Судьба Гранитного воина: Неоновый кошмар

«Чем выше ставки, тем меньше остаётся тех, кто играет честно.»

Поездка обратно была скучной. Машина ехала сама, ровно, без необходимости вмешиваться. Он смотрел в окно, не фиксируя взгляд ни на чём конкретном. День вытянулся длинным и пустым, как коридор без дверей. У мотеля он вышел и сразу заметил группу девушек у входа. Они стояли вместе, курили, смеялись слишком громко, переговаривались короткими фразами. Готовились к ночной смене — это было понятно сразу. Шлюхи. Ничего нового. Он видел таких и у себя — те же позы, та же демонстративная расслабленность, только цвета другие, одежда иная, подстроенная под местные вкусы. Скорее всего, они здесь и жили. Машина, на которой он приехал, привлекла внимание. Слишком чистая, слишком дорогая для этого места. Пара девушек отделилась от группы и подошла ближе. — Эй, красавчик, — сказала одна, оглядывая его с головы до ног. — Не хочешь скрасить вечер? Он посмотрел на них спокойно. — Нет, — сказал он. — Не хочу. Грубо, но логично. Без попытки смягчить. Они переглянулись, одна фыркнула, другая пожала плечами. Интерес пропал так же быстро, как появился. Вальдгард прошёл мимо, не оглядываясь, поднялся к своему номеру и открыл дверь. Внутри было тихо, как и раньше. Он закрылся, снял куртку и на секунду задержался, прислушиваясь к звукам снаружи — смех, голоса, жизнь, которая его не касалась. День был закончен. Завтра всё начнётся снова. Он поставил чайник и дождался, пока тот закипит. Щёлкнуло — коротко, окончательно. Из рюкзака он достал пакетик напитка, обещавшего энергию. На упаковке был нарисован стилизованный молнией символ и обещание вкуса кофе. Вальдгард нашёл кружку в шкафу. Старая, чужая, с потёртой эмалью. На боку — рисованный кот, бесконечно гоняющийся за мышью по кругу. Вероятно, это что-то значило для того, кто её сюда принёс. Для него — нет. Вкус кофе… присутствовал. Формально. Примерно так же, как у сапога присутствует вкус свиной отбивной — если очень постараться представить. Горечь была не кофейной, а технической, будто он пил деготь. За окном накрапывал дождь. Тихо, почти незаметно. Капли стекали по стеклу, смешивая огни с улицы в расплывчатые пятна Вальдгард сел на кровать с кружкой в руках и посмотрел в окно. — День был странный, — сказал он тихо. Дождь продолжал идти. Он включил телевизор. Экран вспыхнул сразу, без паузы, будто ждал. Пошла какая-то ерунда: лица, громкие голоса, смех, резкие смены кадров. Он смотрел несколько секунд, не понимая, что именно происходит, потом заметил стрелки на панели. Нажатие меняло каналы. Он нажал ещё раз. Потом ещё. Картинки сменялись рывками — новости, реклама, шоу, где люди кричали друг на друга без видимой причины. Он наблюдал за этим с тем же выражением, с каким смотрят на неудачный эксперимент. — Проектор, — сказал он себе. Это напоминало магический проектор. Такие использовали маги для трансляций и переговоров, он и сам таким пользовался когда то: иллюзия, свет, движение, голоса из ниоткуда. Только здесь не было магии — одна техника. И шума было слишком много. Вальдгард щёлкал дальше, пока экран не показал другое. Природу. Медленные планы: лес, туман над водой, горы, где ветер шевелил траву. Никаких слов. Только звук ветра и птиц. Наконец-то, что-то его не бесило. Он оставил канал как есть и сел в старое кресло, которое тихо скрипнуло под его весом. Откинулся, положив руки на подлокотники, и просто смотрел. Экран светился мягко, дождь за окном продолжал накрапывать, и два источника спокойствия — настоящий и искусственный — странным образом совпали. — Вот так получше, — подумал он. Он узнал про эрозию лесов где-то далеко, на каком-то Борнео. Про приматов, которые теряют среду обитания, про вырубки, про цифры, которые должны были пугать. Информация была ему в целом бесполезна. Он не мог повлиять, не собирался, да и не понимал, зачем именно это ему показывают. Но это успокаивало. Голос за кадром был ровный, кадры — медленные. Мир разрушался где-то далеко и не требовал от него участия. Он достал из пакета готовый ужин в коробке. На упаковке было нарисовано мясо и овощи — схематично, оптимистично. Поставил коробку в микроволновку, некоторое время глядя на неё, потом нажал кнопку, решив, что это разновидность печи. В целом — так оно и было. Еда внутри начала крутиться. Он нахмурился. — Зачем крутить еду? — тихо спросил он. Ответа не было. Коробка продолжала вращаться. Потом машина пискнула и остановилась, будто объявляя: всё, хватит. Вальдгард достал ужин. Горячий. Это было неожиданно приятно. Он ел ложкой, медленно, не торопясь. Вкус был… допустимый. Съедобный. Но не живой. Мясо напоминало мясо формой, овощи — цветом. Всё вместе — что-то, что старается быть едой, не понимая, зачем. Вальдгард поймал себя на мысли, что человек, который придумал это, остро нуждается в экскурсии в нормальную таверну. Туда, где мясо — это мясо, а не картон с приправой. Где еда подаётся не из коробки, а из рук человека, который знает, что делает. День закончился. И этого было достаточно, чтобы лечь спать. Он лёг, выключив свет, и почти сразу понял, что сна не будет. Воспоминания не приходили по одному. Они собирались кластерами, сцеплялись, наслаивались друг на друга, будто кто-то перебирал архивы без его разрешения. Он не звал их. Они сами находили путь. Он снова был там. Осада Фьяллборга. Долина раскинулась перед ним широкой чашей — живописной, почти мирной. Зелёные склоны, каменные выступы, река, лениво режущая землю. Он знал это место слишком хорошо. Когда-то давно он гулял здесь с женой и сыном. Смеялся. Показывал им тропы. Тогда воздух пах травой, а не дымом. Теперь воздух был другим. Тысячи воинов стояли внизу, плотными рядами. Доспехи отражали свет, копья и щиты сливались в единую массу. Они ждали. Офицеры вокруг него молчали, но их взгляды были направлены только на него. Не как на человека. Как на точку решения. Он чувствовал, это осталось внутри даже сейчас — тяжесть чужих жизней, зависящих от одного жеста. Фьяллборг взбунтовался против короля. Король послал его. Он помнил, как стоял на возвышении, смотрел на крепость — серый камень, флаги на ветру, стены, за которыми были люди. Не абстрактные «враги». Люди. Но приказ был ясен, и он не привык его обсуждать. Вальдгард поднял руку. Жест был короткий. — В атаку, — сказал он тогда. Офицеры повторили приказ. Громко. Без колебаний. Голоса пошли вниз по цепочке, множась, искажаясь, превращаясь в рёв, который прокатился по долине. Тысячи глоток подхватили его. Осадные машины взревели. Дерево заскрипело, канаты натянулись, металл застонал. Первые снаряды ушли в воздух, описывая медленные, тяжёлые дуги. Он видел, как они летят, и знал, что будет дальше. Он всегда знал. Гибель и ужас не начинались внезапно. Они начинались с приказа, произнесённого спокойным голосом. В реальности Вальдгард лежал в тёмном номере мотеля, сжатые пальцы впивались в матрас. Дыхание было ровным, но тело напряглось, будто готовилось снова отдать тот же приказ. Осада перешла в следующую фазу — самую грязную, самую быструю. Стены были пробиты. Камень сдался под ударами и огнём, и войска рванулись внутрь, как вода в проломленную плотину. Без разбора. Всё, что оказывалось на пути, становилось частью потока разрушения. Он ехал следом. Конь под ним дышал паром — тяжело, рвано, чувствуя то же напряжение, что и он. Холод доспеха пробирал шею. Воин опустил забрало, и мир сузился до узкой щели, до цели впереди. Город принял их криком. Он влетел в пролом вместе с первыми рядами, сжимая топор. Удар. Второй. Движения были отработаны сотни раз, тело помнило их лучше разума. Дыхание стало влажным, горячим, насыщенным запахами крови, дыма, страха. Это ощущение он знал слишком хорошо. Оно было почти… знакомым. Защитники падали. Кто-то пытался бежать, кто-то стоял до конца — одинаково бесполезно. Он не выбирал. Маг шёл вперёд, расчищая путь, как клинок, которому не важно, из чего сделано