Судьба Гранитного воина: Неоновый кошмар

Пока дорога тянулась под колёсами, он достал телефон и набрал номер. — Савир, — сказал он, когда связь установилась. — Меня поймали местные спецслужбы. Называются ФБР. На том конце повисла пауза. Потом — резкий вдох. — Что значит «поймали»? — голос Савира был холодным, натянутым. — Ты сейчас где? — Еду в мотель, — спокойно ответил Вальдгард. — Поговорили. Отпустили. — Отпустили?! — Савир почти прошипел. — Ты понимаешь, насколько это плохо? — Да, — сказал Вальдгард. — Поэтому и звоню. — Ты привёл федералов к моему контракту, — Савир уже не скрывал раздражения. — Ты вообще представляешь, сколько глаз теперь на Анне Хельман? — Они и так были, — ответил Вальдгард. — Я просто оказался между вами. Снова пауза. Длиннее. — Что они хотели? — наконец спросил Савир. — Знать, — сказал Вальдгард. — И они хотят знать дальше. Проекты, утечки, цепочки. Они не мешают — пока. — Пока, — повторил Савир мрачно. — Я продолжаю работу, — добавил Вальдгард. — И теперь знаю, что наблюдаем не только мы. Савир выдохнул. — Мне это не нравится, — сказал он. — Совсем. — Мне тоже, — ответил Вальдгард. Машина ехала ровно, огни города тянулись полосами за окнами. Контракт усложнился. Игроков стало больше. Он убрал телефон и откинулся в кресле. Через полчаса телефон завибрировал снова. Савир. Вальдгард уже подъезжал к мотелю. Двор был мокрый, асфальт темнел, первые капли дождя лениво размазывали пыль по стеклу. Он принял вызов, не убавляя хода. — Сворачивай нахуй это задание, — сказал Савир без приветствий. — Всё. Я не собираюсь мешать федералам. Вальдгард несколько секунд молчал. Дождь усилился, застучал по крыше машины, ровно, почти убаюкивающе. — Принято, — сказал он наконец. — Логично. В его голосе не было ни протеста, ни разочарования. — Я серьёзно, — продолжил Савир. — ФБР — это не та структура, с которой можно играть в тени. Они не фиксеры, не корпораты. Они лезут глубоко и портят всё вокруг. — Я понял это ещё в кладовой, — спокойно ответил Вальдгард. — У них плохие наручники, но хорошие вопросы. Савир хмыкнул, нервно. — Вот именно. Анну Хельман мы отпускаем. Пусть федералы варятся с ней сами. Контракт закрыт. Машина остановилась у мотеля. Вальдгард не выходил, просто сидел, слушая, как дождь превращается из фона в полноправного участника разговора. — Но, — продолжил Савир после паузы, — есть нюанс. Вальдгард чуть наклонил голову. — Та девушка, — сказал Савир, — с которой она трепалась в спортзале. Молодая. Слишком близкая. Слишком болтливая. Она, скорее всего, не федерал. — Я так и подумал, — ответил Вальдгард. — Слишком плохо маскируется. — Да, — подтвердил Савир. — Мы пробили поверхностно. Никаких флагов, никаких программ. Частный сектор. Связи мутные. И самое интересное — имя, которое ты слышал. Оливер. Дождь усилился ещё. В свете фонаря капли выглядели как стеклянная пыль. — Я хочу, чтобы ты переключился на неё, — сказал Савир. — Осторожно. Без резких движений. Без демонстраций. Просто наблюдение. Кто она, на кого работает, что за «перебить цену». Вальдгард смотрел на мокрую вывеску мотеля, на неоновый свет, который растекался по лужам, превращаясь в грязные разводы. — Это уже не мешает федералам? — спросил он. — Пока — нет, — ответил Савир. — Они смотрят на Анну. Если мы полезем в сторону — им будет не до нас. — Понял, — сказал Вальдгард. — Второй фронт. Тихий. — Именно, — Савир понизил голос. — И ещё. Будь аккуратен. После ФБР ты стал заметнее, чем раньше. — Я всегда был заметен, — ответил Вальдгард. — Просто раньше смотрели не туда. Савир усмехнулся, но смех вышел нервный. — Ладно. Держи меня в курсе. И… — он запнулся, — постарайся больше не попадать в руки государства. — Не обещаю, — сказал Вальдгард. — Но постараюсь выбирать менее колючие руки. Связь оборвалась. Он наконец вышел из машины. Дождь был уже полноценным — холодным, настойчивым. Капли стекали по лицу, по куртке, по металлическим частям тела, и это ощущалось почти приятно. Как напоминание, что он всё ещё здесь. Сейчас. В этом мире. — Значит, ты, — сказал он тихо, обращаясь не к кому-то конкретному, а к пустоте. — Не Анна. А та, что думает, что её не видно. Он поднялся по ступенькам мотеля, оставляя за собой мокрые следы. Во двор мотеля въехала машина — тёмная, неприметная, с поцарапанными боками и слишком тихим ходом для своего возраста. Дождь тут же облепил её капот, стекла, крышу. Двери открылись почти одновременно. Вышли трое. Один — высокий и крепкий, бритая голова, на затылке оставлен хвостик волос, собранный грубо, без попытки выглядеть аккуратно. Движения спокойные, уверенные, как у человека, который привык, что его пропускают без лишних вопросов. Крепкий подошёл к группе обитателей мотеля — паре женщин у входа и какому-то мужику с сигаретой. Спросил коротко, по-испански, без угроз, но так, что отвечать хотелось сразу. Имя не назвал. Просто описал. Пальцы