может, потому что это тоже была память, пусть и паршивая. Он встал, отряхнул крошки с ладоней и посмотрел на часы. Время шло. Скоро надо было двигаться дальше. — Ладно, — сказал он тихо. — Хватит развлечений. И пошёл прочь от пруда, оставляя уток и странную картинку в прошлом, которое, как оказалось, теперь можно было носить в кармане. Он закурил на ходу и пошёл дальше, не ускоряясь. До места было часа два пешком — как раз достаточно, чтобы не прийти к открытию и не торчать у входа, но и не опоздать. Время он чувствовал хорошо, почти физически. Клуб появился издалека. Помпезный, вычурный, будто его строил человек, который видел архитектуру только на картинках и решил сразу использовать всё. Колонны разных форм и эпох стояли вперемешку, не понимая, зачем они тут. По фасаду расползались бронзовые горгульи — существа, смысл которых Вальдгард не знал, но выглядели они как демоны, пережившие плохой вкус архитектора. — Пугают посетителей, наверное, — пробормотал он. Парковка была забита под завязку. Дорогие машины, вылизанные, блестящие, с одинаково самодовольным видом. Он ходил между рядами спокойно, не торопясь, будто просто искал, где оставить своё. Сигарета тлела, взгляд скользил по номерам, формам, линиям. И он увидел её. Длинное купе. Большое, тяжёлое. Двухцветное — сталь и бронза. ЗИЛ «Арес». Даже стоя на месте, машина выглядела так, будто готова рвануть вперёд и не спрашивать разрешения. Он обошёл её медленно, почти с уважением. Капот был ещё тёплым. — Значит, приехал недавно, — сказал он тихо. Владельца поблизости не было. Никакой суеты, никакой охраны рядом. Только машина, ночь, и клуб, который уже начинал жить своей шумной жизнью. Вальдгард запомнил место, ряд, угол обзора. Отметил пути отхода, камеры, тени. Докурил сигарету, затушил её подошвой и ещё раз посмотрел на купе. — Ну здравствуй, Гамар Айвазян, — подумал он. — Скоро познакомимся. И пошёл к входу, оставив машину ждать своего владельца. Рюкзачок он оставил у урны, в кустах, чуть в стороне от дорожки. Место было неприметное, но не глупое — туда не совались без нужды. Достал нож, проверил хват. Меч оставил там же, как и портупею. Сегодня он был лишним. Вряд ли кто-то полезет шарить по кустам возле клуба, где крутятся деньги и охрана. У входа работал фейс-контроль. Пара крепких охранников лениво отсекала поток — кого-то разворачивали без объяснений, кого-то пропускали, едва глянув. Вальдгарда окинули взглядом, задержались на лице, на фигуре, на том, как он держится. — Проходи, — сказал один из них, уже потеряв интерес. Внутри было жарко. Воздух плотный, тяжёлый, пах чем-то сладким, потом, алкоголем и ещё чем-то химическим, что он не смог сразу распознать. Пространство было большое, открытое, с приглушённым светом, диванами по периметру и баром, который сразу притягивал взгляд — как центр притяжения, где всегда кто-то есть. Он осмотрелся без спешки. Люди сидели, стояли, смеялись, переговаривались. Музыка была громкой, но не давящей. Здесь не кричали — здесь тонули в шуме. Вальдгард выбрал бар. Лучшее место для наблюдения. Заказал простой напиток, получил стакан, встал так, чтобы видеть вход, часть зала и коридор вглубь. Спиной к стойке, взгляд — наружу. — Базируемся здесь, — подумал он. Внутри всё снова стало спокойным и собранным. Он пил медленно, слушал, смотрел, запоминал. Теперь оставалось только дождаться, когда появится нужный человек. Странность накрыла не сразу. Даже не резко. Она просто… сложилась. После второго стакана виски Вальдгард поймал себя на ощущении, что в картине чего-то не хватает. Не звука, не запаха, не движения — элемента. Он медленно оглядел зал ещё раз, уже внимательнее, без ленивого скольжения взглядом. Мужчины. Много мужчин. Одинокие, парами, группами. Разные — ухоженные, небрежные, спортивные, грузные. Смеются, наклоняются друг к другу слишком близко, кладут руки на плечи, на спины. Бармен — мужчина. Официанты — мужчины. Танцпол — мужчины. Женщин не было. Вообще. Он нахмурился и отхлебнул виски, прокручивая в голове информацию, как деталь, которую забыли поставить на место. — Так… — пробормотал он едва слышно. — Гей… клуб… Слово всплыло снова. Он покрутил его мысленно, как незнакомый термин из чужого устава. Сопоставил факты. Отсутствие женщин. Избыточное количество мужчин. Манера поведения. Контекст. Пауза. — Ага, — сказал он сам себе. — Вот теперь понятно. Второй внутри отозвался сухо, почти с одобрением: Дедукция. Поздняя, но корректная. Вальдгард поморщился. — Спасибо, — мысленно ответил он. — Сам бы не догадался. Он снова осмотрелся, уже с новым пониманием. Картина встала на место. Ничего не изменилось физически, но смысл — да. Его это не смущало. Не злило. Скорее… удивляло, что он так долго не заметил очевидного. Он сделал ещё один глоток. — Ну что ж, — подумал он. — Мир шире, чем казался. Опять. И, отметив про себя, что Савир в очередной раз выбрал место не случайно, Вальдгард вернулся к наблюдению, теперь уже зная, где именно он находится — и почему цель должна появиться именно здесь. Специфичность контингента не мешала процессу. Виски оставался виски, горло — горлом, а вечер — вечером. Он пил медленно, не напиваясь, просто поддерживая нужный уровень фона, чтобы не выделяться из общей массы. Бармен оказался разговорчивым. Слишком. Он ставил стаканы чуть ближе, чем нужно, наклонялся, задерживал взгляд дольше нормы. Вальдгард это заметил, отметил и не стал придавать значения. Пусть думает что хочет — в этом месте это, вероятно, часть сервиса. — Долгий вечер? — сказал бармен, наливая ещё. — Похоже на то, — ответил Вальдгард нейтрально. — Ты тут впервые. Это было утверждение, не вопрос. — Да. Бармен усмехнулся. — Видно. Расслабься. Тут безопасно. Относительно, — подумал Вальдгард, но вслух ничего не сказал. Он пил и слушал, иногда отвечал коротко, иногда просто кивал. Глаза тем временем работали отдельно от разговора: вход, бар, танцпол, проходы, лестницы, лица. Цель пока не появлялась. Ни лысеющей макушки, ни характерной машины в движении камер он, разумеется, видеть не мог — но ожидал хотя бы знакомый силуэт. Пока — пусто. — Ты кого-то ждёшь? — спросил бармен, снова склоняясь ближе. — Возможно, — ответил Вальдгард. — Он любит опаздывать. Бармен хмыкнул, приняв это за обычный флирт. Вальдгард допил стакан, поставил его на стойку и остался на месте. Спешить было некуда. В таких местах люди приходят не к открытию и не вовремя — они приходят, когда им удобно. Он умел ждать. Бармен наклонился ближе и, понизив голос, сказал с той самой полуулыбкой, в которой было слишком много уверенности: — Если что… я могу успешно заменить того, кого ты ждёшь. Вальдгард посмотрел на него сбоку, спокойно, без раздражения. — Вряд ли, — ответил он. — Да и молод ты больно. Бармен фыркнул, не отступая. — Я люблю постарше, — сказал он с нажимом, будто это всё объясняло. Вальдгард на секунду задумался. Не над предложением — над тем, сколько неожиданных ответвлений может принять разговор, если дать ему пойти дальше. Вывод был прост. — Давай не будем развивать фантазию, — сказал он ровно. В этот момент в проходе мелькнула лысеющая голова. Та самая. С зачёсанными вперёд волосками, как на фото. Айвазян шёл не один — рядом с ним был молодой парень. Оба вспотевшие, расслабленные, слишком погружённые в своё, чтобы смотреть по сторонам. Они свернули в коридор с приглушённым светом. — Приватные комнаты, — тут же сообщил бармен, явно воодушевившись. — Похоже, твой вечер налаживается. Он улыбался так, будто сделал одолжение. Вальдгард молча положил на стойку деньги за виски, не пересчитывая. Встал. — Эй, красавчик… — начал бармен, но было уже поздно. — Иди к чёрту, — бросил он ему вполголоса, скорее от обиды, чем со злостью. Вальдгард не ответил. Он уже шёл. Взгляды цеплялись за него — оценивающие, любопытные, откровенные. Здесь это было нормально. Никто не останавливал, никто не спрашивал. Проход в приватные комнаты был открыт, как будто подразумевалось, что каждый знает, зачем он сюда идёт. Он шёл медленно, без спешки, прислушиваясь. Музыка глохла, становилась глухим фоном. Слышались голоса, смех, приглушённые звуки за дверями. Он считал шаги, двери, повороты. — Нашёлся, — подумал он. Теперь главное было не спугнуть. Живым. Аккуратно. И без лишних фантазий. Шум он услышал сразу — за одной из дверей. Голоса были возбуждённые, быстрые, кто-то говорил слишком громко, не заботясь о том, кто может услышать. Один голос выделялся — сипловатый, самодовольный. Вероятно, Айвазян. — Мне надо отойти, — сказал тот. — Перед процессом… ну, ты понял. Что именно за «процесс», Вальдгард разбираться не стал. Он просто встал сбоку от двери и стал ждать. Долго ждать не пришлось. Дверь приоткрылась, показалась лысеющая голова — и Вальдгард ударил. Кулаком, коротко, точно, в макушку. Не так, чтобы убить, но достаточно, чтобы в глазах потемнело. Голова дёрнулась назад, тело потеряло равновесие. Он вошёл следом, закрыл дверь ногой. Айвазян рухнул на диван, зашипел, попытался подняться, но Вальдгард уже сидел рядом. Нож появился в руке спокойно, без рывка. Холодное лезвие оказалось там, где сомнений обычно не остаётся. Лезвие упиралось в пах. Айвазян замер. Потом сделал осторожный вдох — и заговорил совсем другим тоном. — Эй… эй, послушай… давай спокойно… Вальдгард наклонился ближе. — Спокойно, ну как скажешь — сказал он негромко. Айвазян попытался было перейти в привычный режим — что-то сказать, наехать, изобразить важность. Но ощущение холодного металла быстро отбивало желание продолжать. Он начал причитать, сбивчиво, нервно, обещая всё что угодно. Парень, что был с ним, дёрнулся к двери, попытался сорваться с места. Вальдгард даже не встал. Просто пнул его в грудь — коротко, без замаха. Удар был точный. Парень отлетел назад и осел на пол, отключившись почти сразу. В комнате стало тише. Только дыхание Айвазьяна — частое, неровное. Вальдгард убрал нож ровно настолько, чтобы дать понять: это не конец, это начало разговора. — Ты пойдёшь со мной, — сказал он.. Пауза. — И если будешь умным, всё закончится быстрее, чем ты думаешь. Айвазян судорожно кивнул. Вальдгард встал, оглядел комнату, отметил выходы и прислушался. Пока никто не ломился. Значит, у них было немного времени. — Вставай, — сказал он. — И без глупостей. Гамар решил, что сейчас самое время проявить