препятствие. На башне показались арбалетчики. Он заметил их сразу. Не замедляя хода, он протянул волю — не жест, не слово, а давление. Камни у основания башни дрогнули, потянулись друг к другу не так, как должны. Структура не выдержала. Башня пошла вниз с глухим, обречённым грохотом. Крики оборвались на середине, исчезли под камнем и пылью. Войска зачищали улицы, дворы, дома. Крики «за короля» рвали воздух, смешиваясь с воплями тех, кто понял слишком поздно. Солдаты рядом с ним шли плотнее, стараясь держаться ближе. Они смотрели на него — не как на человека, а как на знак. Как на того, кто несёт волю войны и делает её неизбежной. Он чувствовал их взгляды даже сквозь забрало. Он был впереди, и потому они шли. Город умирал методично, как и сотни до него. И где-то глубоко, за слоем крови и стали, жила память о том, что когда-то здесь была долина. Трава. Смех. Но сейчас это не имело значения. Осада шла так, как должна была идти. Защитников почти не осталось. Сопротивление распалось на отдельные вспышки — короткие, обречённые. Улицы были завалены телами, оружием, обломками. Город уже не держался — он доживал. И тогда перед ним вышла женщина. Помятая, раненная, с растрёпанными волосами и лицом, в котором страх давно перешёл в отчаяние. Она прижимала к себе тело подростка — слишком лёгкое, слишком неподвижное. Кровь пропитала ткань, но она всё равно держала его, будто это могло что-то изменить. Она вышла прямо перед ним. Солдаты инстинктивно двинулись вперёд — работа, доведённая до автоматизма. Но он резко поднял руку. — Стоять. Голос был спокойный. Приказ — абсолютный. Ряды остановились сразу. Женщина кричала. Слова срывались, путались, но смысл был ясен. Проклятья. Обвинения. Обещания кары. Она звала богов, всех сразу, будто надеялась, что хоть кто-то услышит. Он спешился. Доспех лязгнул, когда он коснулся земли. Звук был тяжёлый, окончательный. Он пошёл к ней медленно. Топор остался за спиной — он не стал его брать. Маг просто вытянул руку. Камень откликнулся. Материя подчинилась без усилия. На его предплечье вырос сталактит — грубый, острый, холодный. Он ткнул женщину. Тело дёрнулось и обмякло почти сразу. Она упала, не выпуская ребенка из рук, и больше не двигалась. Крики оборвались, будто их никогда и не было. Он посмотрел на неё. Без эмоций. Без удовлетворения. Без злости. Потом повернулся к солдатам и отдал приказ. — За мной, шагом, марш.! Приказ был выполнен мгновенно. Войска двинулись вперёд, не оглядываясь. Город продолжил умирать, как и было решено. Осада подходила к концу. Вальдгард стоял на площади, где когда-то был рынок. Теперь здесь было пусто и слишком широко. Камень под ногами тёплый от недавних пожаров, воздух тяжёлый, пахнущий дымом и страхом. Перед ним — сборище выживших. Пленные. Те, кого не добили, потому что не было приказа добивать всех сразу. Они стояли кучно, сбившись, стараясь не смотреть вверх. Кто-то плакал тихо, кто-то смотрел в землю, будто надеялся провалиться сквозь неё. Солдаты расходились по городу, методично, без суеты — искали остатки сопротивления, ценности, людей с именами. — Найти бургомиста, — сказал он. Приказ ушёл, как и все остальные: с гарантией исполнения. Он ждал. Не двигаясь. Не торопясь. Время здесь уже не имело значения. Через несколько минут он увидел их. Двое солдат тащили тело — упирающееся, скользящее по камню. Мужчина кричал, цеплялся, пытался что-то говорить, но слова рассыпались в шуме. Его подтащили к центру площади и бросили к ногам Вальдгарда, как мешок. Солдаты встали ровно. — Бургомистр Фьяллборга, — отчеканил один. — Найден. Сопротивления не оказал. Они поклонились по форме и отошли, оставив пространство чистым. Бургомистр поднял голову. Лицо было перекошено, грязное, в крови и пыли. Он сразу начал говорить — быстро, сбивчиво, будто боялся паузы. — Милорд… прошу… вы не понимаете… это не было предательством… город был голоден… король забыл о нас… мы просто… Вальдгард молчал. Потом медленно снял шлем и протянул его солдату сбоку. Тот принял его с почтением, как святыню, и отступил на шаг. Когда бургомистр увидел лицо — по-настоящему увидел, — его речь оборвалась. Глаза расширились, дыхание сбилось. Это был не страх смерти. Это был страх признания. Он понял, кто перед ним стоит. — Ты посмел предать корону, — сказал Вальдгард спокойно. — Поднять мятеж. Открыть ворота врагам порядка. За это есть только одно наказание. Он сделал паузу, давая словам лечь на площадь. — Ты будешь казнён. Бургомистр заскулил, попытался подползти, схватить за край доспеха. — Пощадите… я служил городу… людям… я не воин… Вальдгард наклонился чуть вперёд. — Встань, — сказал он. — Умри как мужчина. Не порочь память предков своим визгом. Бургомистр попытался. Колени дрожали, руки не слушались. Он поднялся наполовину и снова рухнул, задыхаясь, плача, повторяя одни и те же слова. Тишина на площади стала плотной. Пленные смотрели. Солдаты смотрели. Все ждали. Вальдгард выпрямился и повернулся к толпе. — Смотрите, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Так умирают те, кто путает власть с слабостью. Кто думает, что корона — это договор, а не присяга. Он медленно снял кинжал с пояса. — Город живёт, пока живет порядок. Когда порядок нарушен — город умирает. Сегодня вы это видели. Он подошёл к бургомистру, который уже не смотрел ни на кого — только в пустоту перед собой. Кинжал вошёл легко. Движение было точным, выверенным. Крик оборвался почти сразу. Вальдгард выпрямился, убрал оружие и повернулся к солдатам. — Продолжать зачистку, — сказал он. — Пленных распределить. Город взять под контроль. Приказы разошлись мгновенно. Площадь снова наполнилась движением. А он остался стоять на месте ещё несколько секунд, глядя туда, где только что кончилась одна жизнь — не самая важная и не самая невинная. Он проснулся резко. Рука была сжата вокруг пескоблока у изголовья — того самого, дешёвого, крошащегося материала, из которого была сложена половина мотеля. Материя уже не была снаружи. Она втянулась в него. Камень ушёл под кожу, как вода в губку. Рука стала длиннее. Тяжелее. Пальцы вытянулись, суставы сместились, ногти превратились в тёмные, неровные когти. Кровать накренилась, ножка жалобно хрустнула, не выдержав перераспределённого веса. Комната была реальной. Тусклый свет. Дождь за окном. Телевизор выключен. Но тело ещё не до конца поняло, что осада закончилась полвека назад. Он смотрел на руку. Без паники. Скорее с усталым раздражением. — Сука, — тихо сказал он. Материя в ладони была холодной, инертной, послушной. Он чувствовал её как продолжение себя, как ошибку, которую допустил во сне и забыл отменить. Медленно, сосредоточенно, он начал отпускать контроль. Камень треснул. Ослаб. Посыпался обратно в мир, крошась и падая на пол серой пылью. Когти втянулись. Длина сократилась. Рука возвращалась к прежней форме — не сразу, не идеально, но достаточно. Кластеры воспоминаний отступали, расползались, как туман при свете. — Вот значит как… — сказал он себе. Он оглядел номер. Повреждённая кровать. Песок на полу. Следы сна, который был слишком настоящим.