указали почти синхронно. — Там, — сказал кто-то. — Четвёртый номер. Крепкий кивнул. Без благодарностей. Он поднялся по ступенькам и постучал. Не громко. Не вежливо. Ровно так, как стучат люди, которые не сомневаются, что им откроют. Вальдгард открыл почти сразу. Крупный человек чуть наклонил голову. — Сеньор Вальдгард, — сказал он уважительно. — Я Альваро. Имя он не уточнял, но это было и не нужно. — Сын Алехандро, — добавил он. — Того, кто кует металл. Вальдгард смотрел на него несколько секунд, потом кивнул. — Заходи, — сказал он. Он жестом дал знак остальным остаться у входа и шагнул внутрь один. Комната мотеля сразу стала теснее. Альваро снял куртку, повесил на спинку стула, не спрашивая разрешения, и осмотрелся быстрым, цепким взглядом. Меч он заметил сразу. И узнал. Вальдгард закрыл дверь и прислонился к стене. — Говори. Альваро выпрямился, уже без улыбки. — В городе шевелится что-то чужое, — сказал он. — Не наши, не федералы. Люди исчезают. Вопросы задают странные. И твоё имя всплыло. За окном дождь усилился, забарабанил по крыше, будто подчеркивая момент. — Отец просил передать, — добавил Альваро, — что долг за клинок не забыт. И если вы снова в игре… — он посмотрел прямо, — Sangre Directa предпочитает знать, на чьей стороне стоит человек, который ходит с таким железом. Вальдгард усмехнулся едва заметно. — Я всегда на стороне тех, кто говорит прямо, — сказал он. — Садись. Раз уж дождь решил, что нам некуда спешить. Альваро сел. Во дворе мотеля двое его людей молча закурили под навесом, наблюдая за окнами. Альваро говорил уже без вступлений, ровно, по делу. Уважение в голосе было не наигранным — таким говорят со старшими по опыту, а не по возрасту. — За отцом начали ходить, — сказал он. — Не наши. Не из соседних банд. Слишком аккуратные для уличных шакалов. Мастерскую пасут уже вторую неделю. Меняют людей. Время, углы, отражения в витринах. Он достал телефон, пролистал и положил на стол фотографию. На снимке был молодой тип лет двадцати с небольшим. Яркая прическа — выбритые виски и кислотно-красный гребень, словно пламя. Кожаная куртка, узкие штаны, перчатки без пальцев. Он сидел на мотоцикле — чёрный спортбайк с кастомным выхлопом, на баке наклейка в виде стилизованного черепа. Лицо худое, резкое, глаза наглые, уверенные в безнаказанности. — Имя — Марко «Флэш» Ривера, — сказал Альваро. — Светится как новогодняя ёлка. Но это маска. Он — связной. Всегда рядом, когда появляется новая пара глаз. Мы проверили: он не стрелок, не боец. Он — маяк. Вальдгард посмотрел на фото долго, без выражения. — Почему не вы? — спросил он. Альваро развёл руками. — Можем. Без проблем. Но тогда всплывёт кровь, шум, вопросы. А вдруг это не банда? Вдруг это кто-то выше? Федералы, корпораты, частники — нам всё равно. Светиться нельзя. Отец старый, упрямый, он не уедет. А я не хочу, чтобы его превратили в наживку. Он посмотрел прямо. — Вы… — он сделал короткую паузу, подбирая форму, — опытнее. И опаснее. И у вас нет наших цветов на спине. Вальдгард чуть склонил голову, принимая формулировку. — Что именно вы хотите? — спросил он. — Разобраться, — ответил Альваро. — Как угодно. Но… — он задержал взгляд, — если получится — устранить. Тихо. Чтобы исчез, как будто его и не было. Он откинулся на спинку стула. — Sangre Directa будет очень признательна. И будет должна. Когда понадобится. За окном дождь бил ровно, тяжело, будто считал секунды. Вальдгард снова посмотрел на фотографию. Молодчик с яркой причёской улыбался в камеру, не зная, что только что стал точкой пересечения чужих долгов и старых клинков. — Он ездит один? — спросил Вальдгард. — Почти всегда, — кивнул Альваро. — Любит скорость. И любит, когда на него смотрят. Вальдгард медленно убрал телефон со стола и вернул его Альваро. — Я посмотрю, — сказал он. — Если это действительно маяк — он сам приведёт к источнику. Альваро встал. — Этого достаточно, — сказал он. — Спасибо, сеньор Вальдгард. — Не благодари заранее, — ответил тот. Альваро кивнул, приняв и это. Когда дверь закрылась, дождь за окном стал чуть тише. А в голове Вальдгарда уже выстраивался маршрут — не по улицам, а по людям. Вальдгард решил не тянуть. Координаты «покатушек» пришли быстро — привычный маршрут, ночные заезды, одна и та же точка сбора. Он надел портупею, проверил крепления почти машинально и вышел на улицу, закуривая. Дождь был ровный, плотный— такой, который не мешает, а сопровождает. Он сел в машину. — Адрес, с телефона — сказал он. Кучер вывел маршрут: East Burnside Street, район старых эстакад, съезд к промышленной зоне у 47-й авеню. — Туда, — подтвердил Вальдгард. Машина тронулась. Пока город тёк за окнами, он думал. Не о том, убивать или не убивать. Этот вопрос был решён ещё до того, как он сел за руль. Он думал — как. Быстро? Тихо? Так, чтобы тело нашли? Или так, чтобы исчезло вместе с вопросами? — Маяк, — сказал он себе. — Значит, светить