характер. Он дёрнулся резко, с неожиданной для своего рыхлого тела прытью, и заорал. Громко, визгливо, с надрывом — так, что у Вальдгарда внутри что-то неприятно щёлкнуло. — Как баба, — отметил он машинально. Раздражение накрыло мгновенно. Не ярость — хуже. Усталая злость от того, что люди снова и снова выбирают самый глупый вариант поведения. — Ну вот зачем… — процедил он. Он схватил Айвазьяна за плечо и швырнул в стену. Не в полную силу, но достаточно, чтобы выбить воздух из лёгких и сбить ориентацию. Тот ударился, захрипел, но тут же вцепился руками в металлический столбик ограждения, встроенный в интерьер комнаты, и попытался удержаться, как утопающий за корягу. — Я же сказал — спокойно, — сказал Вальдгард сквозь зубы. — Мне тебя убивать нельзя. И кости ломать тоже нельзя. Он фыркнул. — Придётся нежно. Айвазян продолжал орать, уже бессвязно, больше от паники, чем от осмысленного протеста. Вальдгард выругался, шагнул вперёд и снова схватил его — на этот раз без церемоний. Свалил на пол, придавил коленом, контролируя вес, чтобы не покалечить. Свободной рукой достал моток клейкой ленты. — Замечательная штука, — пробормотал он почти с теплотой. Айвазян извивался, пытался брыкаться, но физически не мог ничего противопоставить. Слишком разная весовая категория. Слишком разный опыт. Вальдгард работал быстро: руки, ноги, корпус. Лента ложилась слоями, надёжно, без спешки, но и без пауз. Айвазян дёргался всё слабее, дыхание сбивалось. В дверь заглянула пара гостей. Они окинули взглядом сцену: полураздетый мужчина на полу, другой — сверху, уверенный, сосредоточенный. — О… — протянул один из них с понимающей улыбкой. — Ролевая. — Жёсткая, — хмыкнул второй. Они закрыли дверь, аккуратно, даже с уважением. Айвазян попытался что-то сказать, но Вальдгард заткнул его на полуслове, плотно заклеив рот. — Вот так лучше, — сказал он спокойно. — Теперь можно поговорить. Пауза. — Когда выйдем отсюда. Он оглядел комнату, прислушался. Шума не прибавилось. Значит, время у них ещё было. — Люди, — тихо сказал он сам себе. — Почему вы никогда не хотите по-хорошему. Он действовал без суеты. Подхватил вещи Гамара, закинул их на одно плечо, на другое — самого Гамара. Тело извивалось, слабо и бесполезно, но это было привычно. Так носят мешки — если мешки вдруг решают протестовать. Он пошёл к аварийному выходу. Такие он всегда отмечал заранее, ещё до того, как они становились нужны. Дверь была закрыта, но это не вызвало ни удивления, ни раздражения. Короткое усилие, правильный угол — и замок сдался без лишнего шума. Пожарная лестница скрипнула, но выдержала. Он спускался спокойно, считая пролёты, контролируя вес. Ночь снаружи была прохладной и пустой. Внизу — парковка, всё ещё забитая машинами, но без лишних глаз. Он уложил Гамара за машиной, аккуратно, так, чтобы не было видно с прохода. Тот что-то мычал, дёргался, но сил уже не хватало. Вальдгард оставил его на минуту и сходил к урне, где лежали его вещи. Забрал сумку, проверил содержимое — всё на месте. Вернувшись, он присел рядом и аккуратно снял ленту с рта Гамара. — Где ключи? — спросил он спокойно. В ответ посыпались угрозы. Бессвязные, истеричные, с упоминанием каких-то имён, денег и последствий. Вальдгард вздохнул и коротко стукнул его по лбу — не сильно, но достаточно, чтобы сбить поток слов. — Где ключи? — повторил он. Новая порция угроз. Громче. Глупее. Второй удар был таким же коротким и точным. — Я спрашиваю в последний раз, — сказал он без нажима. Третий ответ был ещё хуже прежних. Третий удар — чуть сильнее, но всё ещё в рамках допустимого. Гамар захныкал, дыхание сбилось, голос стал выше. — В… в кармане… — выдавил он. — Брюк… слева… — Вот видишь, — сказал Вальдгард почти примирительно. — Можем же разговаривать. Он достал ключи сам, проверил, убрал в карман и снова заклеил Гамару рот. — Дальше будет проще, — сказал он, поднимаясь. — Если будешь умным. Он посмотрел на ЗИЛ «Арес», тёмный, массивный, всё ещё тёплый. — Поехали, — добавил он, уже открывая дверь. Гамара он закинул в багажник без церемоний. Тело глухо ударилось о ковёр, лента хрустнула. Багажник закрылся мягко, почти деликатно — машина явно была не из тех, что хлопают дверями. Вальдгард сел в салон. Внутри было… богато. Дерево тёплых тонов, толстая кожа сидений, вставки, которые на ощупь напоминали кость — или очень хорошую имитацию. Всё подогнано, всё на своём месте. Машина ожила тихим, злым рыком, больше похожим на предупреждение, чем на приветствие. Сиденье само нагрелось. — Приятно, — пробормотал он, устраиваясь. — Сесть жопой на тёплое. Дверь закрылась с глухим «тум». Он достал телефон. — Да, — ответил Савир почти сразу, будто ждал. — Придурка я поймал, — сказал Вальдгард без вступлений. — Живой. Шумел, но теперь вежливый. Куда везти? Савир усмехнулся — это было слышно даже по голосу. — Отлично. Вези в зону терминалов. Старые грузовые, восточный сектор. Он продиктовал адрес: Терминал Е-17, Док-Роуд, Портленд-Ист. — Там тебя встретят. — Понял, — ответил Вальдгард и отключился. Он на секунду замер, глядя на панель. Потом прикинул маршрут. Город, развязки, время — всё сложилось быстро. Второй уже всё посчитал. Сорок минут. Без пробок —тридцать пять. Камеры — объезд. Вальдгард кивнул сам себе, включил передачу и вывел ЗИЛ с парковки. Машина пошла мягко, уверенно, как зверь, знающий дорогу. — Ну что, — сказал он, трогаясь. — Поехали, Гамар. Из багажника донеслось глухое мычание. — Тихо, — добавил он. — Уже почти приехали. Из багажника донёсся вознёй, потом — резкий вдох, и следом поток слов. Гамар всё-таки умудрился содрать скотч. — Ты вообще понимаешь, кого взял, урод?! — заорал он, захлёбываясь. — Да тебя сотрут, сука! У меня связи, деньги, люди! Тебе конец, слышишь?! Конец, блядь! Вальдгард поморщился. — Голос прорезался, — отметил он вслух. — Значит, жить хочешь. Ответом был новый шквал мата, угроз, имён, которые ничего ему не говорили, и обещаний такой кары, что даже фантазии не хватало представить, как именно это должно выглядеть. Точнее Арес ехал сам. Управление у «Ареса» было мягкое, почти излишне вежливое. Машина будто сама подсказывала, куда и как крутить, но он всё равно чувствовал, что ещё не до конца её понимает. Повороты выходили чуть шире, чем хотелось бы, ускорение — резче, чем планировалось. Он ехал правильно, но не идеально. — Руки не те, — буркнул он. — Или эпоха. Второй внутри подсказывал коротко, почти раздражённо: Чуть раньше. Плавнее. Не дёргай. — Я стараюсь, — ответил Вальдгард сквозь зубы. Гамар продолжал орать из багажника, уже сипло, с надрывом: — Открой, тварь! Ты ещё пожалеешь! Я тебя сгною! Ты знаешь, кто я такой?! — Знаю, — спокойно сказал Вальдгард, не повышая голоса. — Ты мой заказ. Он вырулил на прямую, дал машине чуть больше хода. Двигатель отозвался глубоким, довольным рыком. Большой зверь шёл уверенно, тяжело, но послушно. Этот звук ему нравился. В нём не было истерики — только сила и сдержанность. — Хорошая машина, — сказал он, скорее себе. — Понимает, чего от неё хотят. Из багажника донёсся удар — Гамар, видимо, пнул что попалось. — Заткнись, — добавил Вальдгард уже без раздражения. — Ещё полчаса. Потерпи. Пауза. — И совет: трать дыхание экономно. Оно тебе ещё понадобится. Он смотрел на дорогу, на огни города, скользящие по лакированному капоту, и вёл машину дальше, пока ночь окончательно не приняла их обоих. Район был мёртвый. Терминалы — бетон, ржавчина, редкие фонари, от которых света больше психологического, чем полезного. Один ангар горел изнутри — жёлтым, рабочим светом. Вальдгард заехал прямо внутрь, поставил ЗИЛ ровно. Тишина после рыка показалась почти оглушающей. Он вышел. Савир был там лично. Стоял чуть в стороне, в пальто, с бокалом в руке, будто это не промзона, а веранда ресторана. Рядом — фургон, и его люди. Марат сразу бросался в глаза — руки в карманах, поза расслабленная, взгляд цепкий. Бригада — молчаливая, готовая. Вальдгард открыл багажник. Гамар вопил — красный, взмокший, перекошенный. Он орал, матерился, обещал ад и апокалипсис, когда его «люди узнают». Вальдгард вытащил его, как мешок, и бросил на бетон. — Груз доставлен, — сказал он. Савир был в восторге. Чистом, театральном. — Браво! — всплеснул он руками. — Просто браво, Гамар, посмотри на себя! Вот это вечер, а? Он присел рядом, будто собирался утешать. — Ты же хотел внимания? — продолжал Савир, улыбаясь. — Вот, смотри, сколько людей собралось ради тебя. Гамар попытался что-то сказать, но слова утонули в истерике. — Тихо-тихо, — Савир поднял палец. — Не порти момент. Марат уже был рядом. Он молча накинул на Гамара мешок и, вместе с ещё одним, затолкал того в фургон. Дверь захлопнулась. Вопли стали глухими, потом — почти неслышными. Савир проводил фургон взглядом, потом повернулся к ЗИЛу. Он обошёл машину медленно, с явным удовольствием. Провёл ладонью по крылу, по капоту, по линии двери. — Красавец, — сказал он искренне. — Прямо произведение искусства. Он посмотрел на Вальдгарда. — Ты, кстати, аккуратно ехал. Ценю. Вальдгард пожал плечами. — Рычит приятно, — сказал он. — Как большой зверь. Савир рассмеялся. — Рад, что ты оценил. Он подошёл ближе, уже без публики, без игры. — Ну? — спросил он. — Теперь ты понял мою шутку про гей-клуб? Вальдгард кивнул. — Теперь понял, — сказал он. — Запоздало, но понял. — Ничего, — Савир довольно улыбнулся. — Главное — результат. В целом, все в выигрыше. Он сделал паузу, будто между прочим. — Машина — твоя, — сказал он. — Подарок. Через день. Мои ребята сделают новые документы, перебьют VIN, всё чисто. Как будто ты её купил. Вальдгард посмотрел на ЗИЛ, потом на Савира. — Щедро, — сказал он. — Ты того стоишь, — ответил Савир спокойно. — К тому же… — он прищурился, — мне нравится вкладываться в перспективных людей. Он протянул руку. — Отдохни. Завтра я пришлю адрес. Лия Томпсон. Как договаривались. Вальдгард пожал руку. Коротко, без лишнего. — Тогда до связи, — сказал он. Он вышел из складских зон пешком. Асфальт под ногами был неровный, старый, город здесь дышал иначе — без витрин и неона. Где-то сбоку прогрохотал трамвай, тяжёлый, ночной, почти пустой. Звук ушёл вдаль, оставив после себя дрожь в воздухе. Час был поздний, людей на улицах — считаные единицы, в основном такие же, как он: те, кому некуда спешить или кто просто не спит. Он шёл, засунув