Это был не просто кошмар. Это была память, прорвавшаяся сквозь контроль. Вальдгард медленно встал, стряхнул пыль с руки и пошёл умыться, зная, что обратно лечь уже не получится. Он опустился на колено и попробовал собрать песок. Не рукой, а намерением. Как когда-то давно, на уроках и тренировках, где ему вбивали в голову простую истину: материя — это договор, а не данность. Если знаешь, как говорить, она слушает. Песок дрогнул. Сначала неохотно, будто проверяя, стоит ли. Потом потёк — тонкой струёй, как вода, но медленнее, гуще. Он втекал в ладонь, под кожу, растворяясь в структуре руки. Вальдгард чувствовал это отчётливо: не как давление, а как возвращение утраченного порядка. И тогда он услышал шёпот. Не снаружи. Не в комнате. Где-то дальше. Глубже. Будто звук шёл не через воздух, а через саму ткань мира. Глухой. Многоголосый. Инфернальный не по тембру, а по смыслу. Слова не складывались в речь, но намерение было ясно. Оно знало его. Узнавало. Отзывалось. Завеса была здесь тоже. Он не умел бояться таких вещей. Страх требовал неопределённости, а это было слишком знакомо. Но он насторожился. Как настораживаются воины, услышав шаги там, где шагов быть не должно. — Нет, — сказал он тихо. Не приказ. Предупреждение. Шёпот не усилился, но и не исчез. Он стал… терпеливым. Будто ждал. Имматериум всегда был таким. Он не ломился. Он предлагал. Ты нужен, — не словами, а давлением. Ты помнишь. Ты можешь. Вальдгард сжал пальцы. Песок перестал течь, застыл, потом начал осыпаться обратно на пол, мёртвый и безответный. Связь оборвалась, как обрезанный провод. Он выпрямился медленно, вытирая ладонь о штаны. — Не здесь, — сказал он в пустоту. — И не сейчас. Шёпот отступил. Не исчез — ушёл на глубину, откуда его можно было снова услышать, если ослабить контроль. Он знал это. Всегда знал. Энергии эмпирей хотели выйти. Хотели быть нужнымм. Хотелм, чтобы их снова позвали — через ярость, через память, через войну. Вальдгард посмотрел на свою руку. Обычную. Пусть и не совсем человеческую. Но он понял главное: кошмары — это не прошлое, которое возвращается. Это дверь, которую кто-то осторожно приоткрывает изнутри. Второй не молчал. Он фиксировал всё сразу: ошибки, перекосы, нераспределённые виды энергии, утечки, отклики, которые не должны были возникать в этой конфигурации. Сигналы шли не как тревога, а как сухие отметки о несоответствии. — Некорректно, — обозначил он. — Возврат архетипов без актуальной необходимости. Энергетический след не закрыт. Контур не стабилен. Вальдгард сел на край кровати и опустил руки между колен. — Я знаю, — сказал он спокойно. — Прошлое возвращается. — Прошлое не возвращается, — возразил Второй. — Оно интегрируется. Или разрушает носителя. Ты допускаешь второе. Вальдгард усмехнулся краем рта. — Оно идёт следом, — продолжил он. — Как дополнение. Как будто я иду, а за мной тянется тень, которой нельзя приказать остановиться. Он посмотрел на ладони. Обычные. Сейчас — обычные. — Я не помню, чтобы раскаивался, — сказал он после паузы. — Ни за тысячи. Ни за города. Ни за ту женщину с ребёнком. Во мне нет вины. Второй ответил сразу, без задержки: — Отсутствие раскаяния не равно дефекту. Это признак завершённого действия. — Но есть тоска, — сказал Вальдгард. — И она не о них. Она обо мне. Он закрыл глаза. — Я думаю о том, что мог бы быть кем-то другим. Когда-то. До того, как всё стало неизбежным. Второй не согласился. — Гипотеза некорректна. Альтернативная версия личности не имеет эмпирической поддержки. — Ты хочешь сказать, — уточнил Вальдгард, — что выбора не было? — Я хочу сказать, — ответил Второй, — что целостность важнее вариативности. Ты стал тем, кем стал, потому что система требовала именно этого. Расщепление ради воображаемого «иначе» — путь к деградации. Вальдгард медленно выдохнул. — Целостность… — повторил он. — Красивое слово. Холодное. — Эффективное, — добавил Второй. — Ты выжил. Ты функционируешь. Ты сохраняешь контроль. Это и есть целостность. — А тоска? — спросил он. Пауза была длиннее обычного. — Побочный продукт, — наконец сказал Второй. — Остаточная реакция от утраченных, но не прожитых состояний. Не ошибка. Но и не руководство к действию. Вальдгард открыл глаза. — Значит, я не жалею о том, что сделал, — сказал он. — Я жалею о том, кем мог бы не стать. — Некорректная формулировка, — возразил Второй. — Ты жалеешь о недостижимой конфигурации. Это шум. — А если этот шум и есть то, что осталось от человека? — спросил Вальдгард тихо. Второй не ответил сразу. — Тогда его следует учитывать, — сказал он наконец. — Но не позволять ему управлять. Вальдгард кивнул. Не потому что согласился полностью. Потому что спор был честным. Прошлое возвращалось. Сила возвращалась вместе с ним — не как дар, а как следствие. Он закончил утренние процедуры без излишней рефлексии и поехал к цели — точнее, в тот же район. По дороге привычно заехал в закусочную и объелся. Не из удовольствия. Это было необходимо. Тело требовало топлива, и спорить с этим он не собирался. Машину он оставил в стороне и пошёл пешком. Аллея была узкая, аккуратная, с деревьями, которые уже начали сбрасывать листья. Ветер гнал их по дорожке, разметая аккуратные кучки, которые кто-то старательно собрал утром. Листья возвращались на свои места хаосом. Это казалось честным. Он курил на ходу, не ускоряясь, и зашёл в то самое кафе. Старбакс, вероятно. Внутри было странно. Люди сидели с большими стаканами, пили какую-то бурду, ели что-то, что внешне выглядело как наказание за грехи, и при этом держались так, будто весь мир им должен. Шум был мягкий, но постоянный — разговоры, шипение машин, музыка без мелодии. — Здесь не курят, — сказал бариста, не поднимая глаз. Это впрочем ничего не изменило. Вальдгард докурил, затушил сигарету в урне у входа и подошёл к стойке. — У вас есть кофе? — спросил он. Бариста поднял глаза, усмехнулся. — Мы вообще-то кофейня, — сказал он с тем особым сарказмом, который люди считают дружелюбным. — Какой именно? У нас есть светлая обжарка, средняя, тёмная, с нотами карамели, цитруса, ореха, можно на альтернативном молоке, можно… Он говорил дальше, увлечённо, с жестами, с терминами. Кулинарная ересь — так это выглядело для Вальдгарда. Кофе — это кофе. Всё остальное — муть и украшательства для тех, кто боится простоты. Вальдгард выслушал до конца. Терпеливо. — Я хочу просто кофе, — сказал он наконец. — Чёрный. Обычный. Тот, который пьют. Бариста замолчал на секунду, потом хмыкнул. — Американо, — сказал он. — Без ничего. — Да, кофе, — подтвердил Вальдгард. — Без ничего. — Размер? Он задумался и выпалил. — Да любой, во имя богов, почему так сложно. Бариста фыркнул, нажал пару кнопок и развернулся к машине. Вальдгард отошёл в сторону, оглядел зал. Здесь было много людей, но мало присутствия. Он был здесь по делу, и это ощущалось особенно остро на фоне тех, кто пришёл сюда просто так. Когда ему протянули стакан, он взял его, сделал первый глоток и поморщился. — Бурда блять, — сказал он негромко. Но всё равно сел. Работа не ждала. Он пил кофе медленно, без удовольствия, и смотрел на людей. На жесты, на лица, на то, как они держат чашки, будто те были частью их образа. На него поглядывала группка молодых — слишком ухоженных, слишком уверенных в собственной иронии. Его образ, детский рюкзак и спокойная неподвижность притягивали внимание, как неправильный элемент в симметричной картине. Они переглядывались, перешёптывались. Потом он поднял взгляд. Просто посмотрел в ответ. Без угрозы. Интерес исчез сразу. Кто-то отвернулся, кто-то сделал вид, что смотрит в телефон. Контакт был разорван. Она появилась, уверенно, будто это место было частью её маршрута, а не пунктом назначения. Сразу поздоровалась с баристой — по имени, с лёгкой улыбкой. Давний знакомый. Привычка. Она заказала что-то сложное, на альтернативном чём-то, с длинным названием. Он не стал разбираться. Это не имело значения. Он просто ждал. Когда она взяла стакан и отошла, он допил свой кофе до конца, поднялся, выкинул пустой стаканчик в урну у выхода и вышел следом, выдерживая привычную дистанцию. Наблюдение продолжалось. К спортзалу они пришли почти в то же время, как и вчера. Привычный маршрут, выверенный до минут. Он остановился, выждал, дал ей войти и только потом отвёл взгляд от стеклянных окон. Кофе из сетевой кофейни испортил утро — он это признал без спора. Рядом был ларёк. Небольшой, простой, без претензий. Он зашёл внутрь. За стойкой стоял чернокожий мужчина, протирал кружки неторопливо, с тем спокойствием, которое бывает у людей, знающих своё дело. В воздухе пахло тем, чего он искал: настоящими зёрнами, жаркой, горечью, а не сиропами и названиями. — Доброе утро, брат, — сказал тот с тёплым, растянутым акцентом, поднимая взгляд. — Что будешь? Вальдгард посмотрел на кофемашину, на полки с пакетами, на руки