будет до конца. Он свернул с основной дороги, проехал под эстакадой. Асфальт был мокрый, отражал неон и фары, превращая всё в размытое, дрожащее зеркало. Звук моторов был слышен ещё до того, как он увидел их. Тусовка. Несколько мотоциклов, машины, люди под навесами и просто под дождём. Смех, музыка из открытых багажников, запах бензина, алкоголя и озона после дождя. Никто не выглядел настороженным — наоборот, все были здесь, чтобы их видели. Марко «Флэш» Ривера соответствовал приметам полностью. Яркая причёска мокрыми прядями прилипла ко лбу, куртка расстёгнута, жесты широкие, демонстративные. Он стоял рядом со своим байком, что-то рассказывал, размахивая руками, ловя взгляды, наслаждаясь вниманием. Тип, который живёт на сцене, даже если сцена — мокрая обочина под эстакадой. — Нашёлся, — подумал Вальдгард. Он припарковался чуть в стороне, в тени, выключил фары и остался сидеть, наблюдая. Дождь стекал по лобовому стеклу, разбивая картину на полосы. Марко смеялся. Марко позировал. Марко светился. Марко посадил на байк какую-то яркую девку — кислотные волосы, короткая куртка, смех слишком громкий для ночи. Он что-то крикнул толпе, газанул, и мотоцикл сорвался с места, разрывая мокрый асфальт визгом шин. Тусовка взвыла одобрительно. Вальдгард взял руль. Он не спешил. Просто встроился в поток, держа дистанцию, позволяя цели думать, что ночь принадлежит ей. Скорость была приличной — город мелькал огнями, дождь превращался в сплошную стену, фары резали его узкими клинками. Байк Марко петлял, демонстрируя смелость и дурь, но маршрут был не случайным. Он знал, куда едет. Подворотня оказалась узкой, сомнительной: старые склады, мусор, граффити, запах сырости и ржавчины. Марко остановился, заглушил мотор и слез с байка. Девка спрыгнула следом, смеясь, и пошла за ним, будто это было продолжение развлечения. Вальдгард припарковался в тени, выключил двигатель. Ночь сразу стала тише, будто прислушалась. Он вышел, открыл багажник и достал меч. Маг аккуратно протёр клинок тряпочкой, снимая влагу, проверяя кромку. Металл ответил тихим, правильным звуком. Шаги были неслышны. Дождь скрывал всё лишнее. Подворотня сужалась, свет фонаря мерцал, отбрасывая длинные, ломкие тени. Где-то впереди Марко говорил — хвастливо, возбуждённо. Девка смеялась, не понимая, что смех здесь — плохая идея. Вальдгард остановился на границе света и тьмы, позволяя сцене сложиться самой. Он не торопился. Клинок был готов. Осталось выбрать момент. Марко позировал до конца. Он развернулся под фонарём, будто сцена принадлежала ему, достал инжектор — тонкий, хищный, с подсветкой — и глубоко вдохнул. Глаза блеснули, дыхание стало резче. Девка хихикнула и повторила жест, не задумываясь. Дождь стекал по их курткам, превращая всё в блестящую декорацию. — Ночь наша, — бросил Марко в пустоту, больше для себя. Вальдгард вышел из тени так, словно был там всегда. — Огоньку не найдётся? — спросил он спокойно. Марко обернулся, смерил взглядом — сверху вниз, с ленивым презрением. — Проваливай, коротышка, — начал он, не успев закончить фразу. Дальше слов не понадобилось. Вальдгард сделал один шаг. Движение было коротким, выверенным, без замаха. Клинок вошёл ровно туда, куда нужно. Марко дёрнулся, будто попытался продолжить шутку, но голос не нашёлся. Он осел, не понимая, как быстро закончился вечер. Вальдгард не задержался. Второе движение — ещё короче. Девка успела только вдохнуть, удивлённо, как при резком торможении. Она не успела закричать. Дождь заглушил всё лишнее. Тишина вернулась так же внезапно, как и исчезла. Вальдгард отступил на шаг, вытер клинок той же тряпкой — без спешки. Он посмотрел на байк, на инжектор, на лужи света под фонарём. Вальдгард сел в машину, убрал портупею на место и откинулся в кресле. Двигатель загудел ровно, как будто ничего не произошло. Дождь шёл плотной стеной, смывая следы, запахи, лишние мысли. — В мотель, — сказал он. Машина тронулась. Дорога назад была пустой. Фонари тянулись ровной цепочкой, отражаясь в мокром асфальте, будто кто-то разложил свет по линейке. Он смотрел вперёд, не фокусируясь. В груди не было ни удовлетворения, ни сожаления. Только усталость — спокойная, правильная. Та, что приходит после выполненного приказа, даже если приказ отдал себе сам. Мотель встретил его знакомым запахом сырости и дешёвого моющего средства. Он поднялся в номер, закрыл дверь, поставил сумку и первым делом включил чайник. Ужин нашёлся там же, где и вчера. Он разогрел его, налил чай и сел, вытянув ноги. Альваро узнал об этом не сразу. Бар был старый, тёплый, забитый людьми и дымом. Музыка орала так, будто пыталась перекричать саму ночь — гитары, медь, голос певца с хрипотцой, в которой было больше жизни, чем в половине улиц снаружи. Стены — расписанные, потёртые, с иконами, граффити и фотографиями тех, кто пил здесь и не дожил до следующего года. Альваро сидел за