В твоих руках

Три дня после той ночи Рюноске чувствовал себя почти нормально. Почти, потому что тишина внутри держалась недолго. На четвёртый день проснулся в четыре утра с уже знакомым комком в горле, и к вечеру тот разросся в полноценную бурю. Причина была дурацкой, сам это понимал: в отчёте за миссию Хигучи не там поставила запятую, и ему пришлось переписывать лист от руки. Ерунда, канцелярская мелочь. Но мозг уже включил старую пластинку: "Ты ничтожество, если тебя выбивает из колеи такая хрень. Посмотри на себя. Ты слаб. Ты…". Дальше знакомый сценарий. Постоянно сравнения с остальными, травмы из прошлого из-за методов обучения Дазая и ещё раньше из трущоб, когда сводил концы с концами. Ацуши вернулся из душа, вытирая волосы полотенцем, и застал Рюноске стоящим у окна с идеально прямой спиной. Со стороны могло показаться, что тот смотрит на закат. Но почти сразу увидел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подоконник, и как подёргивается жилка на шее, прямо над краем водолазки. — Опять? — спросил тихо, но без намёка на осуждение. Рюноске не повернулся. — Тебе какое дело? Я просто стою. — Ты стоишь и ненавидишь себя за запятую в отчёте. Я знаю, не пытайся обмануть. Мафиози развернулся резко, готовый выплеснуть яд на предложение помощи и то, что за ним следят. Глаза блестели лихорадочно, зрачки сузились в точки. — А что ты предлагаешь? Снова усадить меня на колени и гладить по голове, как комнатную шавку? — он выплюнул последнее слово с особым презрением. — Мне не нужна жалость, оборотень. Ацуши спокойно повесил полотенце на плечо и скрестил руки на груди. Взгляд стал тем самым: изучающим, чуть прищуренным, каким он всегда смотрел перед сценой. — Я и не собирался тебя жалеть. Ты пришёл домой, чтобы наказать себя за то, чего даже не совершал. Я прав? Рюноске сжал челюсти. Внутри всё звенело так знакомо: смесь злости и тупой, ноющей потребности, которую ненавидел признавать. Вопрос оставил без ответа, и как ни странно, это и было ответом. — Иди в спальню, — произнёс Ацуши, и это был уже не бытовой тон. — Жди меня там. Встань в центре, лицом к двери. Руки за спину. Акутагава почувствовал, как заныло в солнечном сплетении: предвкушение, смешанное с сопротивлением. Хотел огрызнуться, сказать что-то язвительное, но вместо этого молча развернулся и пошёл. Когда Накаджима вошёл в спальню через пять минут, мафиози стоял как велели: ровно, руки за спиной, подбородок вскинут. Водолазку он уже снял, оставшись в одних брюках. Ацуши отметил про себя, что это тоже был жест — добровольное обнажение. На кровати уже лежали инструменты. Рюноске не смотрел на них, но прекрасно знал, что там. Детектив подошёл к нему вплотную, взял за подбородок и заглянул в глаза. — Правила сегодня простые. Ты получаешь удары, считаешь вслух и благодаришь. За каждое грубое слово без разрешения два дополнительных. Пропуск счёта или отказ ещё два. Ты можешь попросить остановиться в любой момент, ты знаешь слово. Повтори. — "Расёмон", — сухо произнёс Рюноске. — Хорошо. Повернись. Он подчинился, и Ацуши взял его запястья, сводя вместе за поясницей. Шёлковая лента легла в несколько оборотов: туго ровно настолько, чтобы напоминать о связанности, но не передавливать кровоток. После провёл пальцем под лентой, проверяя зазор, и удовлетворённо кивнул. — Твои руки — это замок. Ты не можешь их развести, но позу держишь сам. Если ты сгибаешься или уклоняешься, я останавливаю всё и мы начинаем подход заново. Понял? — Да, — снова коротко, почти сквозь зубы. Накаджима обошёл его и взял с кровати флоггер. Тот был среднего размера, с несколькими десятками узких замшевых хвостов, которые поблёскивали в свете лампы мягким ворсом. Инструмент скорее громкий и чувственный, чем травматичный; идеально для начала. Ацуши провёл хвостами по плечам Рюноске, от загривка до лопаток, позволяя коже привыкнуть к текстуре, и почувствовал, как под его ладонью напряглись мышцы. — Десять ударов для разогрева. Считай вслух и говори 'спасибо". Можешь не благодарить, если не хочешь, но тогда мы добавим ещё. Рюноске хмыкнул чуть слышно. — Давай уже, тигр. Не тяни. Первый удар пришёлся плашмя между лопаток, хвосты рассыпались по коже шумным, не очень болезненным шлепком. Скорее звук, чем боль. Рюноске втянул воздух. — Один, — чётко произнёс он. — Спасибо. Второй чуть ниже, по рёбрам. Уже ощутимее, с едва