бариста. — Хочу то, — сказал он, — что заставит мёртвого подняться. Мужчина широко улыбнулся, без насмешки, будто услышал правильный запрос. — О, понял тебя, брат — сказал он. — Сейчас будет. Он достал пакетик с чем-то неопределённым — без яркой упаковки, без бренда, просто бумага с пометкой от руки. Насыпал зёрна, запустил помол. Машина загудела низко, уверенно. Запах стал гуще, плотнее, почти телесным. — Это не для слабых, — добавил он, пока вода проходила сквозь кофе. — Но ты вроде не из таких. Он поставил кружку на стойку и кивнул. Вальдгард взял, сделал глоток — и остановился. — Вот, — сказал он тихо. — Это кофе. Мужчина за стойкой усмехнулся, довольный. — Всегда пожалуйста, заходи еще. Он допил кофе и всё-таки пошёл внутрь. На входе его встретила ресепшн. Молодая женщина с идеальной осанкой, улыбкой на автомате и глазами человека, который слишком много говорит, чтобы не думать. Она уже начала говорить ещё до того, как он полностью подошёл к стойке. — Здравствуйте! Вы к нам впервые? У нас сегодня акции, пробные программы, индивидуальные планы, групповые занятия, функционал, силовой, йога, дыхание… Он остановился напротив и просто смотрел. Щебет продолжался. — …если вы ищете трансформацию, у нас есть отличные тренеры, мы подбираем нагрузку под цели, под образ жизни, под… — Я хочу попробовать, — сказал он спокойно. Она моргнула. На долю секунды сбилась, но тут же подхватила. — Отлично! Тогда давайте подберём вам оптимальный вариант. У нас есть разовое посещение, есть вводное занятие с тренером, есть стартовый пакет, карта на месяц, на три… — Пробное, — уточнил он. — Одно. — Да-да, пробное, конечно! — оживилась она. — Тогда вам нужно заполнить анкету, мы внесём вас в систему, подберём программу, определим цели… Он вытащил деньги и положил их на стойку. — Вот, — сказал он. — За пробное занятие. Она посмотрела на купюры. Потом на него. Потом снова на купюры. — Эм… — сказала она, — вообще-то у нас оплата по карте. — У меня есть наличка, — ответил он. — И вы примите деньги. Это был не вопрос и не предложение. Она замялась. Вид у неё стал странный — как у человека, которому впервые за день предложили что-то вне сценария. — Сейчас… секунду… — она оглянулась, будто искала разрешение у пространства, потом взяла деньги. — Ладно. Тогда разовое посещение. Она быстро что-то набрала на терминале, выдала небольшой металлический ключик с номером и положила перед ним. — Раздевалка там, — она указала рукой. — Ключ от шкафчика. Полотенце своё или можете взять у нас за дополнительную плату. Обувь обязательно сменная. Курить запрещено. Фото- и видеосъёмка запрещены. Тренажёры после использования протирать. Если станет плохо — сразу сообщить тренеру. Она перевела дыхание и продолжила, явно по инструкции: — Не допускается использование оборудования не по назначению, агрессивное поведение, вмешательство в тренировочный процесс других клиентов… — Я понял, — сказал он. Она снова моргнула. — И… — добавила она уже мягче, — если будут вопросы, я здесь. — Благодарю, — сказал он и взял ключ. Он пошёл в сторону раздевалок, а она ещё секунду смотрела ему вслед, явно пытаясь понять, в какую категорию клиентов его записать. Категории не находилось. Вальдгард шёл спокойно, чувствуя, как место давит шумом, телами, напряжением добровольного усилия. Он не собирался тренироваться. Он собирался наблюдать. Иногда, чтобы понять людей, нужно зайти туда, где они мучают себя добровольно. В раздевалке было людно. Мужчины разного возраста, разного состояния — кто-то сухой и жилистый, кто-то рыхлый, кто-то ещё держался за прошлую форму, а кто-то уже смирился. Запахи были соответствующие: металл, пот, дешёвые дезодоранты. Он молча прошёл вдоль рядов, открыл шкафчик и, не привлекая внимания, взял сменную обувь с чьей-то полки. Ничего демонстративного — просто движение, которое никто не отследил. Разделся, оставив штаны. Остальное — без суеты. Взгляды поднялись почти сразу. Не интерес. Не агрессия. Зависть — тихая. Тело было слишком собранным, слишком цельным, не похожим на результат абонемента и банок спортпита. Он это почувствовал, но не отреагировал. Слова здесь были лишними. Вальдгард убрал рюкзак и вещи в шкафчик, закрыл его, проверил ключ — и пошёл дальше, в зал. Шум стал плотнее. Железо звенело, тросы шипели, кто-то тяжело дышал, кто-то считал вслух, будто цифры помогали преодолеть себя. Он скользил взглядом по пространству, не задерживаясь на деталях, ища одну — Анну. Она должна была быть здесь. Анну он нашёл быстро. Она занималась на тренажёре, который тянул тело в странной, неестественной для него конфигурации — растяжка, фиксация, медленное возвращение. Выглядело как добровольное испытание на терпение. Он посмотрел на это действо без комментариев и отвернулся. Нужно было не выделяться. Маг выбрал штангу. Универсальная вещь. Подошёл, взялся, попробовал. Перед глазами всплыли цифры: 260 фунтов. Он едва заметно поморщился. — Маловато, — подумал он. Он добавил блины. Потом ещё. Цифры изменились: 440 фунтов. Сойдёт. Вальдгард лёг, взял гриф и начал делать вид, что упражняется. Впрочем он действительно упражнялся. Контроль был абсолютным, движение — чистым, дыхание ровным. Для окружающих это выглядело как человек, который знает, что делает. Для него — как необходимость не скучать. Между подходами он следил. Анна любила внимание. Это было очевидно. Она ловила взгляды — мужчин, женщин, отражения в зеркалах — и наслаждалась ими, будто это была часть тренировки. Паузы, жесты, лёгкие повороты корпуса — всё было рассчитано на то, чтобы быть замеченной. Он отметил это без эмоций. — Что же она пытается компенсировать? Наблюдение шло успешно. Маг закончил подход, аккуратно поставил штангу на стойки и сел, давая телу паузу — не сказать, что это было ему нужно. Анна в это время отошла к бару, тяжело выдохнула, взяла напиток и постояла, глядя в зеркало, словно проверяя, как выглядит усталость на её лице. Рядом уже крутился раздутый человек. Тот тип, который смотрит не на технику и не на процесс, а на цифры и чужие тела, примеряя их к себе. Он подошёл ближе, оглядел штангу и хмыкнул. — Здарова, бро. Я тоже так могу, — сказал он с натянутой уверенностью. — Ну… почти. Вальдгард посмотрел на него спокойно. Без оценки. — Тогда занимай, — сказал он и встал. — Приятного занятия. Человек моргнул, явно не ожидая такого исхода. — А… ну… спасибо, — пробормотал он, уже садясь, будто боялся, что место отберут обратно. Вальдгард отошёл, не оборачиваясь. Анна тем временем сделала несколько глотков и направилась к велотренажёрам. Там было больше зеркал, больше обзора, больше взглядов. Она села, начала крутить педали, поправила волосы, проверила экран. Всё шло по сценарию. Маг подошёл к бару. — Виски, — сказал он. — Или самогон. Бармен — молодой, спортивный, с выражением лица человека, который слышал многое — рассмеялся. — Неее, друг, — сказал он. — Это спортзал. Тут такого нет. — И это печалит, — ответил Вальдгард. — Тогда что есть? Бармен оживился и начал перечислять. Протеиновые коктейли. Витаминные смеси. Изотоники. Что-то с ягодами. Что-то с зеленью. Что-то «детокс». Слова сыпались, не цепляясь за смысл. Вальдгард слушал терпеливо, как слушают прогноз погоды в чужом регионе. — Есть банановый, — сказал бармен под конец. — С углеводами. Нормально заходит после нагрузки. — Его хочу, — решил он. Бармен кивнул, взял высокий стакан, зачерпнул лёд, налил густую светлую смесь, вставил трубочку и протянул через стойку. — Держи. Вальдгард взял стакан, сделал глоток и на секунду замер. — Интересно, — сказал он. — Вкус? — спросил бармен. — Нет, — ответил он, глядя на трубочку. — Трубочка. Бармен усмехнулся. — Ага. Удобно. — Гениальное изобретение, — сказал Вальдгард совершенно серьёзно. — Можно пить и наблюдать. Руки свободны. Маг отошёл в сторону, сел на высокий стул и продолжил пить, медленно, вдумчиво. Банановая смесь была сладкой, вязкой, вкусной. Трубочка действительно решала. Он смотрел