стойкой, локтем упираясь в липкое дерево, курил сигарету и смотрел в стакан. Текила была хорошей, правильной — жгла, но не злила. Он не пил много. Он думал. Телефон завибрировал. Потом ещё раз. Он не спешил. Докурил, затушил окурок, только потом посмотрел. Сообщение было коротким. Без эмоций. Без украшений. Марко — готов. Нашли в подворотне. Чисто. Быстро. Альваро прикрыл глаза на пару секунд. — Значит, сделал, — пробормотал он себе под нос. Мысль о том, что надо бы сходить к отцу, всплыла сразу. Алехандро не любил сюрпризов, но любил правду. Особенно когда она приходила вовремя. Но пока — дела были здесь. В этом шуме, в этом баре, в этих людях, которые ждали его решений, а не его размышлений. Он постучал так же, как и в прошлый раз. Без суеты, но с уверенностью, что дверь всё-таки откроется. За дверью послышалось движение, щелчок зажигалки, затяжка. Потом цепочка. — Блядь… — голос был тот же. — Я же сказала, что сегодня… Дверь приоткрылась, и Анна Рязанина увидела его лицо. Она замерла, прищурилась, выдохнула дым ему почти в грудь. — Ты, — сказала она без вопроса. — Живой. — Пока да, — ответил он спокойно. — И на этот раз я говорю нормально. Она секунду смотрела, оценивая. В прошлый раз он говорил так, будто язык ему выдали вчера и без инструкции. Сейчас — чисто, без акцента, без пауз. Это её насторожило сильнее, чем наоборот. — Про тебя слухи ходят, — буркнула она, отступая на шаг, но дверь не закрывая. — Плохие. Очень плохие. — Про меня всегда так, — сказал он. — Это экономит время. Она затянулась, выдохнула в сторону, грязно выругалась себе под нос. — Заходи, — наконец сказала она. — Но если ты привёл хвост, я тебя первой вскрою. — Никого нет, — ответил он и зашёл. Квартира была всё той же: полумрак, столы, инструменты, экраны, провода, запахи металла, химии и дешёвого табака. Анна захлопнула дверь, сняла цепочку и прошла к креслу, плюхнувшись в него тяжело, как человек, который не верит в удобство. Она снова закурила. — Ну? — сказала она. — Что тебе надо, чудо инженерной ереси? Он сел напротив, не в кресло — на край стола, как привык. — Я постоянно хочу есть, — сказал он прямо. — И меня смущает точность движений. Анна замерла с сигаретой в руке. — В каком смысле “смущает”, — медленно сказала она. — Слишком высокая, — ответил он. — Коррекции идут сами. Я не даю команд, а тело уже заканчивает движение. Это… неправильно. Она несколько секунд смотрела на него, потом рассмеялась. Грубо, хрипло. — Блядь, — сказала она. — Да ты не сломался. Ты раскрываешься. — Это не ответ, — сказал Вальдгард. — Это именно ответ, — огрызнулась она, вставая. — Просто он тебе не понравится. Она подошла ближе, наклонилась, разглядывая шею, линии под кожей, точки сопряжений. — С голодом всё просто, — сказала она. — У тебя расход выше расчётного. Намного. Ты не “ешь”, ты компенсируешь потери. А теперь — внимание, — она ткнула пальцем ему в грудь, — система решила, что можно не спрашивать тебя. Он посмотрел на неё внимательно. — Я не давал согласия. — А она не человек, — фыркнула Анна. — Ей плевать на согласие. Она считает выживание. А ты — узел. Ключевой. Она отошла, потушила сигарету и начала доставать инструменты. — Снимай, — сказала она. — Сейчас посмотрим, кто именно у тебя там решил быть умнее хозяина. Он начал расстёгивать крепления. — Ты в курсе, — добавила она через плечо, — что половина подполья считает тебя городской легендой? — Это удобно, — ответил он. Анна усмехнулась. — Да, — сказала она. — Пока легенды не начинают жрать чаще, чем положено. Свет над столом загорелся ярче. Работа начиналась. Вальдгард разделся полностью, без неловкости и суеты, будто это была не мастерская подпольного рипера, а казарма или полевая палатка. Анна, несмотря на опыт, всё равно задержала взгляд дольше, чем собиралась. — Мать моя паяльная… — пробормотала она. — Каждый раз, как в первый. Его тело было не просто модифицированным. Оно было слоёным. Импланты шли ярусами: силовые каркасы, распределители нагрузки, гидравлические контуры, пневмоцилиндры, нейрошины, аварийные обходы, неизвестные ей модули с логикой, не похожей ни на гражданскую, ни на военную. Некоторые порты были стандартными. Некоторые — нет. — Кто тебя собирал, — сказала она, — явно ненавидел сервисников. И любил сложность. — Я тоже не люблю простые решения, — отозвался он. — Я заметила, — хмыкнула она. — Ложись. Она уложила его на диагностический стол, активировала фиксаторы, не жесткие, а страховочные — на всякий случай. Затем начала подключать сканеры. Кабели входили в технические порты с тихими щелчками, интерфейсы загорались, экраны наполнялись бегущими строками. — Если сейчас у тебя что-нибудь взорвётся, — сказала она, — я официально уволюсь из профессии. — Тогда я постараюсь не взрываться, — спокойно ответил он. — Из уважения к прекрасной даме. Она усмехнулась. — Ты, смотрю, стал острее на язык. — Я учусь, — сказал