руки в карманы, когда услышал голос. Громкий, надсадный, с надрывом, будто человек спорил не с толпой, а с самим миром. — …и грядёт он! Грядёт антихрист! — вещал мужчина. — И падут города, и обмануты будут многие! И лишь покаяние спасёт вас! Вальдгард остановился. — Ночь, — подумал он. — И правда началась интересно. Почему бы не послушать. В углу зрения мелькнули цифры: 2.43. Проповедник стоял под тусклым фонарём. Оборванец, худой, с редкими волосами на голове, собранными в крысиный хвост. Лицо дёрганое, глаза блестят слишком живо. Одежда — слоями, не по сезону, будто собирал её годами. Вокруг него толпилось человека четыре — такие же, как он: оборванные, усталые, с пустыми или, наоборот, слишком горящими взглядами. — Вы думаете, это сказки! — кричал он. — Но знаки уже здесь! Машины думают за вас! Железо в телах! Ложные боги из стекла и света! Вальдгард усмехнулся краем рта. — Железо в телах… — пробормотал он. — С этим ты, приятель, не промахнулся. Он встал чуть в стороне, не подходя близко. Слушал. Не из веры — из любопытства. В его мире тоже были такие. Всегда находились люди, которые чувствовали, что что-то идёт не так, но не могли толком объяснить — и потому объясняли как умели. Проповедник размахивал руками, словно отмахивался от невидимых существ. — Покайтесь! Пока не поздно! Пока не пришёл конец! Один из слушателей закивал, другой бормотал что-то себе под нос. Третий просто стоял, грея руки о стакан с дешёвым пойлом. Вальдгард смотрел на них и думал, что конец света — это понятие удивительно растяжимое. Для кого-то он начинается с падения королевства. Для кого-то — с пустого холодильника. А для кого-то — просто с того, что мир перестаёт быть понятным. — Антихрист, — тихо сказал он сам себе. — У вас тут богатая фантазия. Он не ушёл. Вальдгард остался стоять в тени, слушая, и именно это, похоже, и привлекло внимание проповедника. Тот вдруг сбился, прищурился, будто наконец разглядел в толпе что-то по-настоящему важное. Его палец дёрнулся и вытянулся в сторону Вальдгарда. — А вот он! — выкрикнул проповедник, почти с торжеством. — Видите?! Знак зверя уже среди нас! Паства — четверо оборванцев — повернула головы. Взгляды скользнули по Вальдгарду: по фигуре, по осанке, по лицу, которое слишком спокойно смотрело на весь этот балаган. — Металл в теле! — завыл проповедник. — Железо вместо плоти! — Души нет! — продолжал он, входя во вкус. — Пустота! Служба князю тьмы, пусть сам того и не понимает! Он шумно втянул носом воздух. — От него пахнет мертвецами! Холодом могилы! Кровью! Один из слушателей благоговейно кивнул. Другой прошептал что-то вроде «я же говорил». Третий просто уставился, открыв рот. Вальдгард стоял спокойно. Даже с интересом. — Металл… — тихо повторил он. — С этим, допустим, частично соглашусь. Он задумался. Тонкости их верований он так и не осилил — теологию читал, но без энтузиазма. Да, он был не совсем из мяса. Но выбирал ли он это? Вряд ли. Его вообще никто не спрашивал. Второй внутри отозвался сразу, сухо: Нерационально. Метафизический бред. Логических связей нет. — Полностью согласен, — мысленно ответил Вальдгард. Проповедник тем временем распалялся всё сильнее: — Ты ходишь среди людей, но ты не человек! Ты предвестник! Ты… — Слушай, — перебил его Вальдгард неожиданно вежливо. Проповедник осёкся, явно не привыкший, чтобы его перебивали. — Что? — выдохнул он. — У меня вопрос, — сказал Вальдгард и сделал шаг ближе. — Очень важный. Паства затаила дыхание. — Вот вы говорите — князь тьмы, — продолжил он. — Это должность или титул? Он избираемый или наследственный? Проповедник моргнул. — Чего?.. — Ну иерархия, — пояснил Вальдгард терпеливо. — Есть ли у него подчинённые? Канцелярия? Архивы? Просто если я ему служу, хотелось бы понимать структуру управления. Один из оборванцев нервно хихикнул. Другой толкнул его локтем. — Ты издеваешься, придурок! — взвизгнул проповедник. — Ни в коем случае, — покачал головой Вальдгард. — Я просто уточняю. Он задумался и добавил: — И ещё. Если у меня нет души, то чем именно я должен каяться? Отсутствием или фактом? Проповедник открыл рот, закрыл, снова открыл. — Ты… ты искушаешь! — выдавил он. — Нет, — спокойно ответил Вальдгард. — Я спрашиваю. Второй внутри заметил: Абсурдность диалога достигла пика. — Знаю, — подумал Вальдгард. — Но это забавно. Паства переглядывалась. Кто-то начал сомневаться, кто-то — злиться. Проповедник терял контроль над сценой, и это было видно: слова путались, пафос спадал, а вместо пророческого гнева проступала обычная человеческая растерянность. — Покайся и уйди! — наконец выкрикнул он, отчаянно. — Уйди от нас, железный слуга тьмы! Вальдгард кивнул. — Ладно, — сказал он. — Но если всё-таки встретите своего князя… передайте, что у него плохая кадровая политика. Он развернулся и пошёл прочь, оставляя за спиной ошарашенные лица, погасший пафос и человека, который вдруг понял, что мир куда сложнее, чем его крики под фонарём. Вальдгард пошёл дальше тем же шагом, не ускоряясь и не замедляясь. Променад он решил не прерывать — настроение было подходящее. Ночь, пустые улицы, редкий свет фонарей. Самое время поговорить с умным человеком. То есть с собой. — Забавно, — начал он вслух негромко. — Они всё делят на чёрное и белое. Свет и тьму. Добро и зло. Будто это упрощает. Вторая мысль ответила сразу, без интонаций, как всегда: Дихотомия упрощает принятие решений. Удобна для управления массами. — Или для оправдания собственной лени, — добавил Вальдгард. — Если мир чёрно-белый, думать не надо. Выбрал сторону — и живи. Или ненавидь, — сухо уточнил второй. — Ненависть снижает когнитивную нагрузку. Он усмехнулся. — В моём мире тоже любили простые ответы. Только называли их иначе. Пантеон, судьба, воля богов. Удобно. Не ты ошибся — так было предначертано. Ответственность перераспределяется, — согласился второй. — Индивид сохраняет психологическую целостность. — А если не делить? — спросил Вальдгард, будто проверяя мысль на вкус. — Если принять, что всё серое, сложное, противоречивое? Тогда придётся признать собственное участие в последствиях, — ответил второй. — Это дискомфорт Он кивнул, проходя мимо витрины, где отражение его фигуры на секунду распалось на свет и тень. — Вот он говорил про отсутствие души, — продолжил он. — Смешно. Душа у них — тоже чёрный ящик. Никто не знает, что это, но все уверены, что она есть. Или нет. Понятие нефальсифицируемо, — заметил второй. — Следовательно, удобно для манипуляции. — Ты сегодня особенно циничен. Я всегда такой, — ответил второй. — Ты просто чаще меня слышишь. Вальдгард замолчал на несколько шагов, прислушиваясь к собственным шагам. — Знаешь, — сказал он наконец, — иногда мне кажется, что чёрное и белое — это просто костыли. Для слабых. Для тех, кто боится признать, что мир не заботится о морали. Мораль — локальный социальный протокол, — ответил второй. — Меняется от среды. От эпохи. От выгоды. — А я? — спросил Вальдгард. — Я кто тогда? По их меркам. Ты — аномалия, — сказал второй без паузы. — И потому пугаешь. Он усмехнулся снова, без радости, но и без горечи. — Знаешь, что самое смешное? — добавил он. — Я не считаю себя ни хорошим, ни плохим. Я просто делаю то, что считаю нужным. Это и есть причина, по которой тебя нельзя вписать в их схемы, — ответил второй. — Системы не любят тех, кто не требует оправданий. Вальдгард вдохнул ночной воздух, холодный и честный. — Значит, пусть дальше делят, — сказал он. — На свет и тьму. На своих и чужих. Он пожал плечами. — Мне и в сером нормально. Он шёл дальше, ведя диалог, который был куда честнее любых проповедей, и ночь слушала его молча. Заведение было простое до предела. Дешёвая еда, яркий свет, липкий пол, стойка, за которой усталые люди механически собирали заказы. Запах — жир, соль, жареное мясо. Именно то, что он ценил. Огромный калораж. То, что для обычных людей было прямой дорогой к ожирению и болезням, для него было топливом. Он заказал много. Без стеснения. Порции побольше, добавки, ещё и ещё. Девушка на кассе посмотрела на него с сомнением, но промолчала. Деньги были настоящие — этого хватало. Он сел за столик. Стул протестующе затрещал под его весом. — Ну конечно, — пробормотал он. — Зараза. Стул не выдержал. Он выругался сквозь зубы, поднялся, взял рядом стоящий ящик из-под напитков и уселся на него. Тот выдержал. Надёжно. С чувством выполненного долга. — Вот так лучше. Он начал есть. Медленно, но основательно. Мясо, соус, хлеб, жареное — всё уходило внутрь, как в топку. Тело отзывалось теплом, равномерным, правильным. Это было хорошо. Правильно. И параллельно он говорил. — Забавно, — сказал он вслух, жуя. — будто нас двое. Нас не двое, — ответил второй голос спокойно. — А ощущение такое, будто спорю сам с собой. Ты всегда спорил сам с собой. Просто раньше не замечал. Он хмыкнул. — Тогда кто говорит сейчас? Я или не я? Ты. — А ты? Тоже ты. Он замолчал на пару секунд, пережёвывая. Пара поваров за стойкой бросили на него короткие взгляды. Один нахмурился. — Значит, не «мы», — продолжил он. — И не «они». Нет. — Тогда что за разделение? Функциональное, — ответил второй. — Один анализирует. Другой переживает. Но субъект один. Он кивнул, будто это что-то окончательно расставило по местам. — Я — это я, — сказал он. — Даже если думаю по-разному. Да. — И решения мои? Твои. — И вина? Твоя. Он усмехнулся. — Удобно было бы сказать, что это не я. Что это кто-то другой. Голем. Удобно, — согласился второй. — Но ложно. Он снова ел, не торопясь, чувствуя, как еда делает своё дело. Тело наполнялось, становилось устойчивым, цельным. — Значит, — сказал он наконец, — я не «мы». Я — один. Да. — Хорошо, — сказал Вальдгард. — Мне этого достаточно. Он доел, не обращая внимания на то, как один из поваров покачал головой, явно решив, что клиент странный. Возможно, так и было. Вальдгард вытер руки, поднялся, оставив ящик на месте. Ночь ещё не закончилась. И разговор с собой — тоже. Он пошёл дальше, закурив на ходу. Носком ботинка пнул пустую пивную банку — та с глухим звоном улетела по асфальту, отскочила от бордюра и исчезла в тени. Город принял этот звук равнодушно. — Я помню, — сказал он вслух. — Всё больше. Ты не «всё больше» помнишь, — ответил второй спокойно. — Ты просто перестаёшь избегать. — Избегать чего? Связей между фрагментами. Он сделал затяжку, выдохнул