на Анну. Она крутила педали, иногда бросая взгляд по сторонам, ловя отражения, отмечая реакцию зала. Она была в своём элементе. Он допил половину стакана и отметил, что утро, несмотря на всё, складывается продуктивно. Рядом крутился пожилой мужчина — сухой, жилистый, с той особой уверенностью, что появляется у людей, которые прочитали слишком много журналов и смотрят слишком много роликов. Он бросал взгляды, прикидывал, кивал сам себе. — Генетика, — начал он без приглашения. — Ну и, конечно, режим. Белок по часам, изоляция, отказ от сахара. Я вот лично… — Ничего из этого, — спокойно сказал Вальдгард, не глядя на него. Мужчина осёкся. — Как это… ничего? — Никаких методик, — уточнил Вальдгард. — Я просто живу. Пожилой нахмурился, будто его обманули. Потом взгляд зацепился за шею, за линии под кожей. — Импланты… — протянул он, цокая языком. — Дорого, небось. Сколько отдал? Вальдгард сделал глоток через трубочку, не торопясь. — Больше, чем вы можете себе позволить, — сказал он первое, что пришло в голову. Мужчина хмыкнул, не поняв, но решив, что разговор исчерпан, и отстал. Вальдгард допил остаток напитка и пошёл дальше. Анна уже переместилась к малой штанге. К ней присоединилась ещё одна девушка, та самая, молодая, которую он видел с ней раньше на улице. Фигурой она была лучше — с очень выдающимся бедрами и бюстом, хотя талия была худовата на его вкус. Движения — уверенные, слишком уверенные для роли просто подруги. Они болтали. Смех, короткие фразы, наклоны голов друг к другу. Анна брала гриф, делала подход, а та стояла рядом, «помогала» — слишком близко, слишком явно. Руки задерживались дольше нужного, корпус прижимался, будто случайно. Вальдгард прошёл к турнику и взялся за перекладину. Подтягивания он начал спокойно. Медленно. Без рывков. Десять. Двадцать. Тридцать. Тело работало само, разум был занят другим. — Чрезмерная близость, — отметил он про себя. — Демонстративная, — откликнулся Второй. — Вероятно, конкуренция. Он продолжал подтягиваться, глядя в зеркало напротив, где отражались все трое. Анна улыбалась — чуть шире обычного. Молодая наклонялась, что-то шептала ей на ухо, а та смеялась, не отстраняясь. — Они здесь не ради упражнений, — подумал он. — Это ритуал. Маг спрыгнул, сделал паузу, снова взялся за перекладину. — Ты давно сюда ходишь? — услышал он голос молодой. — Почти каждый день, — ответила Анна. — Надо же держать форму. — Видно, — сказала та и положила руку ей на поясницу, якобы поправляя стойку. — Вот тут напряжение. Анна не возражала. — Контакт используется как сигнал, — сухо заметил Второй. — Подтверждение статуса. — Утомительны, эти их контакты, — ответил Вальдгард мысленно. Он закончил очередной подход и просто повис, растягивая плечи, продолжая наблюдать. Анна делала вид, что сосредоточена, но взгляд её всё время скользил по залу — искала реакцию. И находила. — Цель остаётся целью, — напомнил он себе. — Остальное — шум. Мужчина спрыгнул, стряхнул руки и остался неподалёку, не вмешиваясь. Дальше у них была растяжка. Он не подходил ближе, просто слушал, оставаясь частью фона. Девушки разложили коврики, движения стали медленнее, интимнее — наклоны, вытяжение, касания, которые формально были «помощью», но по сути ею не являлись. Молодая уже не скрывалась. Она откровенно приставала к цели — слишком близко садилась, задерживала руки, наклонялась так, чтобы Анна это видела и чувствовала. Анна, впрочем, не возражала. Наоборот, принимала это как должное, как подтверждение собственной значимости. Вальдгард взял гирю и начал поднимать её, больше имитируя напряжение, чем реально нуждаясь в нагрузке. Движения были размеренные, дыхание ровное. Внешне — обычный посетитель зала, занятый собой. Он слушал. — Представляешь, — говорила Анна между вдохами, — Генрих всё-таки продавил контракт. Такой объём… я даже не думала, что у них получится. — Серьёзно? — протянула молодая, растягивая спину. — Это же… огромные деньги. — Да, — Анна улыбнулась, не скрывая удовольствия. — Нам реально повезло. В нужное время, с нужными людьми. Теперь всё пойдёт проще. — Значит, отпуска, дома, всё такое? — с лёгкой завистью. — Всё, — ответила Анна. — Просто всё. Вальдгард поднял гирю ещё раз и поставил её на место. — Полезная информация, — сухо отметил Второй. — Источник дохода. Масштаб. Уверенность. — Слишком много пиздят, — подумал Вальдгард. — Когда считают, что их никто не слушает. Девушка снова наклонилась к Анне, почти касаясь щекой её плеча. — Ты заслужила, — сказала она тихо. Анна не отстранилась. Вальдгард сделал вид, что сосредоточен на упражнении, но внимание уже зафиксировалось. Контракт. Крупный. Муж. Уверенность в завтрашнем дне. Цель начинала обретать контуры. Он понял, что услышал достаточно. Больше задерживаться смысла не было. Маг прошёл в раздевалку, встал под душ и дал воде стекать по телу. Запахи спортзала смывались медленно, но смывались. Он вытерся, оделся, вернул обувь на ту же полку, откуда взял. Рюкзак снова лёг на спину. На ресепшн он не попрощался. Болтливый кошмар остался без внимания, и это было правильно. Снаружи он сел на лавку, закурил и стал ждать. Анна вышла одна. Вид у неё был спокойный, собранный, уверенный. Она не оглядывалась, не искала никого взглядом, сразу направилась к машине и уехала. Он запомнил направление, но следовать не стал. Сегодня хватало услышанного. Через некоторое время вышла и вторая — та самая, слишком близкая, слишком жадная до чужого внимания. Она остановилась у входа, достала телефон и почти сразу начала говорить. Тихо, но не настолько, чтобы уши, привыкшие к полю боя, не разобрали слова. Вальдгард навострил слух. — …да, контракт… — …если перебьём цену, они согласятся… — …Анна не в курсе, и не должна быть… — …цифры реальные, я видела… — …Оливер решит, он умеет… Имя он запомнил сразу. Он докурил, встал и пошёл к машине, уже набирая номер. Савир ответил не сразу. Был слышен звон посуды, приглушённые голоса. — Жрешь? — сказал Вальдгард вместо приветствия. — Угадал, — хмыкнул Савир. — Что у тебя? — Цель болтлива. Не только она, — ответил Вальдгард. — Контракт мужа — крупный. Деньги серьёзные. Но есть ещё одна сторона. Молодая, близкая. Говорит про перебить цену, про сделку. Имя — Оливер. Пауза. — Это уже интереснее, — сказал Савир, и по голосу было слышно, что он улыбается. — Значит, игра не такая простая. — Нет, — согласился Вальдгард. — Пахнет не семьёй, а рынком. — Хорошо отработал, — сказал Савир. — Продолжай наблюдение. И не теряй вторую. Такие редко говорят просто так. — Принял, — ответил Вальдгард. Он отключился, сел в машину и завёл двигатель. День складывался удачно — без крови, без суеты, но с пользой.Информация была добыта. И она начинала складываться в картину. Мужчина проехал ещё квартал и почувствовал это почти сразу — характерное изменение хода, тяжёлое, вязкое сопротивление. Машина сама сбросила скорость. — Остановись, — сказал он. Она послушно встала у обочины. — Давление в заднем колесе критически низкое, — сообщил кучер. — В багажнике находится запасное колесо и комплект инструментов. — Понял, — ответил Вальдгард и вышел. Улица была не из тех, где задерживаются надолго. Серый асфальт, мусор у бордюров, редкие прохожие. Он открыл багажник и уже наклонился, когда услышал бормотание. — Эй… брат… мелочь есть? На еду… — голос был хриплый, вязкий, пахло алкоголем. Пьяница подошёл слишком близко. Грязная куртка, глаза мутные, движения неуверенные. Вальдгард выпрямился и спокойно посмотрел на него. Не агрессивно. Оценивающе. И в этот момент он заметил предмет в руке. Что-то короткое, металлическое, спрятанное неудачно. Пьяница дёрнулся, намереваясь ударить — быстро, неловко, отчаянно. Вальдгард сработал раньше. Один шаг. Короткий удар. Пьяница рухнул, будто в нём выключили питание, ударившись затылком о асфальт. Нокаут был чистый, почти гуманитарный. — Плохо, — успел подумать Вальдгард. Сбоку кто-то был. Он почувствовал это раньше, чем увидел — смещение