он. — Среда располагает. Анна покачала головой, прокручивая данные. — Ага… ага… вот это мне не нравится… и это… и вот это вообще хуйня какая-то. Она увеличила один из графиков, ткнула пальцем в экран. — Давление в гидравлике. Видишь? — она посмотрела на него. — Оно постоянно выше номинала. Не в пике, не под нагрузкой. Всегда. — Я ничего не делаю, — сказал он. — Даже когда сижу. — Вот именно, — огрызнулась она. — Ты не сидишь. Ты всё время в боевом режиме. Она пролистнула дальше. — Пневмоцилиндры. Нагружены. — Это объясняет точность, — сказал он. — Это объясняет, почему ты жрёшь как взвод, — ответила она. — У тебя расход как у тяжёлой платформы на марше. Она вывела ещё один слой. — Датчики. Смотри. Возбуждение. Постоянное. Они не “чувствуют” — они ищут. Среду, угрозы, варианты. Ты спишь — они нет. Он молчал несколько секунд. — Это похоже на осаду, — сказал он наконец. — Когда войска стоят, но командиры уже считают, кто куда пойдёт. Анна посмотрела на него внимательно. — Ты опять говоришь так, будто это нормально. — Для меня — да. Она затушила сигарету, не глядя, и снова уставилась в экран. — Тогда слушай внимательно, — сказала она. — У тебя система, которая считает, что мир враждебен по умолчанию. Она не ждёт сигнала опасности. Она ждёт разрешения действовать. — Я ей не давал такого разрешения, — сказал он. Он посмотрел в потолок. — Значит, голод — это плата. — Да, — сказала она. — И потеря тонкой моторики — тоже плата. Потому что система оптимизирует под эффективность, а не под комфорт. — Можно это исправить? — спросил он. Анна вздохнула, потерла переносицу. — Ослабить — да. Выключить — нет. Иначе ты просто рухнешь. У тебя слишком много завязано друг на друга. Она посмотрела на него уже без иронии. В мастерской повисла тишина, нарушаемая только тихим писком приборов. — Я могу что-то сделать, — продолжила она мягче. — Перенастроить пороги. Ввести задержки. Дать тебе иллюзию контроля. — Иллюзии мне знакомы, — сказал он. — Делай. Анна кивнула. — Тогда не дёргайся, — сказала она. — И если вдруг станет хуже — сразу говори. Без героизма. — Обещаю, — ответил он. — Минимум героизма. Она фыркнула. — Вот это уже звучит как враньё. Сканеры снова зажужжали, линии на экранах начали меняться. Анна Рязанина работала. А Вальдгард лежал и думал, что доспех действительно просыпается — и вопрос лишь в том, кто первым возьмёт над ним верх. Анна методично считывала параметры, не отрывая взгляда от экранов, и фиксировала значения в планшете. Цифры шли плотной колонной, без округлений и «красивостей». — Так… гидравлика — 312 бар, — пробормотала она. — Номинал у тебя должен быть двести двадцать. Уже плохо. Пневмоконтуры… 18,6 мегапаскаля, мать его. Ты ходишь как постоянно нагруженный экзоскелет, даже когда стоишь. Она щёлкала стилусом, помечая флаги. — Актуаторы мелкой моторики — задержка 0,7 миллисекунды. Это не человеческое значение, — она косо посмотрела на него. — Это значение для штурмовой платформы. — Я и есть платформа, — невозмутимо сказал он. — Нет, — буркнула Анна. — Ты ошибка проектирования с дурным характером. Она отложила планшет, пошла к шкафу и вернулась с набором калибровочных разъёмов — тяжёлые, с экранированными кабелями и механическими фиксаторами. — Ладно, — сказала она. — Теперь убирай всё лишнее. Мне нужен полный доступ к центральным линиям. Он приподнял голову. — Даже это? — Даже это, — отрезала она. — Я врач, а не школьница. И поверь, после двадцати лет брака меня уже ничем не удивить. Особенно стандартной анатомией. Он усмехнулся и подчинился без спешки. — Слушай, — сказал он, — после такого вмешательства я по всем канонам обязан взять тебя в жёны. Анна фыркнула. — После такого вмешательства ты обязан завалить хлеборезку и не дёргаться, — сказала она. — А жениться ты обязан был давно, судя по твоему возрасту. Она действовала строго по процедуре: приподняла нужный участок тела, зафиксировала его в нейтральном положении и подключила специализированный разъём — не для стимуляции, а для съёма биосигналов и синхронизации внутренних контуров. Кабель щёлкнул, система ответила коротким импульсом. — Спокойно, — сказала она, заметив микрореакцию. — Это не больно. Это просто унизительно. — Я переживал и худшее, — ответил он. — Не сомневаюсь, — сухо сказала Анна, уже глядя в данные. Экран мигнул, побежали новые строки. — Так… центральный регулятор тонуса… ага. Вот ты где спрятался, умник, — пробормотала она. — Спокойный режим у тебя формально есть, но он никогда не был активирован полностью. Его просто… игнорируют. Она начала калибровку: вручную снижала пороги срабатывания, вводила задержки в цепи актуаторов, ограничивала предиктивные коррекции. — Снижаю давление до 245 бар… пневматика — 12 мегапаскалей… — комментировала она. Он смотрел в потолок. — А если система решит, что это ошибка? — спросил он. — Она уже так решила, — ответила Анна. — Поэтому я