дым. — Я помню места. Лица. Имена. Иногда — ощущения. Запахи. Камень под пальцами. Кровь. Огонь. Он помолчал. — И чем дальше, тем больше вопросов. Это ожидаемо, — отозвался второй. — Восстановление контекста всегда порождает вопросы. — Я не отсюда, — сказал Вальдгард. — Это не моя родина. Не мой мир. Он усмехнулся криво. — И это, знаешь ли, очевидно. Очевидно, — подтвердил второй. — Среда не совпадает с исходной. — Тогда как я здесь оказался? Данных недостаточно. — Удобный ответ. Корректный, — уточнил второй. Он снова пнул камешек, но тот далеко не улетел. — Я помню войну, — продолжил он. — Помню службу. Помню людей, которых больше нет. Помню, кем я был. Он задумался. — Но не помню перехода. Не помню «между». Переходы часто вытесняются, — сказал второй. — Особенно травматичные. — Значит, было больно. С высокой вероятностью. Он кивнул сам себе. — И всё же… — Вальдгард замедлил шаг. — Чем больше я вспоминаю, тем меньше понимаю, зачем я здесь. Не «почему» — это потом. А «зачем». Целеполагание отсутствует, — ответил второй. — Следовательно, ты его ищешь. — Или придумываю. Любая цель — конструкт, — заметил второй. — Вопрос в том, кто его собирает. Он остановился под фонарём, посмотрел на свои руки — живые и не совсем, знакомые и чужие одновременно. — Я помню прошлое, — сказал он. — Но оно не даёт инструкции к настоящему. Прошлое редко даёт инструкции, — ответил второй. — Оно даёт ограничения. — А я их не люблю. Ты никогда их не любил. Он усмехнулся — на этот раз почти тепло. — Значит, буду идти дальше, — сказал он. — Пока вопросы не станут ответами. Или пока не закончатся дороги. Логично, — сказал второй. — И, что важно, последовательно. Вальдгард затушил сигарету и пошёл дальше по ночному городу, который не был его домом — но пока был единственным местом, где он мог идти вперёд. Он вломился в подъезд старого дома без колебаний. Дверь поддалась с сухим треском, будто и не возражала. Внутри было тепло, но влажно. Сырость тут жила давно, въелась в стены, в ступени, в запах. Туманы и эта влага его бесили — не ярко, не вспышкой, а глухо. Что-то в памяти отзывалось неприятно, как старый шрам, который ноет на перемену погоды. Подъезд был старый, переживший несколько эпох без капитального ремонта. Краска на стенах вздулась, перила были затёрты до металла, лампочка под потолком светила тускло, но стабильно. Этого хватало. Он сел на кусок картона у стены. Сел правильно, как учили когда-то: ноги под себя, спина ровная, плечи расслаблены. Не поза для отдыха — поза для сохранения себя. Он закрыл глаза. Дыхание выровнялось само. В этом состоянии память пришла не рывком, а медленно, почти вежливо. Всплыло прозвище. Зверь Севера. Он не вздрогнул. Просто принял. Теперь он вспоминал, почему его так называли. Без истерики, без боли. Медитативное состояние приглушало живую часть тела, позволяя смотреть на прошлое так, как смотрят на карту: без эмоций, но с пониманием масштаба. Кампании были безжалостными. Северные марши, выжженные земли, города, которые переставали существовать. Геноцид — слово из этого мира, но суть та же. Целые народы, признанные «враждебными короне». Военные преступления, которые тогда назывались иначе: необходимыми мерами, стратегической очисткой, волей короля. Он выполнял приказы.И выполнял их хорошо. Народ его ценил. Он помнил парады — холодный камень под сапогами, знамёна, крики, лица. Люди смотрели на него снизу вверх, с восхищением, с благодарностью. Для них он был защитником, героем, символом силы короны. Никто не видел того, что оставалось за пределами городских стен. Или не хотел видеть. — Сколько мне тогда было… — пробормотал он. Мысль крутилась, не находя числа, пока вдруг не сложилась сама. Четыреста двадцать два. Он открыл глаза. — Значит, сейчас… — он прикинул, почти автоматически. — Около четырёхсот пятидесяти. Осознание накрыло не паникой, а тяжёлым, ровным давлением. Как если бы на плечи легло нечто массивное и древнее. Он был стар. Не по ощущениям тела — оно давно перестало быть мерилом. Стар по времени. По количеству прожитых лет, пережитых эпох, сменившихся королей, войн, идей. Стар настолько, что большинство людей, которых он встречал, были для него мгновениями. Диалог исчез. Это был уже не разговор, а монолог. Тихий, внутренний. — Я слишком долго живу, — сказал он в пустоту подъезда. — Или слишком упрямо. Ответа не было. Да и не требовалось. Он сидел спокойно, с ровной спиной, среди облупленных стен чужого города, в чужом мире, и принимал факт своего возраста не как проклятие и не как дар, а как данность. Зверь Севера был жив. И, что хуже всего, всё ещё шёл дальше. Что-то ныло на задворках сознания. Не остро, не как рана — скорее как старая трещина в камне, о которой забываешь, пока не пойдёт дождь. — Эйрик… — произнёс он вслух, и имя повисло в подъезде. Вальдгард любил его. В детстве сын любил его так, как умеют только дети: без условий, без оговорок, с восторгом. Эйрик смотрел на него, повторял движения, пытался быть похожим. А потом вырос. И возненавидел уже он. Не сразу. Постепенно. За мягкость. За упрямство иного рода. За то, что сын не хотел быть тем, кем должен был. — Я хотел вырастить воина, — сказал Вальдгард тихо, будто оправдываясь. — А ты хотел петь. Память ответила сама, без усилия. Он увидел лютню. Новую, ещё пахнущую деревом и смолой. Купленную матерью — Линнет всегда знала, чего хочет сын. Эйрик держал её осторожно, как живое. А он… он сорвался. Слова были жёсткие, крик — громкий. Руки — быстрые. Лютня треснула, когда он ударил. Не специально, но с той силой, которая не оставляет шансов. — Я сломал её, — сказал он. — Твою лютню. Он помнил, как Эйрик смотрел. Не плакал. Просто смотрел. Так смотрят, когда что-то внутри уже надломилось, но ещё не упало. — Я орал, — продолжил Вальдгард, уже почти шёпотом. — Пытался переделать. Как металл. Как рекрута. Он вспомнил ссоры с Линнет. Долгие, тяжёлые. Она говорила, что он убивает в сыне то, что делает его живым. Он отвечал, что мир убьёт это ещё быстрее. Они были правы оба — и именно поэтому не могли договориться. — Руку я никогда не поднимал, — сказал он, словно это что-то меняло. — Ни на тебя. Ни на неё. Тишина подъезда приняла это без оценки. Он сидел, ровно держа спину, и впервые за долгое время не пытался оправдать себя до конца. Не списывал на корону. На долг. На эпоху. Он просто смотрел на факт. — Я хотел сделать тебя сильным, — сказал он в пустоту. — А сделал… чужим. Имя Эйрика больше не резало. Оно стало тяжёлым, но ровным, как камень, который наконец перестал падать и просто лежит на дне. Он закрыл глаза и позволил этой мысли быть. Без борьбы. Без приказов. Иногда самое трудное — не простить. А признать, что ты и правда сломал то, что хотел защитить. Гидравлика начала набирать давление без команды. Сначала — фоном. Потом настойчиво. Внутреннее поле зрения зашумело, поверх реальности легли предупреждения, сухие, машинные, лишённые сочувствия: ⚠ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: рост внутреннего давления ⚠ ТЕМПЕРАТУРА ЯДРА: +17% от нормы ⚠ НЕСООТВЕТСТВИЕ НАГРУЗКИ: когнитивный контур ⚠ РЕЖИМ СТАБИЛИЗАЦИИ: неудача ⚠ РЕКОМЕНДАЦИЯ: прекращение активности / отключение воспоминаний Он их видел. И игнорировал. Разум был перегружен. Не одной мыслью — кластером. Целым массивом, который прорвался сразу, без очереди, без фильтров. Линнет. Сын уже уехал в Аргот. Повзрослевший, упрямый, злой. Уехал учиться тому, что сам выбрал. Музыке, искусству, ремеслу, где не убивают. Разругался с ними. С ним — окончательно. С матерью — больно, но мягче. Он хлопнул дверью, и эта дверь больше не открывалась. А он… он просто жил дальше. Как умел. И Линнет жила с ним. Любовь у них была не горячая. Не юношеская, не слепая. А тёплая. Взрослая. Осознанная. Та, что возникает, когда люди уже знают, кем они являются — и всё равно выбирают друг друга. Она видела его раненым. Видела слабым. Видела тогда, когда он принимал наркотики, чтобы заглушить боль и не сойти с ума. Она вытаскивала его. Не словами — присутствием. Рядом. Всегда рядом. Она спасла его. По-настоящему. Когда-то. А потом её не стало. Озеро. Проклятое, тихое озеро. Песок у берега — обманчиво плотный. Ветер — внезапный. Она просто гуляла. Обычный день. Он даже не пошёл с ней — был занят, устал, отложил на потом. Когда ему сообщили, он бежал. Он помнил это не как движение — как разрыв пространства. Он сканировал воду, не останавливаясь, вбив руку в берег, пальцы ушли в землю по запястье. Магия рвалась наружу без формы, без контроля. Он нашёл тело. И что-то внутри него оборвалось. Ярость и боль сплелись так плотно, что перестали быть разными. Он тащил породу дна вверх — не руками, волей. Камни вырывались, скрипели, ломались, всплывали. Озеро сопротивлялось, но проигрывало. Камень за камнем, пласт за пластом — вал вырос через воду, как шрам. Она лежала там. Мёртвая. Он нёс её на руках. Молча. Слёзы текли сами, без всхлипов, без звуков. Он не кричал. Он никогда не кричал, когда было по-настоящему больно. Могилу он копал сам. Рядом с озером. Без помощи. Без свидетелей. Земля была тяжёлая, влажная. Камень он отколол рукой — тем самым, что ещё помнил тепло её кожи. Надгробие было простым. Но вечным. Пока память проживала это снова, система больше не справлялась. ⚠ ПЕРЕГРЕВ: критический ⚠ КОНТУР СОЗНАНИЯ: рассинхронизация ⚠ ГИДРАВЛИЧЕСКОЕ ДАВЛЕНИЕ: превышение ⚠ РЕЖИМ АВАРИЙНОГО СБРОСА: невозможен ⚠ РИСК: утрата контроля Сознание трещало. Он больше не сидел в подъезде. Он был там. У воды. У камня. С телом на руках. Система грелась, сбоила, выходила за пределы допустимых режимов, но он не останавливался. Не мог. Кластер не закрывался. Память не отпускала. Это было ещё не пробуждение. Это было погружение. И дальше действительно будет хуже. В реальности всё произошло иначе. Гораздо хуже. На первом этаже дома шла вечеринка. Громкая, липкая от алкоголя и пота. Музыка била басами в стены, бутылки катались по полу, смех был истеричным, слишком громким — таким, каким смеются, когда не хотят думать. Молодёжь кутилa, теряя ночь без остатка. Дверь распахнулась, и в коридор, шатаясь, вывалились парень с девкой. Пьяные, разгорячённые, довольные собой. — Смотри, блядь, — заржал парень, тыча пальцем. — Бомж сидит. Ща я его… Он даже не успел закончить. Для них это был бомж — массивная фигура на картоне, неподвижная, с закрытыми глазами. Старый, странный, пахнущий сыростью подъезда. Безопасный. На самом деле перед ними сидел киберпсих, отключившийся от настоящего и варящийся в памяти, перегретый до предела. Парень сделал шаг. Реакция была мгновенной и нечеловеческой. Удар — сухой, глухой. Тело парня впечаталось в стену с таким звуком, будто сломали мебель. Кости не выдержали. Он даже не успел закричать — только выдохнул воздух вместе с кровью. Девка завопила. Жар от фигуры ударил волной. Не метафора — настоящий, физический жар, как от раскалённого металла. Она бросилась бежать, но её схватили. Крик оборвался резко, неестественно, будто выключили звук. Дверь квартиры распахнулась. Вальдгард вошёл внутрь. С точки зрения тех, кто был там, это выглядело как вторжение чего-то неправильного. Свет мигал — лампы не выдерживали скачков, превращаясь в стробоскоп. Музыка продолжала играть, нелепо, абсурдно, будто не замечая происходящего. — Ты кто такой, блядь?! — крикнул кто-то. — Вали нахуй! — закричал другой, швыряя бутылку. Предметы летели. Кто-то смеялся, думая, что это розыгрыш. Кто-то матерился. Никто не понял сразу. Меч вышел из ножен почти беззвучно. Дальше — разрыв восприятия. Для них он двигался слишком быстро. Не как человек. Не как боец. Как сбой. Как ошибка в реальности. Вспышки света выхватывали отдельные кадры: рука, клинок, лицо, искажённое страхом. Кровь на стене. Кровь на потолке. Кровь в воздухе. Кто-то упал, споткнувшись о чужую ногу — нога осталась лежать. Кто-то попытался спрятаться в ванной, захлопнуть дверь — дверь не помогла. Крики превращались в хрипы. Музыка наконец захлебнулась, оборвавшись визгом колонок. Он не говорил. Не рычал. Не кричал. Он работал. Очнулся он внезапно. Просто — пришёл в себя. Стоял посреди комнаты, тяжело дыша. От него всё ещё валил жар. В глазах — остаточный шум, ошибки, медленно гаснущие предупреждения. Меч был в руке. Вокруг лежали тела. Много. Некоторые ещё двигались — судорожно, бессмысленно. Хрипы, бульканье, влажные звуки дыхания через кровь. Части тел были там, где не должны быть. Всё было красным, скользким, поломанным. Свет снова стал ровным. И в этот момент пришло понимание. Он сделал это. Не на войне. Не по приказу. Не ради короны. Не ради выживания. Просто потому, что перегрелся. Потому что память прорвала плотину. Потому что система не выдержала. Глаза выживших — тех, кто ещё был в сознании, — смотрели на него. В них не было ненависти. Только первобытный, чистый ужас. Такой, каким смотрят на стихийное бедствие, а не на человека. Амели сидела на диване, поджав ноги, с пластиковым стаканом в руке. Коктейль был сладкий и слишком холодный — язык немел, и это почему-то казалось смешным. Музыка била ровно, привычно, басом в грудь. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то спорил у стола, кто-то танцевал, задевая плечами. Обычная ночь. Ничего особенного. Она как раз подумала, что устала, что, может, пора домой, когда всё пошло не так. Сначала был звук. Не крик — удар. Глухой, как если бы уронили шкаф. Музыка на секунду не остановилась, и это было самым странным: она продолжала играть, будто ничего не произошло. Потом дверь распахнулась. Он вошёл. Амели не смогла бы потом описать его нормально. Не рост, не одежду — ничего. Она запомнила лицо. Или, скорее, взгляд. Холодный, пустой и при этом слишком внимательный, будто он видел всё сразу. Глаза не метались. Не искали. Они уже знали. Кто-то крикнул ему, чтобы он валил. Кто-то бросил в него чем-то лёгким, кажется, стаканом. Это выглядело нелепо, почти смешно — ровно до того момента, как он оказался рядом. Он двигался рывками. Не как пьяный. Не как дерущийся. Как будто между движениями не было переходов. Было «здесь» — и сразу «там». Амели сползла с дивана на пол, сама не понимая, когда именно. Стакан выпал из руки, разлился по ковру, и она вдруг подумала, что хозяйка будет злиться. Мысль была такой глупой и неуместной, что ей стало страшно ещё сильнее. Она слышала крики. Короткие. Оборванные. Не киношные, а настоящие — такие, которые невозможно перепутать ни с чем. Она забилась под стол. Колени ударились о ножку, боль была резкой, но она даже не пискнула. Дышала мелко, через рот, чувствуя вкус алкоголя и страха. Свет мигал, превращая комнату в набор отдельных картинок. В одной — он. В другой — люди, которые ещё секунду назад были живыми и шумными. Она слышала про маньяков. Про киберпсихов. По новостям, в сетях, в чужих разговорах. Это всегда было где-то далеко. С кем-то другим. Не здесь. Не сейчас. Она поползла. Медленно, цепляясь пальцами за пол, за край ковра, за всё, что попадалось. Каждое движение казалось слишком громким. Кладовка была приоткрыта — тёмная, узкая, забитая коробками. Она скользнула туда, прижалась спиной к стене, зажала ладонью рот. Через щель между коробками она видела комнату. Он прошёл мимо. Так близко, что она увидела его профиль. Лицо было… спокойным. Не злым. Не искажённым. Будто он делал что-то обыденное, рутинное. От него шёл жар — Амели почувствовала это даже в кладовке, сухой, давящий. Он не смотрел на неё. Вообще. Как будто её не существовало. — Негде прятаться, — сказал он кому-то. Голос был низкий, ровный. Почти ласковый. — Пора спать. Солнце уже зашло. Она хотела закричать. Хотела выскочить, сделать что-нибудь, что угодно. Но тело её не слушалось. Она сидела, вжавшись в стену, и смотрела, как он идёт дальше, за тем, кто бежал, спотыкался, умолял. Он шёл не за ней. Это было самым страшным. Он шёл, потому что выбрал цель. А она была просто… фоном. Ошибкой. Предметом мебели. Амели закрыла глаза, когда услышала последний звук. И сидела так, не двигаясь, пока тишина не стала почти оглушающей. Она поняла одно: монстры не выглядят как монстры. Они выглядят как нечто, что уже решило — и просто выполняет. Он очнулся сидя на диване.Не резко — без рывка, без вдоха, как будто просто вернулся в тело, которое всё это время продолжало существовать без него. Комната была тихой. Музыка молчала. Свет горел ровно, почти издевательски спокойно. Вокруг был шедевр искусства ужаса. Он сидел, сгорбившись, локти на коленях, весь в грязи, липкой, тёплой, уже начинающей остывать. Кровь была в складках одежды, под ногтями, на лице. На диване. На стенах. На потолке. Как будто кто-то очень старался, очень долго. Все болело. Не так, как после боя. Иначе. Тупо. Фоново. Голова — особенно. Внутри неё будто кто-то бил молотком по черепу изнутри, не ритмично, а с ошибками, промахами, сбоями. — Твою… мать… — сказал он вслух. Голос был хриплый, чужой. Он провёл ладонью по лицу, оставив новый след, ещё один слой поверх уже существующего. Сбой был масштабный. Это он понял сразу. Не тактический. Не локальный. Полный. С разрывом контуров, без аварийного отключения. Он только сейчас видел, что именно натворил. Эмоций не было. Ни ужаса, ни паники, ни раскаяния. Он не был трусом и не был истериком. Поэтому он просто ругался — вслух, грубо, грязно, без адресата. — Дебил… — процедил он. — Старый… тупой… дебил… Он посмотрел на меч. Тот лежал рядом, прислонённый к дивану. Клинок был полностью покрыт засохшими и свежими слоями. Он взял его, медленно, без спешки. Движения были точными, привычными — тело помнило порядок действий лучше, чем разум. Он вытер клинок об остатки ткани, о то, что когда-то было одеждой. Раз, другой. До металла. Металл был чист. Почти красив. — Не ты виноват, — сказал он мечу и тут же фыркнул. — Знаю. Всё равно. Отложив клинок, он поднялся. Пол под ногами был скользким. Он прошёл в ванную. Там было не лучше. Это уже не выглядело как квартира. Это выглядело как разделочная. Раковина забита. Зеркало в пятнах. Плитка — в разводах, которые не смываются одним взглядом. Запах был тяжёлый, сладковатый, давящий на горло. Он включил воду. Холодную. Потом горячую. Смешал. Начал умываться, тереть лицо, шею, руки. Кровь сходила неохотно, будто не хотела отпускать. Он плевал в раковину, сплёвывая сгустки, тянущиеся нити. — Блядь… — выдохнул он, опираясь руками о край. Голова гудела. Предупреждений больше не было, но он чувствовал остаточную дрожь системы, как после перегруза двигателя. Он дышал медленно, считал. Это помогало. Он привёл себя в порядок настолько, насколько это было возможно в таких условиях. Лицо — чистое. Руки — почти. Одежда — нет. Вернувшись в коридор, он открыл шкаф. Тот был набит чужими вещами — куртки, кофты, обувь, чьи-то рюкзаки. Он начал дербанить всё подряд, скидывая на пол, отбрасывая грязное, липкое, пропитанное. — Извините, — пробормотал он, не зная, кому именно. Он нашёл относительно чистую одежду: тёмную толстовку, простые штаны. Натянул. Старую одежду свернул в ком, затолкал в пакет. Туда же — то, что могло выдать его сразу. Пакет завязал крепко. Он огляделся ещё раз. Комната была адом. И он был его причиной. — Потом, — сказал он себе. Он взял пакет, клинок, остановился на секунду, прислушиваясь к телу. Всё ещё держалось. С трудом, но держалось. Вальдгард глубоко вдохнул и выдохнул. А потом пошёл дальше, оставляя за спиной место, где реальность треснула — и уже не срослась. Утро наступило серым и холодным. Тем самым, от которого кофе кажется необходимостью, а не привычкой. Сержант Томас Де Сильва вышел из машины, натягивая перчатки уже на ходу. Сирены давно выключили, двор был перекрыт лентой, а вокруг стояла тишина, какая бывает только после ночного кошмара. Пожарный расчёт уже был здесь, медики — тоже. Никто не разговаривал громко. — Чёрт… — пробормотал он, глядя на подъезд. Дом был старый, облупленный, ничем не примечательный. Таких в районе — десятки. Именно это и нервировало больше всего. Томас поднялся по ступенькам вместе с напарником. Дверь в подъезд была распахнута. Запах ударил сразу — тяжёлый, влажный, сладковатый. Не дым, не гниль. Он знал этот запах. Слишком хорошо. — Не дыши глубоко, — сказал он, скорее себе, чем напарнику. На первом этаже уже работали криминалисты. Кто-то фотографировал, кто-то молча смотрел в стену, будто пытаясь запомнить её навсегда и потом стереть из памяти. Пожарные смывали что могли, но следы всё равно оставались — на потолке, на перилах, на лампочках. Томас сделал шаг вперёд — и желудок резко сжался. Кофе с маффином, съеденные двадцать минут назад, предательски напомнили о себе. Он сглотнул, медленно, с