воздуха, слишком близкое присутствие. Резкий укол в шею. Холод. Потом жжение. Он успел развернуться наполовину и увидеть шприц в руке второго — худого, нервного, с пустым взглядом. — Блять… — выдохнул он. Системы попытались отреагировать. Слишком поздно. Импульс прошёл по нервам, сознание дёрнулось, мир накренился. Последнее, что он заметил, — асфальт, стремительно приближающийся к лицу. Потом — темнота. Он очнулся. Сознание вернулось чисто, как после принудительной перезагрузки. Первое, что он отметил — помещение. Небольшое, утилитарное. Не камера. Не подвал. Кладовая или служебная комната офиса: стеллажи, коробки, папки, запах бумаги и дешёвого кофе. Руки были скованы наручниками и пристёгнуты к металлическому кольцу в столе. Он посмотрел на них спокойно. Проверил усилие. Металл жалобно треснул, дужки разошлись. Маг развёл руки, посмотрел на следы и снова аккуратно положил ладони на стол, будто так и было задумано. Выбираться он не стал. За дверью был шум. Рабочий гул: шаги, приглушённые голоса, хлопок папки. Офис. Значит, это не уличная импровизация. Дверь открылась. Вошла женщина. Деловая, собранная, костюм сидел так, будто был частью формы. Движения — точные, экономные. На груди нашивка ФБР. Она закрыла дверь, прошла к столу и села напротив, выкладывая папку. Он уже держал руки на столе — свободные. Она дёрнулась. Совсем немного. Глаза скользнули к его запястьям, потом обратно к лицу. Самообладание вернулось быстро, но он отметил задержку. — Вы освободились, — сказала она ровно. — Да, — ответил он. — Наручники были рассчитаны на другую аудиторию. Она не стала комментировать. Вместо этого посмотрела на него внимательно, уже без иллюзий. — Меня зовут Эмили Харпер, — сказала она. — Специальный агент Федерального бюро расследований. Он кивнул. — Приятно познакомиться. Хотя обстоятельства… — он огляделся, — можно было выбрать менее театральные. Она слегка прищурилась. — Те двое, которых вы приняли за бродяг, — сказала она, — были нашими агентами под прикрытием. — Я так и подумал, — спокойно ответил он. — Слишком скоординированы для уличного мусора. — Вы сломали одному из них челюсть и носовую перегородку, — добавила она. — Он держал шприц, — сказал Вальдгард. — Это плохой способ знакомиться. Она выдержала паузу. — Это был усыпляющий коктейль, — сказала она. — Рассчитанный на вас. — Значит, вы знали, на кого выходите, — отметил он. — Или очень надеялись. Эмили наклонилась вперёд, положив ладони на папку. — Мы хотели поговорить, — сказала она. — Без стрельбы, без погонь, без… — она посмотрела на стол, — демонстраций силы. — Тогда стоило начать с разговора, — ответил он. — А не с иглы в шею. Она посмотрела ему прямо в глаза. — Кто вы? — спросила она. Он чуть склонил голову, словно принимая правила партии. — Это зависит, агент Харпер, — сказал он, — от того, насколько честно вы готовы ответить на мой вопрос. — Какой? — Вы здесь по своей инициативе, — произнёс он, — или потому что кто-то выше решил, что я слишком выбиваюсь из статистики? Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Эмили не отвела взгляд. — Хороший вопрос, — сказала она наконец. — Именно поэтому вы всё ещё сидите за этим столом, а не в чёрном мешке. Вальдгард кивнул. — Тогда давайте разговаривать, — сказал он спокойно. — Пока кто-нибудь из нас не решит, что эксперимент пора заканчивать. Эмили открыла папку и достала планшет. Не торопясь. Дала паузу — проверяла, как он будет себя вести без слов. Он вёл себя идеально неподозрительно: сидел ровно, руки на столе, взгляд спокойный, почти вежливый. — Начнём формально, — сказала она. — Это быстрее, чем вам кажется. — Формальности — основа любого насилия, — ответил он. — Я готов. Она проигнорировала комментарий. — Имя. — Вальдгард Стонеро. Она подняла взгляд. — Настоящее. — Я только что его и назвал. Короткая пауза. Щёлк — она что-то отметила. — По базам вы проходите под несколькими именами. Хамар. Рафаэль. Есть ещё варианты. Какое из них настоящее? — Ни одно, — спокойно сказал он. — Они функциональные. — Функциональные? — переспросила она. — Да. Для взаимодействия с обществом. Эмили медленно вдохнула через нос. — Хорошо. Национальность. — Угрхакец. Она замерла. — Такой национальности не существует. — Существует, — возразил он. — Просто не в ваших справочниках. — Гражданство. — Отсутствует. — Страна рождения? — Не применимо. Она отложила планшет и посмотрела на него уже иначе — не как на подозреваемого, а как на задачу с ошибкой в условии. — Пол. — А разве вам не очевидно? — ответил он. — Биологически мужской. — Спасибо за ясность, — сухо сказала она. — Вероисповедание. — Агностик. — Это неожиданно, — заметила она. — Я видел слишком много богов, чтобы верить в одного определенного, — сказал он без улыбки. Она задержала взгляд, потом снова опустила глаза. — Возраст. — Четыреста пятьдесят два года. Тишина в комнате стала густой. — Что простите?. Повторите, — сказала она. — Четыреста пятьдесят два, — без изменения интонации ответил Вальдгард. — Плюс-минус несколько лет. Хронология была нестабильной. Эмили медленно закрыла глаза, потом открыла снова. — Вы понимаете, что это звучит как издевательство? — Конечно, — ответил он. — Именно поэтому это так приятно произносить. Она резко посмотрела на него. — Род занятий. — Командующий войсками группировки Запад. — Какой группировки? — почти процедила она. — Западной. — Запад чего? Он задумался на секунду. — Мира, — сказал он. — Который больше не существует. Пауза затянулась. Где-то за стеной хлопнула дверь. Кто-то рассмеялся. Контраст был почти оскорбительным. — Вы сейчас развлекаетесь? — спросила она наконец. — Нет, — ответил он честно. — Я говорю правду. Это и есть самое забавное. Она резко встала, прошлась по комнате, потом остановилась у стеллажа. — Вас нет, — сказала она, не оборачиваясь. — Понимаете? Вас нет. Ни в одной системе. Ни в одной миграционной базе. Ни в медицинских, ни в военных. Даже подставные личности — пустые. Аккуратные. Как будто кто-то очень старался, чтобы вы выглядели как шум. — Возможно, — сказал он. — Потому что я и есть шум. Остаточный. Она повернулась. — Тогда объясните, — сказала она, сдерживая раздражение, — почему этот «шум» ломает агентам челюсти, выдерживает химический коктейль и разговаривает так, будто вышел из плохой исторической реконструкции. Он чуть улыбнулся. — Потому что плохие реконструкции обычно ближе к правде, чем хорошие отчёты. Эмили сжала челюсть. — Последний раз, — сказала она. — Вы человек? Он посмотрел на неё внимательно. Долго. Потом ответил максимально точно. — Когда-то был. Это было уже слишком. Она резко захлопнула папку. — Прекрасно, — сказала она холодно. — Тогда мы поступим иначе. — С нетерпением жду, — ответил он. — Эксперименты с методологией всегда интересны. Она посмотрела на него с откровенной злостью и… интересом. — Вы либо самый безумный человек, которого я встречала, — сказала она, — либо самый опасный. Он чуть наклонил голову. — Обычно это одно и то же. Эмили вышла, не хлопнув дверью, но достаточно резко, чтобы это считалось жестом. Прошло несколько минут. Шум за стеной изменился — шаги стали увереннее, голоса ниже. Дверь открылась снова. Она вошла не одна. С ней был мужчина лет пятидесяти с лишним, с лицом человека, который слишком долго сидит между политикой и грязной работой. Костюм дорогой, но без показной вылизанности. Галстук ослаблен. Взгляд — тяжёлый, изучающий. Он закрыл за собой дверь, посмотрел на Вальдгарда, потом на стол, потом на Эмили. — Свободна, — сказал он ей. — Но далеко не уходи. Она осталась у стены, скрестив руки. Мужчина сел напротив. — Специальный агент Роберт Кинкейд, — представился он. — Заместитель директора по… — он махнул рукой, — неважно. — Вальдгард Стонеро, — ответил тот вежливо. — Командующий войсками группировки Запад. Кинкейд моргнул. Медленно. — Рафаэль, — сказал он, глядя в планшет. — Давайте без цирка. Вы проходите у нас как Рафаэль. Начнём с этого. — Если вам