сейчас вшиваю приоритет на твой нейросигнал. Медленный. Сознательный. Даже если ей не нравится. Она нажала подтверждение. Мастерская на секунду наполнилась низким гулом, будто что-то большое и тяжёлое выдохнуло. — Всё, — сказала она. — Спокойный режим откалиброван. Актуаторы переведены в адаптивный отклик, а не в боевой. Голод не исчезнет, но станет… менее выраженным. Она отсоединила разъёмы и отошла, снова закуривая. — Если вдруг почувствуешь, что мир снова хочется штурмовать без причины — приходи, — сказала она. — Или хотя бы пожри. Он медленно сел, проверяя ощущения. — Точность… — сказал он. — Стала… как то спокойнее. Анна кивнула. — Именно так и должно быть, — сказала она. — Когда ты не машина, а человек, которому просто очень не повезло с апгрейдом. Она посмотрела на него поверх дыма. — И нет, — добавила она, — замуж я за тебя не пойду. Он хмыкнул. — Жаль, — сказал он. — Я уже начал привыкать к мысли. Работа была закончена. По крайней мере, на сегодня. Он оделся без спешки, проверяя ощущения — тело слушалось иначе, тише, будто кто-то убрал постоянный фон напряжения. Это было… непривычно. Он выложил наличку на край стола. — Я ещё зайду, — сказал он. — У вас очень приятные руки. Комплимент вышел архаичный, прямой, без всякой игры — как говорят люди, которые искренне не знают, что так больше не принято. Анна замерла на секунду, потом хмыкнула и затянулась. — Пошёл ты нахер, Казанова хренов, — сказала она без злобы. — И дверь закрой нормально, а то сквозняк, как в морге. Он усмехнулся — коротко, по-своему — и действительно закрыл дверь аккуратно. На улице он закурил. Дым смешался с запахом города, мокрого бетона и горячего асфальта. В теле было странное ощущение: не слабость, нет — скорее отсутствие постоянной готовности. Как будто копьё наконец опустили остриём вниз. — Надо поесть, — сказал он сам себе. — Отпраздновать. Он сел в машину, завёл двигатель и поехал без конкретной цели, просто катясь по улицам. Мысли текли спокойно, без скачков. Мир не требовал немедленного штурма. И тут он вспомнил. Замороженное лакомство. Молочное. Сладкое. Холодное. Мороженое. Он видел, как его ели люди. Видел вывески. Яркие, глупые, почти детские. И почему-то именно сейчас мысль о нём показалась правильной. — Хочу этого, — сказал он вслух. Кучер отметил ближайшую точку. Вальдгард усмехнулся, прижимая сигарету к пепельнице. Иногда, чтобы не стать чудовищем, достаточно просто съесть мороженое. Машина остановилась у ярко освещённого кафе-мороженого. Вывеска была глупая, слишком весёлая, с мультяшными цветами и обещанием счастья за мелочь. Вальдгард вышел, огляделся и вошёл. Внутри пахло сахаром, молоком и чем-то приторным. За стойкой стояла девушка в фартуке, на котором был изображён странный улыбающийся монстр — с рожками и шариком мороженого в лапе. Она подняла на него взгляд, автоматически улыбнулась, потом чуть запнулась, заметив линии хрома на шее. — Эм… здравствуйте. Что будете заказывать? Он ткнул пальцем в картинку на стене. — Вот это. Молочное. Большое. С орехами. С изюмом. И вот с этой… — он прищурился, — …прочей гадостью сверху. — Всё сразу? — уточнила она, с сомнением. — Да, — спокойно ответил он. — Я готов к испытаниям. Девушка странно посмотрела на него, но спорить не стала. Через пару минут перед ним поставили внушительную гору мороженого — шар на шаре, всё щедро засыпанное, политое и украшенное. Он сел у стойки и начал есть. Медленно. Вдумчиво. Холод обжигал язык, сладость была чрезмерной. Он одобрил. Рядом, на соседнем табурете, канючил ребёнок — мальчик лет семи. Худой, с вечно сжатыми плечами. Он тянул мать за рукав. — Мам, ну я хочу фисташковое большое… — нылил он, показывая куда-то в меню. — Нет, — устало отвечала женщина. — Возьмём маленькое, простое. И хватит. — Но я хочу с шоколадом и… — Я сказала — нет. Хватит капризничать. Она сюсюкала, но раздражение уже прорывалось. Вальдгард перестал есть и повернул голову к мальчику. — Чего ты хочешь? — спросил он прямо, без мягкости. Мальчик вздрогнул. Посмотрел на него, замялся. — Я… — он покосился на мать. — Я хотел большое. С шоколадом. И орехами. — Вот, — сказал Вальдгард. — Уже лучше. Говори прямо. — Эй, — резко сказала мать, — вы вообще кто такой, чтобы… Он посмотрел на неё. Спокойно. Холодно. — Вы хотите вырастить воина или плаксу? — спросил он. — Что?! — возмутилась она. — Это ребёнок! — Именно, — ответил он. — Пока ещё можно выбрать. Мальчик уже собирался заплакать, но в этот момент заметил металлические линии под кожей, блеск соединений на шее. Его глаза расширились. — Вы… вы киборг? — выдохнул он с восторгом. — Нет, — сказал Вальдгард. — Я солдат, который дожил до старости. Мальчик уставился на него, забыв про слёзы. — Круто… Вальдгард повернулся к девушке за стойкой. — Сделайте ему то, что он хочет. Большое. С шоколадом. С орехами. Я оплачу. — Эй! — возмутилась мать. — Я не просила! Он