заметным жжением. — Два. Спасибо. Ритм был спокойным. Ацуши бил не сильно, давая коже разогреться, покраснеть равномерно, без хаотичных вспышек. Рюноске стоял прямо, не шевелясь, и только к восьмому удару его голос дрогнул: жар от хвостов начал накапливаться, превращаясь в пульсирующее покалывание, которое расползалось по всей спине. Мозг, привыкший к боли на поле боя, не воспринимал это как опасность, но ощущал как правильный сигнал. Что-то внутри начало приоткрываться. Десятый удар лёг на поясницу, ближе к краю брюк. — Десять. Спасибо, — выдохнул Акутагава, и на этот раз в голосе не было иронии. Только сосредоточенность. — Очень хорошо, — негромко похвалил и провёл ладонью по разгорячённой коже. Та горела, влажная от испарины. — Теперь следующая часть. Ты всё ещё можешь говорить, но каждое слово я оцениваю. Если ты скажешь что-то грубое, мы не останавливаем сцену, но ты получаешь два дополнительных удара. И считаешь их тоже. Понял? — Я похож на идиота? — фыркнул Рюноске. Ацуши убрал руку. — Это раз. Два дополнительных. Они пойдут после основного сета. Продолжай. Он взял флоггер поудобнее и начал новый круг уже плотнее, тяжелее. Удары приходили неожиданно: то на рёбра, то на плечо, то на середину спины. Никакого ровного ритма, только необходимость быть постоянно готовым. Рюноске дышал чаще, чем следовало, но считал чётко. До седьмого удара. Седьмой пришёлся особенно жаляще, попав на чувствительное место сразу над связанными запястьями. Боль была не сильной, но раздражающей, как укус насекомого именно туда, где чесать невозможно. — Семь. Спасибо, — процедил сквозь зубы и тут же добавил тихо, почти машинально: — Чёрт… — Два, — немедленно произнёс Ацуши. — Уже четыре дополнительных. Продолжай. Рюноске зарычал, не на любимого, на самого себя. Он понимал правила, сам на них согласился, но язык жил своей жизнью. Каждое лишнее слово обнажало его неспособность контролировать даже собственный рот, и это злило куда больше, чем удары. Именно этого Ацуши и добивался: перенаправить агрессию внутрь, туда, где она принадлежала. Остаток сета он прошёл молча, только счёт и благодарность. После двенадцатого удара Ацуши остановился и подошёл к нему вплотную, прижимаясь грудью к разгорячённой спине. — Сейчас дополнительные. Ты помнишь сколько? — Четыре. — Правильно. Считай. Эти четыре удара были другими: Ацуши взял стек, тонкий кожаный хлыст с узким кончиком, который оставлял не разлитую волну жара, а точечную, острую полосу. Каждый удар приходился с чётким свистом, за которым следовала пауза: долгая, выматывающая. Рюноске чувствовал, как по позвоночнику стекает капля пота, как горят лопатки, и как с каждым ударом гул в голове становится ещё на один процент тише. — Один, спасибо… Два, спасибо… Три… спа… — он запнулся, потому что четвёртый удар пришёлся чуть раньше, чем он ожидал, и выдох сбился. Он мотнул головой и закончил: — Четыре. Спасибо. Ацуши отложил стек и снова провёл ладонью по его спине. Кожа пылала. Но не чувствовал напряжения, спина оставалась ровной, поза не сломалась. Мафиози выполнил задание. — Умница, — сказал Ацуши, и это слово обожгло Рюноске больше, чем любой из ударов. Похвала входила в него не через уши, а прямо в грудную клетку, растекалась теплом. Он не знал, что с этим делать, только закрыл глаза и позволил себе судорожно вдохнуть. — Теперь будет сложнее, — продолжил Ацуши, отходя к кровати за следующим инструментом. — Я буду использовать и флоггер, и стек. Иногда — это колесо. Ты не увидишь, что именно. Но правила те же. Если не можешь контролировать слова скажи, и я дам тебе кляп. Это не наказание, а помощь. Ты меня понял? Рюноске открыл глаза и посмотрел на него через плечо. Взгляд был затуманенный, но в глубине горело что-то упрямое. — Я справлюсь. — Я знаю, но предложение остаётся. Продолжаем. И он продолжил. Теперь боль стала многослойной: мягкое шуршание замши, за которым внезапно следовал острый укус стека, потом холодное прикосновение металлического колёсика Вартенберга, которое прокатывалось по разгорячённой плоти, заставляя нервные окончания взрываться паникой и тут же расслабляться, понимая, что угрозы нет. Контраст между жаром и холодом, между тупым давлением и острой вспышкой расшатывал восприятие. Рюноске сбился со счёта дважды. Первый раз когда колесо прошлось по пояснице, спускаясь чуть ниже, чем он ожидал, и тело