так удобнее, — кивнул Вальдгард. — Я не привязан к именам. Кинкейд перевёл взгляд на Эмили. — Ты это всерьёз записывала? — спросил он. — Четыреста пятьдесят два года. Угр… как там. — Угрхакец, — подсказал Вальдгард. Кинкейд поморщился. — Вот. Это что за хуйня? — Он отвечает точно, — сухо сказала Эмили. — Просто бесполезно. — Это не точность, — огрызнулся Кинкейд. — Это бред. Он повернулся обратно. — Рафаэль. Кто вы на самом деле? — Я уже ответил, — сказал Вальдгард. — Просто вы это отфильтровали. — Хорошо, — Кинкейд кивнул. — Допустим. Тогда давайте по-другому. На кого вы работаете? — В данный момент? — уточнил Вальдгард. — На криминальную сеть среднего уровня. Контракт краткосрочный. Кинкейд замер. — До этого. — До этого я работал на корону, — ответил он. — Потом на то, что от неё осталось. — Название, — потребовал Кинкейд. — Оно вам ничего не скажет. — Попробуйте. — Западная группировка объединённых армий Казад-Ангорда, и прилегающих земель его Величества, короля Теорара Закаленного Бурей. Кинкейд шумно выдохнул. — Эмили, это точно не псих? — Он слишком последователен для психа, — ответила она. — Где вы командовали? — снова обратился Кинкейд. — География. Реальная. — Долины. Горные крепости. Прибрежные города. Осады, — ответил Вальдгард, загибая пальцы. — В основном осады. — Кампании? — давил Кинкейд. — Названия. — Фьяллборг. Тар-Роэн. Долина Нуравал, Западные Нагорья, 3 война с Багордом. — Диверсии? Внедрение? Саботаж? — Это ваши термины, — сказал Вальдгард. — У нас это называлось иначе. — Как? — Война. Кинкейд откинулся на спинку стула. — Вы понимаете, что всё, что вы говорите, звучит как хреновый фэнтези-роман? — Разумеется, — кивнул Вальдгард. — Это его главное преимущество. Вы не воспринимаете всерьёз. — Тогда объясните, — голос Кинкейда стал жёстче, — почему вы обладаете силой, реакцией и устойчивостью уровня, который мы видим только у военных экспериментальных программ? — А вы как думаете? — ответил он спокойно. — Я это просто я. Эмили резко выпрямилась. — Вы издеваетесь. — Нет, — сказал он. — Я констатирую. Кинкейд постучал пальцами по столу. — Последний шанс, Рафаэль. Кто вы на самом деле? Вальдгард посмотрел на него внимательно, почти сочувственно. — Командир, — сказал он. — Солдат. Инструмент. Человек, который слишком долго выполнял приказы. Пауза. — И сейчас? — спросил Кинкейд. — Сейчас я наёмник, — ответил он. В комнате повисла тишина. Кинкейд медленно поднялся. — Он сумасшедший, — сказал он Эмили, не отводя глаз от Вальдгарда, — А если нет? — спокойно предложил Вальдгард. Кинкейд сжал губы. — Тогда день обещает быть длинным. — Я никуда не спешу, — ответил Вальдгард. — В отличие от вас. Так его мариновали ещё некоторое время. Часы шли, вопросы повторялись, менялись формулировки, интонации, но не суть. Кинкейд пробовал давить — медленно, тяжело, как привык давить на людей, которые в какой-то момент начинают путаться. Но здесь это не работало. Вальдгард не путался. Он охотно отвечал. — Страна рождения? — в очередной раз спросил Кинкейд, уже без надежды. — Ихрония, — спокойно ответил Вальдгард. — Этурское нагорье западных гор. Кинкейд резко поднял голову. — Этого места нет. — Ну тут нет. — согласился Вальдгард. — Год рождения, — продолжал Кинкейд, сжав челюсть. — Двести пятьдесят четвёртый, вторая эра. Тишина. Эмили смотрела на планшет, где строки уже давно перестали выглядеть как протокол и больше напоминали заметки безумца. — Род занятий? — спросил Кинкейд глухо и устало. — Командующий войсками Запада, — без запинки. — Дивизии Тор’ахрам, Бараг’Сар, Груммар. Двадцать четвёртая артиллерийская. Кинкейд ударил ладонью по столу. — Хватит! — рявкнул он. — Это уже не смешно! Вальдгард моргнул. — А я и не шучу. — Ты слышишь себя?! — Кинкейд вскочил. — Какие дивизии?! Какие эры?! Ты хочешь, чтобы я поверил, что передо мной средневековый полководец с имплантами военного класса?! — Не средневековый, — поправил Вальдгард. — Вы слишком упрощаете периодизацию. — Всё, — Кинкейд провёл рукой по лицу и повернулся к Эмили. — Записывай мою версию. Он снова сел, уже не напротив, а чуть боком, будто говорил сам с собой. — Итак. Рафаэль Верди. Настоящее имя неизвестно. Вероятно, выходец из СССР или постсоветского пространства. Возможно — закрытая программа. Южная Америка, девяностые или нулевые. Операции под чужими именами. Военные импланты экспериментального класса. Потеря памяти, психоз, уход в мифологизацию. Он посмотрел на Вальдгарда. — И да, — добавил он, — любовь к фэнтези-литературе. Классика. Кольца, короли, осады. Удобный способ спрятать травму. Вальдгард слушал внимательно. — Вы почти убедили себя, — сказал он. — Это прогресс. — Ты издеваешься, блять! Психотерапевта тут включил! — процедил Кинкейд. — Нет, — ответил Вальдгард. — Вы строите легенду. Это ваша работа. Я просто не мешаю. Он посмотрел на стол, потом на дверь. — Можно еды? — спросил он вдруг. — Долго сидеть скучно. И вы плохо думаете на голодный желудок. Эмили моргнула. — Ты… серьёзно? — Абсолютно, — кивнул он. — Я не опасен, когда ем. Это полезная информация. Кинкейд рассмеялся — коротко, зло. — Он ещё и условия ставит. — Я просто обозначаю потребности, — спокойно ответил Вальдгард. — Как любой солдат. — Ты не солдат, — сказал Кинкейд. — Ты наемник, грязный наемник и убийца. — Это тоже вид службы, — заметил Вальдгард. Кинкейд долго смотрел на него, потом махнул рукой. — Принесите ему что-нибудь, — сказал он Эмили. — Если он ещё и проголодается, я этого не выдержу. Он снова повернулся к Вальдгарду. — Ты понимаешь, что мы всё равно не отпустим тебя просто так? — Понимаю, — ответил тот. — И вы понимаете, что удерживать меня — тоже временное решение. Пауза. — Кто ты, чёрт тебя возьми… — пробормотал Кинкейд. Вальдгард пожал плечами. — Я уже говорил. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на столе и добавил: — А теперь давайте поедим. Потом можем продолжить спор о реальности. Он ел с наслаждением и медленно, будто делал это назло самому времени. Не потому что хотел раздражать — просто потому что так было правильно. Каждый кусок — спокойно, неторопливо. Он даже пожалел, что не дали салфетку. — Было бы удобно заложить за воротник, — заметил он вслух. — Манеры, знаете ли. Кинкейд резко отодвинул стул. — Я сейчас тебе в морду дам, сволочь — сказал он без всякой дипломатии. — Чисто по-человечески. — Это многое прояснит, — ответил Вальдгард. — Но вряд ли улучшит качество допроса. Эмили вздохнула, устало, как человек, который видит, как разговор катится под откос, но уже не может его остановить. — Он издевается, — сказала она. — Нет, — возразил Вальдгард, не поднимая взгляда от еды. — Я адаптируюсь к обстановке. Кинкейд снова сел. Перед ним лежала уже не папка, а почти досье — распечатки, пометки, фотографии, стрелки, соединяющие его с кем-то ещё. К делу был притянут ещё один человек, имя мелькнуло вскользь, какая-то версия, какая-то гипотеза. Вальдгарду было всё равно. Он не смотрел. Он доел, аккуратно отложил приборы и наконец поднял глаза. — Вы долго пляшете вокруг, — сказал он. — Значит, причина есть. Мне интересно — какая. Пауза. Кинкейд посмотрел на Эмили. Та кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Тогда без игр. Она наклонилась вперёд. — Мы знаем, что вы следили за Анной Хельман. Вальдгард не изменился в лице. — Да, — сказал он. — Это моя работа. — Она под программой, — продолжила Эмили. Вот теперь он слегка наклонил голову. — Какой именно? — спросил он. — Защитной, — ответил Кинкейд. — Наблюдение. Ограниченный доступ. Неофициально. Она — жена крупного корпоративного игрока, связанного с чувствительными контрактами. Мы отслеживаем окружение. — И вы решили, что я — угроза, — сказал Вальдгард. — Вы — неизвестная переменная, — поправила Эмили. — Человек без истории, без страны, без прошлого, который внезапно появляется рядом с объектом. Вальдгард задумался на секунду. — Значит, — сказал он, — мы мешаем друг другу. — Или можем не