усилием. Профессионализм был единственным, что держало его на ногах. — Мать твою… — выдохнул напарник. Это действительно выглядело как сцена из дешёвого хоррора. Только без монтажа. Без музыки. Без понимания, где начало и где конец. Тела были… неправильные. Некоторые — целые, но изломанные так, как не ломается человек. Другие — не совсем тела. Части. Следы того, что сила применялась не для убийства, а для уничтожения. — Сколько? — спросил Томас у медика, не глядя на него. — Предварительно — восемь. Возможно, больше. В кладовке нашли живую. В шоке, но жива. Томас кивнул. Это было хорошо. Хоть что-то. Он прошёл дальше, в квартиру. Пол был липкий, стены — в потёках. Мебель смещена, перевёрнута, будто здесь прошёл не человек, а нечто большое и злое. В воздухе всё ещё стояло тепло — не физическое, а ощущаемое кожей, как после пожара, которого не было. — Это не бытовуха, — сказал напарник тихо. — Нет, — ответил Томас. — И не разборка. Он остановился посреди комнаты, стараясь не наступать на отмеченные места. Посмотрел вокруг. Его мозг автоматически фиксировал детали: следы обуви, характер повреждений, направление ударов. Всё складывалось в картину, которая ему не нравилась. — Один, — сказал он наконец. — Это был один человек. Напарник посмотрел на него. — Ты уверен? Томас медленно кивнул. — Слишком… последовательно. И слишком много силы. Он сделал паузу. — И слишком тихо. Он почувствовал, как снова поднимается тошнота. На секунду прикрыл глаза, вдохнул через нос, выдохнул через рот. — Я ненавижу такие утра, — сказал он. — Все ненавидят, — ответил напарник. Томас посмотрел на разбитое зеркало в коридоре, на чужую одежду, аккуратно сложенную в пакет, который уже забрали в улики. — Найдём, — сказал он, скорее как обещание самому себе. — Что бы это ни было. Где-то за его спиной медик тихо накрыл тело простынёй. Утро только начиналось. Девушку вытащили из кладовки осторожно, будто она могла рассыпаться от резкого движения. Она была маленькая, почти невесомая, колени не держали — пришлось усадить на складной стул у стены, подальше от самой комнаты. Одеяло накинули сразу, но она всё равно дрожала, как от холода, хотя в подъезде было тепло. Сержант Томас Де Сильва присел напротив, не вплотную, оставив дистанцию. Он снял перчатки, положил блокнот на колено, но ручку пока не трогал. — Меня зовут Томас, — сказал он спокойно. — Я полицейский. Вы в безопасности. Девушка смотрела мимо него. Не сквозь — именно мимо, будто его лицо было просто неудобной преградой между ней и чем-то, что она всё ещё видела. Глаза были широко раскрыты, сухие, слишком блестящие. — Амели, — подсказал медик, тихо. — Её зовут Амели. — Амели, — повторил Томас мягче. — Вы меня слышите? Она кивнула. Почти незаметно. — Хорошо. Я задам несколько вопросов. Если станет плохо — скажите. Мы остановимся. — Он… — вдруг сказала она. — Он был горячий. Томас поднял взгляд, но не перебил. — Очень горячий, — продолжила она, запинаясь. — Как… как плита. Как огонь. Я думала, это из-за света… но нет. — Кто — он? — осторожно уточнил Томас. Она посмотрела на него — и тут же отвернулась, сжав пальцы в одеяле. — Не заставляйте меня смотреть, — прошептала она. — Пожалуйста. Томас сделал знак медику. Тот подошёл ближе, присел, поднёс к лицу девушки маску. — Просто подышите, — сказал медик. — Медленно. Это поможет. Газ пошёл. Амели сначала дёрнулась, но потом подчинилась, делая неглубокие вдохи. Плечи чуть опустились, дрожь стала менее резкой, но взгляд всё равно оставался оторванным. — Амели, — снова начал Томас. — Попробуйте описать человека, который вошёл. Она молчала. Долго. Потом заговорила — не глядя ни на кого, будто рассказывая стене. — Я не знаю, какой он был… — голос стал глухим. — Не высокий. Не низкий. Не старый. Не молодой. Она сглотнула. — Я не видела его так. Я видела… глаза. — Глаза? — повторил Томас. Она резко закивала. — Холодные, — сказала она, и это слово прозвучало как приговор. — Мёртвые. Не злые. Не бешеные. Пустые. Она задышала быстрее. — Как у рыбы. Или у статуи. Они смотрели и… не видели меня. — Это важно, — сказал Томас. — Вы молодец. Вы хорошо справляетесь. — Он не смотрел, — повторила она, всё быстрее. — Он проходил мимо. Как будто я — мебель. Как будто… меня нет. — Амели, — вмешался медик. — Дышим. Медленно. Она вдохнула, выдохнула, но руки снова начали трястись. — Вы можете сказать, был ли это мужчина или женщина? — осторожно спросил Томас. И это стало ошибкой. Амели резко вскинула голову. — НЕ ЗНАЮ! — закричала она. — Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ЭТО БЫЛО! Истерика накрыла мгновенно. Она начала рыдать, срываясь на крик, задыхаясь, хватая воздух, как утопающая. Маска съехала, медик тут же вернул её на место, удерживая осторожно, но крепко. — Уберите его! — кричала она, дёргаясь. — Уберите его глаза! Он всё ещё здесь! Он всё ещё идёт! — Всё, — жёстко сказал медик. — Хватит. Он увеличил подачу газа, говорил с ней ровно, монотонно, пока крики не перешли в всхлипы, а потом — в прерывистое, хриплое дыхание. Амели обмякла на стуле, но не потеряла сознание — просто ушла внутрь себя. Томас медленно выдохнул и закрыл блокнот, так и не сделав ни одной записи. — Холодные глаза, — сказал он тихо, больше себе. — Мёртвые. Он встал, отошёл на пару шагов, посмотрел на квартиру, где криминалисты продолжали работать, будто стараясь превратить кошмар в набор протоколов и фотографий. — Она не врёт, — сказал напарник. — Я знаю, — ответил Томас. — И это меня пугает. Он ещё раз посмотрел на Амели — маленькую фигуру под одеялом, дышащую через маску, с глазами, которые всё ещё не были здесь. И впервые за много лет службы ему пришла в голову мысль, от которой стало по-настоящему не по себе: они ищут не человека. Томас вышел из подъезда и остановился у ленты. Холодный утренний воздух ударил в лицо, но легче не стало. Он постоял так пару секунд, просто дыша, словно проверяя, что мир снаружи всё ещё существует и не заляпан изнутри. У крыльца стояла криминалистка. Упитанная латинка лет под сорок, в защитном жилете, с перчатками, стянутыми до запястий. Она курила медленно, с тем выражением лица, которое бывает только у людей, видевших слишком много. — Марисоль Ривера, — представилась она раньше, но Томас и так знал. В участке её знали все. Томас машинально потянулся к карману за сигаретами — и остановился. Рука зависла в воздухе, потом опустилась. — Бросил? — хмыкнула Марисоль, выпуская дым. — Год назад, — ответил он. — Иногда жалею. — Сегодня тот самый день, — сказала она спокойно. Он встал рядом, облокотился на перила. — Ну, — начал Томас, — давай. Что у тебя? Марисоль затянулась, посмотрела на сигарету, будто решая, стоит ли говорить. — Отпечатков нет, — сказала она. — Вообще. Ни полных, ни смазанных. Будто он был в перчатках… Томас нахмурился. — Биология? Она скривилась. — Ад. Всё в крови. И не только. Пот, слюна, ещё какая-то дрянь. Слои, Том. Слои жидкостей. Разделить, что чьё, почти невозможно. Она сделала паузу. — Такое ощущение, что он сам был… горячий. Некоторые следы как будто «подварены». — Раны? — спросил Томас. Марисоль щёлкнула зажигалкой, прикуривая вторую сигарету от первой. — Очень точные, — сказала она. — Слишком. Не хаотичная резня. Он знал, куда бить. Она посмотрела ему прямо в глаза. — А сила… Том, переломы такие, будто людей швыряли, как мешки. Стены треснули не от ударов тел — от того, чем их кидали. — Кибер? — спросил он тихо. Она кивнула. — Много хрома, — сказала она. — Или что-то эквивалентное. Усиление, сервоприводы, не знаю. Но это не уличный апгрейд. И не дешёвый псих с рынка. Томас выдохнул, медленно, через нос. — Киберпсихоз, — сказал он. — Вероятно. — Вероятно, — согласилась Марисоль. — Но странный. Обычно они… — она сделала неопределённый жест. — Шумные. Бешеные. А тут… Она затянулась. — Тут работа. Томас посмотрел на подъезд. На окна. На ленту. На пожарных, которые уже сворачивались. — Мне это не нравится, — сказал он. — Мне тоже, — ответила Марисоль. — Совсем не нравится. Она затушила сигарету о край урны. — Если хочешь знать моё мнение, сержант… — она помолчала. — Это не тот, кого вы поймаете быстро. И не тот, кто оставит вам ещё один шанс разобраться. Томас молча кивнул. Год назад он бросил курить. Сегодня он впервые всерьёз пожалел об этом. Томас сел в служебную машину и захлопнул дверь, отрезая себя от запахов и взглядов. Внутри было тихо, только лёгкий гул электроники и далёкий шум улицы. Он достал планшет, положил его на руль и активировал доступ к базе. Экран засветился холодным светом. DEPARTMENT DATABASE — CYBERPSYCHOSYS INCIDENTS Он пролистал вниз. Записей было много. Слишком много. CASE #CP-77134 Имя: Хорхе Мендоса Возраст: 29 Импланты: усиленные руки (уличные), оптический модуль, рефлексы Инцидент: стрельба в баре, 4 погибших Статус: ликвидирован на месте Комментарий: «Потеря контроля после отказа нейростабилизатора. Хаотичное поведение.» Томас хмыкнул и пролистал дальше. CASE #CP-68002 Имя: Элисон Парк Возраст: 41 Импланты: боевой протез позвоночника, сенсорный апгрейд Инцидент: нападение на коллег в корпорации Статус: под наблюдением (психотропная терапия) Комментарий: «Осознаёт эпизоды. Сильная эмоциональная нестабильность.» — Не то, — пробормотал он. Следующая. CASE #CP-90211 Имя: неизвестно Прозвище: «Гром» Инцидент: разрушение жилого блока, 12 пострадавших Статус: нейтрализован спецгруппой Комментарий: «Экстремальная агрессия, бессвязная речь, крики.» Томас откинулся на сиденье. — Все они ломаются шумно, — сказал он себе. — А этот… нет. Он ввёл дополнительные фильтры: высокая точность, холодное поведение, ближний бой. Результатов стало меньше. CASE #CP-55409 Имя: Майкл Хоффман Возраст: 38 Импланты: военный пакет, сервоприводы Инцидент: убийство семьи Статус: задержан Комментарий: «Действовал методично. Отсутствие аффекта.» Томас задержал взгляд, но покачал головой. — Всё равно не то. Дверь со стороны пассажирского сиденья открылась. Напарник протянул ему стакан кофе. — Чёрный, — сказал он. — Без сахара. — Спасибо, — ответил Томас, принимая стакан. — Ты вовремя. Напарник сел, бросив взгляд на планшет. — Нашёл что-нибудь? — Пока нет, — сказал Томас. — Все эти… — он махнул рукой на экран, — ломаются одинаково. А здесь — другое. Он сделал глоток кофе, поморщился. — Этот не терял