самовольно дёрнулось, нарушая позу. Ацуши тут же остановился, ничего не сказал. Просто подошёл спереди, взял его за подбородок и поднял лицо. — Начинаем подход заново, — произнёс без гнева, но с такой спокойной неотвратимостью, что у Рюноске заныло под ложечкой. — Ты знаешь почему. — Знаю, — голос охрип. Второй раз счёт сбился из-за слов. После особенно жалящей серии Рюноске выдохнул: — Да твою же… И осёкся сам, не закончив. Молчание повисло на секунду. Ацуши ждал. Рюноске проглотил остаток фразы и чётко сказал: — Два дополнительных. Я помню. — Уже шесть, — поправил Ацуши. — Хочешь кляп? — Нет. Я сам. — Хорошо. Я верю. И они продолжили. Что-то менялось в воздухе. Боль уже не была наказанием за слова, она стала ритуалом сама по себе. Рюноске перестал воспринимать её как внешнее воздействие; она превратилась в материал, с которым он работал. Вот этот удар ложится на злость. Вот этот на чувство вины перед Хигучи. Вот этот на ту дурацкую запятую из отчёта, которая теперь казалась смешной, до слёз незначительной. Каждый удар выбивал что-то лишнее, и на освободившееся место приходила тишина. Та самая, которую он не мог найти сам. Акутагава не заметил, как начал плакать. Слёзы потекли беззвучно, просто высвобождаясь из переполненных глаз. Вкус соли на губах смешивался с хриплыми выдохами. Он продолжал считать, продолжал благодарить, хотя голос уже садился, а губы дрожали. Ацуши видел это. Каждую слезу, каждую судорогу плеч. Знал, что сейчас трогать нельзя. Нельзя прерывать, пока идёт этот поток. Катарсис нужно было выпустить полностью, как гной из раны. Но сократил интервалы между ударами чтобы поддерживать ритм, не дать сознанию вынырнуть раньше времени. — …тридцать два. Спасибо, — выдохнул Рюноске, и его голос наконец надломился. — Ацуши… — Я здесь. — Не останавливайся, — попросил тот, и это была не мольба, а приказ. Требование, идущее из такого глубокого нутра, что у Ацуши перехватило дыхание. — Пожалуйста. Выжги это. Всё, что гнилое. Я не могу больше носить это внутри. Ацуши положил ему руку на загривок, чуть сжал. — Я понял. Ты можешь больше не считать, просто чувствуй. Но если будет слишком скажи стоп-слово. Повтори его. — Расёмон, — прошептал Рюноске и обмяк в захвате, окончательно отдавая контроль. Дальнейшие удары Ацуши наносил уже не по системе, а по интуиции. Он чувствовал его спину как карту: вот здесь зажат пучок нервов, здесь старая рана, сросшаяся с рубцом, здесь мышца, которая любит судорогой отзываться на перегрузку. Он работал флоггером широко, укутывая спину жаром, и изредка добавлял точечные укусы стека ровно туда, где напряжение держалось дольше всего. Постепенно плечи Рюноске опустились до естественного уровня. Он перестал дёргаться. Слёзы всё ещё текли, но дыхание выровнялось, стало глубже. — Вот так, — зашептал Ацуши, откладывая инструменты и прижимаясь губами к его разгорячённым лопаткам. — Вот и всё. Ты справился. Накаджима целовал его спину медленно, методично, туда, где только что оставлял следы и считал поцелуи вместо ударов, смешивая ноющую боль с лаской. Двадцать, тридцать, сорок поцелуев на покрасневшую кожу. Рюноске вздрагивал от каждого прикосновения губ, но не отстранялся. В голове было пусто и звонко, как после грозы. Ацуши развязал ему руки и поймал, когда колени подогнулись. Усадил на пол, притянул к себе спиной к груди, набросил на плечи то же самое тяжёлое одеяло и начал растирать запястья, где лента оставила лёгкие следы. Мышцы предплечий затекли, но от массажа быстро теплели, отходя от напряжения. — Ты можешь говорить, что чувствуешь? — спросил тихо и осторожно, словно боясь спугнуть. Рюноске долго молчал. Потом сглотнул и ответил севшим голосом: — Пусто. Но в хорошем смысле. Как будто кто-то вымел весь мусор. — И что осталось? — Ты, — выдохнул Рюноске, и это прозвучало как признание. Ацуши обнял его крепче, уткнувшись носом в висок. Рюноске сидел в его руках безвольный, разбитый, но не сломленный. Впервые за долгое время чувствовал не вину и злость, а только покой. Тот самый, который он сам попросил не останавливаться, чтобы обрести. — Ты не представляешь, как я тобой горжусь, — сказал Ацуши, и в голосе не было ни капли фальши. — Не тем, что ты выдержал удары, а тем, что сам попросил. Позволил себе быть уязвимым. Молодец. Рюноске не ответил словами, но его пальцы нашли ладонь Ацуши и сжали крепко, почти до боли.