посмотрел на неё снова. — Корми его хорошо, — сказал он ровно. — И говори с ним честно. Тогда вырастет достойный мужчина. Пауза. — Или хотя бы не трус. Девушка за стойкой уже начала готовить заказ, стараясь не улыбаться. Мальчик сиял, как будто получил медаль. — Спасибо, — сказал он искренне. Вальдгард кивнул и вернулся к своему мороженому. Он доел, аккуратно отставил пустую посуду и вышел на улицу. Воздух был прохладный, пах сахаром и выхлопами. Он закурил и набрал номер. — Савир, — сказал он, когда связь установилась. — Нужна информация по той девке. Из зала. На том конце что-то звякнуло — лёд в стакане или стекло о стекло. — Работаем, — сказал Савир с той расслабленной интонацией, которая появлялась у него только когда он уже что-то пьёт. — Зовут её Вивьен. Фамилию не вытянули. Или хорошо прячет, или её просто нет. — Род занятий? — спросил Вальдгард. — Официально — какая-то фирма по производству косметики, — Савир усмехнулся. — Маркетинг, связи, презентации. Но ты же понимаешь — подставная должность. Слишком чисто, слишком гибко. — Поведение? — коротко уточнил Вальдгард. — Клубы. Частные вечеринки. Экзотика. Не дешёвая, но и не элитная. Она там как рыба в воде. Светится, но не оставляет следов. Людям нравится. Вальдгард молчал, слушая. — Есть ещё, — продолжил Савир. — Наши нарыли привычку. Она любит гулять по Oaklake Park, парк дубов у озера, восточная часть, ближе к старым набережным. Обычно с семи до восьми вечера. Одна. Без охраны. — Интересно, — сказал Вальдгард. — Задание простое, — Савир стал серьёзнее. — Следить. Не контактировать. Не пугать. Зафиксировать. Может, что-то произойдёт. Может, кто-то выйдет к ней. Нам нужен контур. — Принято, — ответил Вальдгард. — Не трогаю. — Именно, — подтвердил Савир. — После федералов — никакой самодеятельности. — Я понял, — сказал Вальдгард. — Тогда до вечера. Связь оборвалась. Он убрал телефон, докурил и посмотрел на город. День ещё был впереди. А вечером — парк, дубы, озеро и женщина без фамилии. Вальдгард сел в машину и завёл двигатель. — Oaklake Park, — сказал он кучеру. Машину он оставил на парковке у края парка — аккуратно, не выделяясь. Дальше пошёл пешком, без спешки, как обычный человек, который вышел подышать воздухом. Часы в углу зрения показали 19:02. Парк ему понравился сразу. Старые дубы стояли тяжело и основательно, как будто их вообще не касалось, кто тут гуляет и какие эпохи сменяются вокруг. Ветви образовывали тёмные своды, листья шуршали под ногами, от озера тянуло влагой и холодком. Было тихо — не мёртво, а именно спокойно. Люди бродили, но не мешали друг другу: кто-то с собакой, кто-то с наушниками, кто-то просто шёл, уставившись в пустоту. Он поймал себя на мысли, что ему здесь… хорошо. Редкое ощущение. Через пару минут тело напомнило о банальной физиологии. Он свернул с дорожки, отошёл подальше, выбрал дуб потолще — старый, с трещинами в коре, явно повидавший и худшее. Встал так, чтобы не было видно с тропы. — Эй! — раздалось сбоку. Он даже не вздрогнул. К нему быстрым шагом шёл какой-то гражданин средних лет, с лицом человека, который считает своим долгом вмешиваться в чужую жизнь. — Вы что себе позволяете?! — возмущённо начал тот. — Это общественное место! Упадок нравственности, никакого уважения, дети тут ходят! Вальдгард спокойно закончил своё дело, убрал всё и повернулся. — Иди нахуй, — сказал он коротко и без интонаций. Гражданин задохнулся от возмущения. — Как вы… да я… да вы… Вальдгард уже шёл обратно к дорожке, не оборачиваясь. Он вышел на аллею, закурил и пошёл дальше, будто просто гулял. Медленно, размеренно. Глаза скользили по людям, но без цепкости охотника — сейчас он наблюдал мягко, фоном. И в то же время наслаждался самим процессом: шагами, шорохом листвы, отражениями фонарей в воде. Маг увидел её почти сразу. Длинный кожаный плащ, тёмный, тяжёлый, до середины икр. Шла медленно, будто не гуляла, а ждала, когда время дойдёт до нужной отметки. Он держался на смежной дорожке, чуть выше по склону, делая вид, что разглядывает озеро. Это было даже не притворство — вода и правда была спокойной, чёрной, с редкими отблесками фонарей. Она его не замечала. И не должна была. К ней подошло… существо. Иначе Вальдгард сформулировать не смог. Высокое, худое, в строгом пальто, лицо гладкое, голос — ровный, без явной окраски. Мужчина? Женщина? Что-то между, или уже дальше. Андрогин — подходящее слово, но даже оно было слишком грубым. Они говорили негромко, но парк усиливал звуки. Вальдгард замедлил шаг, сел на низкий бордюр и машинально протянул руку — рядом тут же оказался кот. Толстый, ухоженный, с ошейником. Кот без всяких сомнений счёл его пригодным и начал тереться. — …ты превысила полномочия, — сказал андрогин холодно. — Мы договаривались иначе. — Я действовала в рамках задачи, — ответила Вивьен. — Контур был нестабилен, времени не было. — Это не тебе решать, — голос стал