контроль. Он его… выключил. Напарник помолчал. — Думаешь, это кто-то с военным прошлым? Томас медленно кивнул. — Думаю, да. И думаю, он старше, чем кажется. Он снова посмотрел на базу. — И если он уже был в системе… значит, его либо потеряли. Либо решили не находить. Экран планшета погас, перейдя в режим ожидания. Томас смотрел на отражение своего лица в стекле машины и думал о словах девушки из кладовки. Холодные. Мёртвые. — У нас впереди длинный день, — сказал он. — И ночь, — добавил напарник. Томас не стал спорить. Томас доехал до участка молча. Джеферсон Бронт вёл, не включая музыку, только изредка поглядывая в боковое зеркало. Город за окнами уже жил обычной жизнью — люди шли на работу, открывались магазины, будто ночь не вывалила на асфальт кусок ада. В участке было привычно: запах кофе, дешёвого чистящего средства и старого пластика. Кто-то спорил у принтера, кто-то заполнял рапорты, кто-то смотрел новости без звука. Томас прошёл мимо, не останавливаясь, и сел за свой компьютер. Экран ожил. Он вошёл под своим доступом и открыл досье. INCIDENT — MASS CASUALTY / UNKNOWN SUBJECT Пусто. Почти оскорбительно пусто. Он начал методично. Не спеша, как привык. Поиск по районам. Поиск по недавним госпитализациям — ничего. Поиск по отключённым имплантам, аварийным перегревам, нелегальным нейромодам — тишина. — Старый дом, — пробормотал он. — Ни одной камеры. Он запросил городскую сеть ещё раз, на всякий случай. Улица — мёртвая зона. Камеры демонтированы лет десять назад, при реконструкции, которая так и не случилась. Частные — отсутствуют. Магазинов нет. Банкоматов нет. Ничего. Томас с силой потёр лицо ладонями. — Чисто, — сказал он вслух. — Слишком чисто. Джеферсон подошёл с кружкой кофе и сел на край стола. — Это бесит, — сказал он. — Да, — ответил Томас. — Именно это и бесит. Он углубился в старые архивы. Не последние годы — дальше. Десять, двадцать лет назад. Инциденты без подозреваемых. Дела, закрытые за отсутствием улик. Исчезновения. Странные смерти, списанные на аварии или наркотики. Совпадений не было. И это было хуже всего. — Такое чувство, — сказал Томас, не отрывая взгляда от экрана, — что он просто… не существует. — Или его никогда не искали, — ответил Джеферсон. Томас кивнул. — Или искали и решили забыть. Час прошёл незаметно. Потом второй. Он заполнял пустые поля, оставляя комментарии, которые сам же ненавидел: неустановлено, данных недостаточно, личность неизвестна. Под вечер привезли материалы от криминалистов. Пакеты, отчёты, фото. Он пролистал их быстро, уже зная, что там будет. — Ничего нового, — сказала Марисоль, проходя мимо и бросая папку ему на стол. — Всё так же плохо. Он открыл отчёт. Снова: Отпечатков нет. Следы искажены. Температурные аномалии. Сила за пределами стандартных усилений. Томас закрыл папку и откинулся на спинку кресла. Потолок участка был в мелких трещинах, лампа слегка гудела. — Я не понимаю, — сказал он тихо. — Я не могу даже начать. Нет точки входа. Нет имени. Нет прошлого. Нет будущего. Джеферсон пожал плечами. — Тогда это не дело, — сказал он. — Это охота. Томас посмотрел на экран, где всё ещё мигал курсор в пустом поле «Подозреваемый». — Ненавижу охоту, — сказал он. За окном темнело. Где-то в городе человек, которого он искал, уже ушёл дальше. И Томас это чувствовал — не как предчувствие, а как факт. Дело было глухим. И именно поэтому оно его не отпускало. К полудню всё было готово. Вальдгард забрал машину без лишних разговоров. Он сознательно не возвращался мыслями к ночи и к тому, что там произошло. Не потому, что не мог, а потому, что отложил. Он давно знал этот приём: сначала выжить и стабилизироваться, причины — потом. Иначе они сожрут раньше, чем появятся ответы. Машина ему нравилась. Роскошная, тяжёлая, какая-то агрессивно важная. Не кричащая, а уверенная в себе. Как офицер в дорогом плаще, который ничего не доказывает. Металл, линии, посадка — всё было сделано для того, чтобы внушать. Он это чувствовал сразу. Документы и новый VIN уже лежали в бардачке — аккуратная карточка, плотная, с голограммой. Люди Савира работали быстро и без фантазии, что он ценил. Он сел за руль. Сиденье подстроилось под него почти мгновенно. Подогрелось. Руль чуть сдвинулся. Всё происходило без его участия, и это его насторожило. — Добро пожаловать, — сказал голос из ниоткуда. — Готов приступить к поездке. Желаете задать маршрут? Он дёрнулся. Не резко, но ощутимо. Пальцы сжались на руле. — Кто здесь? — спросил он вслух, оглядывая салон. — Я — ваш бортовой помощник, — спокойно ответила машина. — Управляю навигацией, системами движения, освещением, климатом, медиасистемой и анализом дорожной обстановки. Вальдгард молчал. — То есть… — начал он медленно, подбирая слова. — Ты — возница? — В некотором смысле, — ответил голос. — Я могу вести автомобиль самостоятельно или ассистировать вам. Он нахмурился. — Ты живой? — Нет. — Думающий? — В пределах заданных алгоритмов. — Значит, духа в тебе нет, — подвёл итог Вальдгард. — Просто… очень умная карета. — Аналогия принята, — отозвался помощник. Он покачал головой. Для него всё это было дикостью. Самоходная повозка, которая ещё и разговаривает. Магии он не чувствовал — значит, всё это было чем-то иным. Хитрым. Чужим. — Объясни, что ты умеешь, — сказал он. — Но так, чтобы понял человек, который впервые сел в такую… штуку. Голос начал объяснять — и через минуту Вальдгард понял ровно ничего. — Стоп, — перебил он. — Повтори. — Я могу оптимизировать маршрут с учётом трафика, погодных условий и вероятности инцидентов… — Я сказал — повтори, — холодно. В сервисе один из техников, молодой и явно слишком весёлый для этого утра, прыснул со смешком. — Эй, — сказал он, — давай ему как… ну… совсем для новичков. Помощник на секунду замолчал, будто перерассчитывая. — Хорошо, — сказал он уже другим тоном. — Я могу сам ехать. Могу сказать тебе, куда ехать. Могу включать и выключать свет и музыку. Могу сказать, где пробка и где опасно. Если тебе плохо — могу остановиться. Вальдгард кивнул. — Вот. Так и надо было сразу. Он поднял взгляд и посмотрел на техника. Медленно. Тяжело. Тем самым взглядом, который когда-то заставлял людей вспоминать все свои грехи сразу. Техник кашлянул и сделал шаг назад. — Я… это… удачи на дороге, сэр. Вальдгард закрыл дверь. Салон отрезал внешний мир мягким, плотным звуком. Он положил руки на руль, почувствовал тепло кожи, лёгкое сопротивление. — Ну что ж, — сказал он машине. — Поехали. Покажешь, как тут принято ездить. — С удовольствием, — ответил помощник. И тяжёлая, умная карета тронулась с места. Вальдгард откинулся в кресле, позволив машине катиться самой — медленно, уверенно, будто знала, что делает. Его это всё ещё настораживало, но не раздражало. Скорее вызывало осторожное любопытство. — Ты вообще что за… создание? — спросил он, глядя в лобовое стекло. — Я — часть люксового оснащения автомобиля, — ответил помощник без паузы. — Модель интегрированного бортового ассистента серии «Орбита». Предназначен для комфорта, безопасности и оптимизации эксплуатации. — М-м, — протянул Вальдгард, сделав вид, что понял. — А сама карета? — Автомобиль: ЗИЛ «Арес», — продолжил голос. — Год выпуска: 2182. Класс: представительский. Силовая установка: Бензиновый двигатель V8, объём 10 литров. 10 ступенчатая автоматическая трансмиссия. Номинальная мощность: 800 киловатт. Производство: Союз Советских Социалистических Республик. — Восемьсот… — он замолчал, прикинув. — Это много? — Достаточно, для большинства возможных ситуаций. — честно ответил помощник. — Вот и хорошо, — кивнул Вальдгард. — Лишняя сила ещё никому не мешала. Он слушал дальше, уже без попытки вникать в цифры. Крутящий момент, распределение тяги, композитные материалы, бронзово-стальной окрас — всё это звучало как заклинания на чужом языке. Он лишь отмечал интонации, уверенность, с которой машина говорила о себе. — Значит, ты для богатых, — подвёл он итог. — Автомобиль относится к премиальному сегменту, — подтвердил помощник. — Я так и подумал, — сказал Вальдгард с лёгкой усмешкой. — Простым людям такие кареты не доверяют. Он провёл ладонью по панели, по коже сиденья, по холодному дереву. Всё было сделано с избытком. Не для нужды — для статуса. Чтобы человек внутри чувствовал себя выше тех, кто снаружи. — Ладно сделана, — признал он. — Надёжно. Тяжёлая. Не развалится от первого удара. — Автомобиль рассчитан на экстремальные нагрузки, — ответил помощник. — Вот это я понимаю, — сказал Вальдгард. — Значит, поедем вместе. Машина мягко ускорилась, вписываясь в поток. А он сидел, важный и спокойный, словно действительно был тем, кем его теперь считали: владельцем дорогой, сильной, умной кареты, предназначенной для тех, кто привык брать дорогу под себя. — Хочу посмотреть город, — сказал Вальдгард, после короткой паузы. — Просто… прогулка. — Маршрут построен, — ответил помощник. — Предлагаю обзорный путь с минимальной загруженностью и архитектурными точками интереса. Машина плавно перестроилась и поехала, будто давно знала, куда именно ему хочется смотреть. Вальдгард не стал спорить — он наблюдал. Через несколько минут он нахмурился. — Тут тепло, — сказал он вслух. — Снаружи сырость, а тут как в хорошей палатке. — Климат-контроль активен, — отозвался помощник. — Вы можете выбрать любую температуру, влажность и поток воздуха. — Любую? — уточнил он с подозрением. — В пределах безопасных для человека значений. Вальдгард фыркнул. — Вот уж излишества, — пробормотал он. — Карета, которая сама себя топит, чтобы господину не дуло. — Желаете изменить настройки? — спросил голос. — Нет, — отрезал он. — Оставь как есть. Не будем углубляться в… — он поискал слово, — …декаданс роскоши. Он помолчал, наблюдая, как город течёт мимо: здания, мосты, люди, трамвай, исчезающий за поворотом. Всё это было чужим, но уже не враждебным. — А если я захочу править сам? — спросил он наконец. — Без твоих подсказок. — Возможны разные уровни управления, — ответил помощник. — От лёгкой помощи — подсказки и стабилизация — до полной передачи контроля вам. — И как это делается? — Кнопки подсвечены на панели слева от руля. Он посмотрел туда. Действительно, мягкий свет выделял несколько символов, понятных даже без слов. — Хм, — сказал Вальдгард. — Значит, могу выгнать возницу с козел, если захочу. — В рамках метафоры — да, — согласился помощник. Он положил руку на руль чуть увереннее, почувствовал, как машина откликается — не сопротивляясь, но и не навязываясь. — Хорошо, — сказал он. — Пока веди ты. Я посмотрю, как тут принято ездить. А потом… — он усмехнулся краешком губ. — Потом попробуем по-моему. Машина тихо приняла решение и повезла его дальше, через город, который он пока лишь начинал узнавать. Его удивляли не здания. Камень есть камень, высота — лишь вопрос средств и тщеславия. Он видел крепости выше, города плотнее, стены толще. Всё это было вариациями знакомого. Удивляло другое. — Почему они останавливаются? — спросил Вальдгард, когда поток машин вдруг замер. — Дорога свободна. — Сигнал светофора запрещает движение, — ответил помощник. Он посмотрел вперёд. Красный свет. Яркий, спокойный. — Огонь приказывает стоять? — В определённом смысле, да, — сказал помощник. — Это элемент правил дорожного движения. — Правил… — он задумался. — Значит, не сильнейший едет первым. — Верно. Движение регулируется общими нормами, а не личной силой. Это его заинтересовало. Дальше было больше. Пешеходные переходы. Люди, выходящие на дорогу, и машины, которые ждут. Он смотрел на это с неподдельным вниманием. — Они не боятся? — спросил он. — Их же можно задавить. — Закон защищает пешеходов, — ответил помощник. — И большинство водителей его соблюдают. — Забавный мир, — пробормотал Вальдгард. — Где слабый идёт, а сильный ждёт. — Расскажи всё, — сказал он. — С самого начала. Как будто я… — он на секунду замялся, — …никогда этого не видел. Помощник, будто только этого и ждал, принялся объяснять. Терпеливо. Подробно. Без снисхождения. Скорости. Полосы. Знаки. Приоритеты. Почему нельзя ехать «как хочется», даже если можешь. Почему все соглашаются с этим, потому что иначе мир превращается в бойню. Потом он сказал: — Рекомендуется использовать ремень безопасности. — Зачем? — спросил Вальдгард, посмотрев на ленту у плеча. — Для удержания тела при резком торможении или столкновении. — Чтобы не вылететь из кареты, — перевёл он. — Ладно. Он позволил машине показать, как защёлкнуть ремень. Лента натянулась, обняла грудь. — Удобно, — признал он. — Как хороший доспех. Только без металла. Поездка постепенно превратилась в экскурсию. Он спрашивал — и ему отвечали. Он смотрел — и начинал понимать. Город перестал быть хаотичным. В нём была логика. Своя, непривычная, но рабочая. И это ему нравилось. Он ехал, слушал, смотрел на огни, на людей, на правила, которые держали всё это вместе, и впервые за долгое время чувствовал не напряжение, а спокойное, почти детское любопытство. — Неплохой у вас тут порядок, — сказал он наконец. — Странный, но… разумный. — Рад, что вам нравится, — ответил помощник. Вальдгард усмехнулся и позволил карете вести его дальше, по миру, который постепенно раскрывался — не силой, а объяснениями. Он продолжал говорить с машиной как с кучером. Не потому, что считал её живой, а потому что так было проще. Привычнее. Когда у повозки есть голос, её легче принять. — Держи ровнее, — сказал он, когда машина мягко вошла в поворот. — Хорошо идёшь. — Корректирую траекторию, — ответил помощник. — Вот и ладно, — кивнул Вальдгард. — Значит, слышишь. Внутри тут же отозвался второй он, спокойно и без иронии: Персонификация снижает когнитивную нагрузку. Повышает управляемость ситуации. — Знаю, — подумал Вальдгард. — И часто даже работает. Он помолчал, затем посмотрел на панель слева. Кнопки светились ровно, ненавязчиво. Он протянул руку и нажал нужную — отключение основного управления. — Беру поводья, — сказал он вслух. — Подтверждаю, — ответил помощник. — Ассистирование снижено. Я остаюсь в режиме поддержки. Руль стал другим. Не сопротивлялся, но и не подруливал за него. Педали отзывались честно. Машина перестала быть «самоходной» — теперь это была техника, которой нужно было владеть. Он тронулся аккуратно. Без рывков. В прошлый раз его опыт был… экстремальным. Тогда он учился выживать. Сейчас — учился ездить. — Спокойно, — пробормотал он, чувствуя машину. — Не спеши. Ты тяжёлая. Он ловил отклик. Небольшие движения рулём. Чуть газа. Чуть тормоза. Машина принимала команды без капризов, как хорошо обученный конь, но требовала уважения. — Неплохо, — сказал он спустя пару кварталов. — Очень даже неплохо. Координация улучшается, — отметил второй. — Адаптация успешна. — Вот и доведём до ума, — ответил Вальдгард. — Не сразу, но доведём. Он ехал дальше сам. Уже не как чужак, а как человек, который постепенно делает технику продолжением себя. Без экстрима. Без насилия. Просто приводя её к уровню, который считал приемлемым. И в этот момент он поймал себя на редком ощущении: он не гнал. он не бежал. Он просто ехал. — А если я захочу ехать быстро? — спросил Вальдгард, не отрывая взгляда от дороги. — Тогда вы поедете быстро, — ответил кучер без тени иронии. — Автомобиль адаптируется к выбранному режиму движения. Он хмыкнул. — Лаконично. Почти по-военному. — Уточняю: ускорение, отклик рулевого управления, жёсткость подвески и поведение силовой установки будут изменены, — добавил помощник. — Посмотрим, — сказал Вальдгард. Он выбрал участок трассы, где дорога была широкой и пустой. Проверил зеркало, инстинктивно, как делал это сотни лет назад перед атакой. Нога прижала педаль сильнее. Сначала — просто ускорение. Потом звук изменился. Гул перешёл в рык. Не визг, а низкий, глубокий звук, будто под капотом проснулся горный тролль и недовольно напомнил о своём существовании. Машина словно присела, собралась, и рванула вперёд. Вальдгард невольно усмехнулся. — Ух, — сказал он. — Так и должна рычать живая тварь. — Активирован режим «спорт», — сообщил помощник. — Открыты заслонки выхлопной системы, изменены параметры двигателя. — Спорт… — повторил Вальдгард задумчиво. — Причём тут спорт? Он попытался провести связь. В его мире спорт был либо игрой для знати, либо тренировкой для войны. Машины туда не вписывались. — Это означает более активный стиль движения, — пояснил кучер. — Максимальная отзывчивость и производительность. — А, — кивнул он. — Значит, не про состязания. Про намерение. Машина держалась дороги уверенно. Руль стал острее, реакции — прямее. Не дёргалась, не пугала, но ясно давала понять: пределы есть, и они высоко. — Сильная, — сказал Вальдгард, сбрасывая газ. — Но не истеричная. Мне это нравится. — Режим можно изменить в любой момент, — напомнил помощник. — Знаю, — ответил он. — Но полезно было услышать, как ты рычишь. Он снова перешёл в спокойный темп, позволяя зверю под капотом уснуть. Связи между спортом и машинами он всё ещё не видел, но уже понял главное: эта карета умела быть разной — и слушалась того, кто держал поводья. — Скажи, — спросил Вальдгард, сбрасывая скорость и ведя машину ровно, — как правильно её останавливать и… усыплять. Он помолчал и добавил с сухой прямотой: — В прошлый раз я делал это неправильно. Помощник не стал уточнять, в какой именно ситуации. Просто принял вопрос как технический. — Порядок следующий, — ответил он. — Сначала полная остановка автомобиля. Нога удерживает педаль тормоза. — Логично, — кивнул Вальдгард. — Коня тоже сначала держат. — Далее, — продолжил кучер, — перевод рычага управления трансмиссией в положение «Park». Это фиксирует колёса и предотвращает самопроизвольное движение. — То есть, — перевёл он для себя, — ставим на подпорки. — Верно, — согласился помощник. — После этого, не отпуская тормоз, вы можете заглушить двигатель. — Как? — Ключом зажигания, — ответил голос. — Это называется режим «классика». Полный ручной контроль. Вальдгард кивнул, запоминая порядок. — Остановка. Тормоз. Паркинг. Ключ. Он повторил это вслух, как заучивают боевой порядок. — Хорошо. Так и будем делать. — Существуют и другие способы, — начал помощник. — Не надо, — спокойно перебил Вальдгард. — Мне достаточно этого. — Принято, — ответил кучер без возражений. Он остановился у обочины, аккуратно, без спешки. Нога — на тормозе. Рычаг — в нужное положение. Ключ — поворот, и рык под капотом стих, оставив после себя тёплую тишину. — Вот так, — сказал он удовлетворённо. — Порядок люблю. Он не стал узнавать, какие ещё есть режимы. Иногда знания должны быть ровно в нужном количестве. Всё остальное — лишний шум. Савир позвонил без прелюдий. — Ну что, — сказал он вместо приветствия, — как тебе подарочек в деле? Вальдгард сидел в машине, положив руку на руль, и на секунду задумался, подбирая слова. Потом всё-таки попробовал говорить так, как тут было принято. — Машина… — он сделал паузу, — хорошая. Сильная. Умная. Как конь, которого долго учили и не били. Савир усмехнулся, это было слышно даже по связи. — Прогресс. Уже не «карета». — Я стараюсь, — сухо ответил Вальдгард. — Вот и отлично, — продолжил Савир. — Тогда и я своё слово держу. Он продиктовал адрес. Район был не из тех, что показывают на открытках: восточная часть Портленда, старая застройка, девятиэтажные коробки, дворы с потрескавшимся асфальтом и вечной сыростью. — Район Кенвуд, — сказал Савир. — Улица Хоторн-Ист, дом 16. Он помолчал. — Квартира… тут не точно. То ли третий этаж, то ли четвёртый. Старые базы, сам понимаешь. — Понимаю, — ответил Вальдгард. — Лия Томпсон. Живёт тихо. Денег немного. Работы нормальной нет. Если и прячется, то без фантазии. Савир понизил голос. — Она — последняя нитка. Дальше либо клубок распутается, либо всё. Связь оборвалась. Вальдгард не тронулся с места. Он вызвал карту. Экран перед ним ожил, показав город сверху — линии, цвета, значки. Он смотрел на это с явным раздражением. — Ненавижу, — пробормотал он. — Карта, которая не шуршит. Электронная визуализация снижает время поиска, — подсказал второй внутри, почти примирительно. — Зато бесит, — ответил Вальдгард. Он увеличил масштаб, нашёл район. Девятиэтажки выстроились плотными прямоугольниками, дворы — как тёмные пятна между ними. Дом 16 он нашёл не сразу, но нашёл. Привычка читать карты помогала: направление, логика застройки, оси улиц — всё это было знакомо, даже если носитель был чужим. — Значит, здесь, — сказал он вслух. Он не поехал туда сразу. Свернул карту, оставив адрес в памяти, и откинулся в кресле. — Не спеши, — сказал он себе. — Сначала понять. Машина молчала. Город жил своей жизнью. А где-то в старом доме на Хоторн-Ист, 16, человек, возможно, ещё не знал, что его наконец нашли.