мешать, — ответил Кинкейд. — Зависит от того, на чьей вы стороне. Вальдгард посмотрел на них по очереди. — Я на своей, — сказал он. — Но если вам важно знать — я не работаю против неё. Я работаю через неё. — Для кого? — резко спросила Эмили. Он пожал плечами. — Для людей, которые платят. И которые, в отличие от вас, не делают вид, что контролируют ситуацию. Тишина повисла тяжёлая. — Ты понимаешь, — сказал Кинкейд медленно, — что если ты продолжишь, мы будем вынуждены вмешаться. — Понимаю, — ответил Вальдгард. — И вы понимаете, что если вмешаетесь, контракт не исчезнет. Его просто выполнит кто-то менее аккуратный. Эмили закрыла глаза на секунду. — Чего ты хочешь? — спросила она. Вальдгард откинулся на спинку стула. — Понять, — сказал он. — Вы держите Анну Хельман под программой, но не останавливаете процессы вокруг неё. Значит, вас интересует не защита. А контроль утечек. Он посмотрел прямо на Кинкейда. — Вопрос простой. Вы хотите, чтобы я ушёл. Или хотите знать, что я узнаю? Кинкейд молчал. Ответ, очевидно, был не таким простым. Агент выдохнул медленно и сел ровно, уже без угроз и резких движений. Театр закончился, началась работа. — Второе, — сказал он. — Мы хотим знать. Эмили не удивилась. Она это ожидала. Кинкейд наклонился вперёд, сцепив пальцы. — Тогда начнём по-настоящему. Что тебе известно о проектах «Фантом» и «Иерихон»? Вальдгард моргнул один раз. — Ничего, — сказал он. — Совсем? — уточнил Кинкейд удивленно. — Совсем, — подтвердил Вальдгард. — Названия я слышу впервые. Если это кодовые обозначения — они не из моей среды. — Не из твоей среды… — пробормотал Кинкейд и бросил взгляд на Эмили. — Он продолжает. — Я и не прекращал, — спокойно сказал Вальдгард. Эмили вмешалась: — Ты следил за Анной Хельман. Это факт. Ты слышал разговоры о контрактах, о попытке перебить цену, о третьей стороне. Ты слышал имя Оливер. Всё это — косвенно связано с «Иерихоном». — Тогда вы знаете больше меня, — ответил Вальдгард. — Мой заказ был прост. — Озвучь его, — потребовал Кинкейд. — Наблюдение, — сказал он. — Без контакта. Без воздействия. Узнать распорядок, маршруты, привычки. Кто входит в окружение. Кто выходит. Что говорят, когда думают, что их не слушают. — И всё? — Эмили прищурилась. — И всё, — кивнул Вальдгард. — Меня не интересовали проекты. Деньги. Политика. Я не выбираю цели, я работаю с ними, мне не платят за то, что бы я знал больше. Кинкейд усмехнулся криво. — Ты хочешь сказать, что оказался рядом с объектом федерального интереса случайно? — В моей профессии случайностей не бывает, — ответил Вальдгард. — Но совпадения — да. Это разные вещи. Он сделал паузу и добавил: — Если бы в заказе фигурировали «Фантом» или «Иерихон», я бы знал. Такие слова не произносят мимоходом. Кинкейд постучал пальцем по столу. — «Фантом» — программа перекрытия теневых контрактов. «Иерихон» — активная фаза. Удары по цепочкам, по людям, по посредникам. И Анна Хельман — не цель. Она — узел. Вальдгард слушал внимательно, без комментариев. — А теперь ты, — сказал Кинкейд. — Независимый, без прошлого, без страны. Ты смотришь туда же, куда и мы. Но не знаешь, что именно видишь. — Теперь знаю, — спокойно сказал Вальдгард. — Примерно. Эмили наклонилась вперёд. — Ты не врёшь, — сказала она. — И это раздражает. — Я не вижу смысла врать, когда правда выглядит как бред, — ответил он. — Вы всё равно фильтруете её под себя. Кинкейд вздохнул. — Тогда так. Ты продолжаешь свой контракт. Мы не мешаем. Но ты делишься с нами тем, что узнаёшь. Всем. — А взамен? — спросил Вальдгард. — Свобода передвижения, — сказал Кинкейд. — И отсутствие новых шприцов. Вальдгард чуть улыбнулся. — Это уже похоже на переговоры. — Не обольщайся, — жёстко сказал Кинкейд. — Это временное совпадение интересов. — Все союзы такие, — ответил Вальдгард. — Даже самые кровавые. Наступила пауза. — Последний вопрос, — сказала Эмили. — Если «Иерихон» дойдёт до активной фазы… ты вмешаешься? Вальдгард задумался. — Если это пересечётся с моим контрактом, — сказал он наконец, — я выполню контракт. — Даже если будут жертвы? — спросила она. Он посмотрел на неё спокойно. — Они всегда есть, — сказал он. — Разница только в том, кто потом пишет отчёт. Кинкейд медленно кивнул. — Тогда мы поняли друг друга. Он встал. — Пока. Рафаэль. Или как там тебя. — Вальдгард, — поправил он. — Но вы можете звать как удобнее. Кинкейд хмыкнул и пошёл к двери. Эмили задержалась на секунду. — Ты правда не знаешь, во что ввязался? — спросила она тихо. — Знаю, да и мне все равно — ответил Вальдгард. — Просто это не первая осада. Она посмотрела на него долгим взглядом и вышла. Дверь закрылась.Вальдгард остался сидеть, сложив руки на столе. Контракт усложнялся. Значит, становился интереснее. Через час дверь открылась. — На выход, — сказал старший агент, сухо, без интонаций. Вальдгард поднялся и вышел в коридор. Там, у стола для досмотра, стоял Кинкейд. Его вещи были аккуратно разложены, почти педантично — как экспонаты странной выставки. — Итак, — сказал Кинкейд, не поднимая глаз. — Что у нас тут… Он взял одноручный меч, повертел в руках, хмыкнул. — Средневековье какое-то. Баланс неплохой, кстати. Реплика? — Нет, — ответил Вальдгард. — Оригинал. Кинкейд бросил на него взгляд, полный усталого раздражения, и отложил меч. — Беретта, — продолжил он, поднимая пистолет. — Классика. Хоть тут без сюрпризов. Он тронул портупею, затем пакетики с питательным гелем. — Это что, спортпит? — спросил он с сомнением. — Рацион, — ответил Вальдгард. — Полноценный. Кинкейд фыркнул и наконец взял рюкзак. Детский. Синий. С улыбающимся зверьком и болтающимся брелком. Он уставился на него, потом на Вальдгарда. — Ты… — он замолчал, подбирая слова. — Да ты ебанутый, наглухо… — Он удобный, — сказал Вальдгард. — Лёгкий. И никого не настораживает. — Кроме меня, — буркнул Кинкейд. Он отодвинул рюкзак, скрестил руки и посмотрел на него внимательно, уже без злости, скорее с недоумением. — Где ты вообще всё это берёшь… — Кстати, — перебил Вальдгард, — где моя машина? Кинкейд усмехнулся. — На парковке. Целая. Мы не трогали. — Хорошо. — Вот только у меня вопрос, — продолжил Кинкейд, указывая большим пальцем в сторону окна. — Откуда у такого сукиного сына деньги на «Арес»? Вальдгард пожал плечами. — Подарили. Кинкейд замер. — Кто? — Люди, которым я был полезен, — спокойно ответил он. — У вас ведь тоже так работает. Кинкейд долго смотрел на него, потом махнул рукой. — Забирай своё барахло и проваливай, — сказал он. — Но запомни: мы рядом. — Я не сомневался, — ответил Вальдгард, забирая меч, пистолет и рюкзак. Кинкейд хмыкнул. — И ещё, — добавил он. — Если вдруг решишь снова «развлечься» с нашими агентами… — Я предпочитаю предупреждать, — сказал Вальдгард. — Но они начали первыми. Он развернулся и пошёл к выходу. — Эй, — окликнул Кинкейд. Вальдгард остановился. — Ты правда думаешь, что это всё закончится мирно? Он посмотрел через плечо. — Осады никогда не заканчиваются мирно, — сказал он. — Они просто переходят в следующую фазу. Он вышел. Дверь закрылась за его спиной, а Кинкейд ещё несколько секунд смотрел ей вслед, пытаясь понять, кого именно они только что отпустили — психа, наёмника или пережиток чужой войны. Вальдгард вышел на парковку и сразу увидел проблему. Колесо было пробито — боковина надорвана, давление ноль. Машина стояла чуть перекосившись, как раненое животное. Он выругался про себя. Коротко и без изысков. Открыл багажник, достал запаску, домкрат. Поставил аккуратно, проверив упор. Начал крутить гайки. Движения были знакомые, почти успокаивающие. Резьба есть резьба, неважно — телега, осадная машина или дорогой автомобиль. Винтовой домкрат работал просто, без сюрпризов. — Ничего не меняется, — пробормотал он, затягивая последнюю гайку. — Только названия. Он убрал пробитое колесо в багажник, вытер руки о штаны и сел в салон. Машина ожила ровным, уверенным рокотом. — Домой, — сказал он. — Мотель. Кучер подтвердил маршрут, и авто плавно тронулось.