жёстче. — Ты уволена. Полномочия изымаются. Контакты — обнуляются. — Вы не можете… — она явно сдерживалась. — Я вложила в это два года. — Можем, — отрезал он. — И делаем. Ты стала риском. Вальдгард гладил кота по спине, медленно, внимательно слушая. Кот урчал, как маленький дизель. — Мне не дали полной информации, — сказала Вивьен уже тише. — Вы сами… — Хватит, — перебил андрогин. — Это не диалог. Это уведомление. Он развернулся и ушёл, не оглянувшись, растворяясь между деревьями так, будто его здесь и не было. Вивьен осталась стоять, потом резко села на лавку. Достала сигареты. Порывисто начала искать зажигалку, перерывая карманы. Руки слегка дрожали. Вальдгард поднялся. Он подошёл не сразу — шаги были неторопливые, несоразмерно спокойные моменту. Подойдя, он остановился на безопасной дистанции и щёлкнул зажигалкой. — Огонёк, — сказал он просто. Она вздрогнула, потом подняла глаза. Посмотрела на пламя, на него. — Спасибо, — сказала она и прикурила. — Очень кстати. Она не узнала его. Маг сел на другой конец лавки, не слишком близко. Тоже закурил. Кот, недовольно махнув хвостом, ушёл искать следующего философа. Несколько секунд они молчали. — Скажите… — вдруг сказала она, глядя куда-то в озеро. — Почему всё так несправедливо? Вопрос был произнесён без пафоса. Просто усталость. Просто злость, которой некуда идти. Вальдгард выпустил дым. — Потому что справедливость — это иллюзия, — сказал он. — Её позволить себе могут только те, кто уже выиграл. Она усмехнулась криво. — Отличный ответ. Совершенно бесполезный. — Самые честные ответы обычно такие, — сказал он. — Если хотите полезный — придётся задать более конкретный вопрос. Она посмотрела на него внимательнее. — Вы философ? — Нет, — ответил он. — Я солдат. Философы умирают раньше. Она тихо фыркнула. — А я, значит, кто? Он пожал плечами. — Мне то откуда знать. Она затянулась, выдохнула. — Мне нет и тридцати, — сказала она вдруг. — А ощущение, будто я уже где-то закончилась. Вальдгард посмотрел на воду. — Значит, место было плохое, — сказал он. — Не то, где стоит заканчивать. Она молчала. Потом кивнула, скорее себе. — Странный вы, — сказала она. — Да, — согласился он. — Это тоже честный ответ. Они сидели рядом, каждый со своей сигаретой, не пытаясь быть ближе, чем нужно. Парк шумел тихо, дубы стояли, озеро принимало отражения. И Вальдгард понимал: Савир был бы недоволен. Вивьен резко поднялась. Движение вышло нервным, порывистым — будто ей внезапно стало здесь тесно. Она что-то сказала на прощание, не вдаваясь в подробности, и почти сразу ушла по дорожке, быстро, не оглядываясь. Когда она шагнула, из её сумочки выскользнул плоский прямоугольник. Карточка упала на гравий, перевернулась и замерла у самой кромки лавки. Вальдгард не стал тянуться сразу. Он докурил, наступил на карточку носком ботинка и незаметно подтянул её к себе, будто просто переступал. Потом нагнулся и поднял. Плотный пластик, дорогая печать. Пурпурные и розовые тона, витой, почти вызывающе красивый шрифт. Night Passion Удовольствия для самых искушённых. Он убрал карточку в карман и достал телефон. — Савир, — сказал он, когда связь установилась. — Я её видел. Был контакт. Не прямой, но… полезный. — Так, — отозвался Савир. — Давай рассказывай. Вальдгард коротко, без лишних слов, описал встречу: разговор, андрогина, увольнение, обрыв полномочий. Потом добавил: — И вот что ещё. Уронила карточку. Клуб. Night Passion. Пишут — удовольствия для самых искушённых. На том конце послышался смешок. — О, — протянул Савир. — Это место… скажем так, с репутацией. Изысканное. Очень выборочное. Туда просто так не заходят. — Значит, зацепка, — сказал Вальдгард. — Однозначно, — подтвердил Савир. — Если Вивьен где-то и светится по-настоящему, то там. Тебе стоит его посетить. — Я так и думал, — ответил Вальдгард. Он убрал телефон и снова посмотрел в сторону, куда ушла Вивьен. Парк уже возвращался к своему спокойствию: листья, вода, шаги. В кармане лежала карточка — маленький кусок пурпурного пластика, который вёл туда, где вопросы обычно стоят дороже ответов. — Ну что ж, — пробормотал он. — Посмотрим, насколько я искушён. Он развернулся и пошёл к выходу из парка, уже мысленно прикидывая, как выглядит вход в место, где удовольствия — лишь ещё одна форма валюты. Вальдгард сел в машину и глядел на отражения неона в стекле. Достал карточку, ещё раз посмотрел на витой шрифт, потом убрал её обратно. — Кучер, — сказал он. — Что это за клуб? ИИ ответил не сразу, как будто подбирая слова. — Night Passion классифицируется как частное развлекательное заведение повышенного класса. Доступ осуществляется по членским картам или по приглашениям. Контингент — взрослые клиенты с высоким уровнем дохода. Дополнительная информация ограничена. — То есть без спроса туда не ходят, — подытожил Вальдгард. — Корректная формулировка, — согласился ИИ. Он кивнул сам себе. — Тогда поехали.