В твоих руках

Прошла неделя после второго сеанса и всё это время Рюноске был относительно покладистым. Только Ацуши прекрасно знал своего сабмиссива и понимал, что долго это продлиться не сможет. И всё же утренние перепалки за чаем стали реже, а по ночам он спал без прежней скованности, не просыпаясь в три утра от немого крика в собственной голове. Что-то сдвинулось в тот вечер, когда он плакал и просил не останавливаться, что-то старое и гнилое наконец начало отмирать из души. Но оставалось ещё одно. Последняя крепость. Ацуши знал о ней давно: сам Расёмон, его способность, жажда контролировать пространство на десятки метров вокруг, всегда быть начеку, всегда готовым к удару. Даже во сне, даже в самой глубокой фазе их игр Рюноске не отпускал этот контроль до конца. Какая-то часть его сознания продолжала сканировать углы, двери, окна, малейшие движения воздуха в ожидании удара. И момент в один день настал, когда можно было это искоренить. Был поздний вечер пятницы, за окнами глубокая осенняя темень. В доме тишина, нарушаемая только шорохом дождя по карнизу. Ацуши подошёл к любимому, который сидел на диване с книгой, которую не читал уже полчаса, глядя на одну и ту же страницу, и мягко вынул книгу из пальцев. — Сегодня, — сказал мягко тот. — Если ты готов. Акутагава поднял глаза. В них промелькнула тень предчувствия, что этот сеанс будет не похож на предыдущие. — К чему? — К тому, чтобы отпустить всё. Абсолютно всё. Я хочу, чтобы ты оказался в темноте и тишине, где нет ничего, кроме меня. Ты не сможешь двигаться сам, видеть, слышать. Можешь всецело мне довериться. Тёмные ресницы дрогнули. Молчал почти минуту, потом медленно кивнул. — Хорошо. — Слово? — Расёмон. Ацуши протянул ему руку, и Рюноске принял её, поднимаясь. По пути в спальню он чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле: скорее не от страха, а от предвкушения неизвестного. Всю неделю знал, что это случится. Знал, что Ацуши видит его последнюю крепость. В спальне уже всё было готово. На кровати лежала плотная маска для сна, силиконовые беруши в футляре и небольшой вибратор: элегантная "пуля" из матового чёрного силикона с дистанционным пультом. Только это, ничего больше. Ацуши сознательно оставил минимум инструментов: сегодня орудием будет не боль и не воздействие на кожу, а само отсутствие внешнего мира. — Раздевайся полностью и ложись на спину, — произнёс тигр, голос уже плыл в тот самый регистр. Рюноске разделся медленно, не сводя глаз с вещей на кровати. Кожа покрылась мурашками ещё до того, как он лёг на прохладную простыню. Накаджима накрыл его лёгким пледом до пояса, потом сел рядом на край постели. Его вес продавил матрас, и это было первым якорем. — Сначала беруши. Я вставлю их, и ты перестанешь меня слышать. Ты будешь чувствовать только вибрацию, если я прижму губы к твоей коже и заговорю. Или если я решу, что тебе нужно что-то услышать. Всё остальное время тишина. Ты готов? — Готов, — голос Рюноске прозвучал хрипло, но без колебаний. Первая беруша вошла мягко, заполняя ушной канал глухим давлением. Внешние звуки стали гаснуть, словно кто-то медленно закрывал дверь в шумную комнату. Вторая... И мир отключился. Мафиози перестал слышать дождь, перестал слышать собственное дыхание, остался только глухой, ватный вакуум и биение сердца где-то внутри. Это было непривычно до головокружения. Он инстинктивно напрягся, и пальцы Ацуши тут же сжали его ладонь: второй якорь в наступающей темноте. Потом пришла маска. Мягкая подушечка легла на глаза, фиксатор обернулся вокруг головы, и свет исчез совсем. Не серый полумрак сквозь веки, а абсолютная чернота. Рюноске задышал чаще, и грудная клетка заходила ходуном. Ацуши видел, как он заволновался. Он не мог говорить, его слов всё равно не услышали бы. Вместо этого он прижался губами к солнечному сплетению Рюноске и низко, раскатисто зарычал, ибо тигры мурчать не умеют; делал без агрессии, совсем легонько, чтобы не напугать. Вибрация прошла сквозь кожу прямо в кости, и Рюноске выдохнул с дрожью. Он понял: доминант здесь, никуда не ушёл. Вибрация голоса, которую ощущал буквально телом, и была теперь их единственной связью. Началась первая часть их маленькой игры. Ацуши взял его за запястье и медленно поднял руку вверх, к изголовью кровати. Рюноске почувствовал, как его конечность движется без его воли, и на долю секунды запаниковал, ведь тело привыкло подчиняться собственным приказам. Но он заставил себя расслабить мышцы, позволить руке быть просто предметом в чужих ладонях. Ацуши опустил её обратно, потом согнул в локте, потом повторил с другой рукой. Каждое движение было плавным, как у кукловода, и с каждым разом Акутагава всё легче отпускал контроль над собственным телом. Затем пришла очередь ног. Ацуши согнул его колено, придерживая за голень, и отвёл в сторону, открывая бёдра. Рюноске не сопротивлялся. Он лежал распятым, дыша через приоткрытый рот, и чувствовал себя странно, словно его тело перестало быть оружием для убийства. Оно было просто материей, которую формировали чужие руки. Рюноске почувствовал, как способность, жившая в нём с детства, впервые за много лет неуверенно замерла; ощущал её даже без одежды на себе. Ацуши провёл ладонями по его торсу, разглаживая мышцы, и сабмиссив ощутил, как внутренний зверь опускает голову на лапы и закрывает глаза. Ацуши перемещал его тело в разные позы. Сначала свернул набок, прижав колени к груди, потом снова на спину, после приподнял за плечи, усаживая, и Рюноске безвольно откинулся на его грудь, как тряпичная кукла. Голова запрокинулась, подставляя горло, и Ацуши прикоснулся губами к ошейнику: массивной коже, которую Рюноске сам попросил надеть перед началом, потому что без него было не то. Поцелуй в ошейник почувствовал как вспышку тепла. Затем началась вторая, самая изнурительная часть — запрет на оргазм. Ацуши уложил его обратно на спину и взял вибратор. Первое прикосновение к внутренней стороне бедра заставило Рюноске вздрогнуть всем телом. Холодный силикон скользнул выше, к паху, и Ацуши включил самую низкую мощность. Детектив вёл пулей по чувствительной коже, обводя член, спускаясь к мошонке, возвращаясь к головке, и каждое движение отдавалось в позвоночнике глухими волнами. Рюноске закусил губу. В тишине и темноте каждое прикосновение ощущалось в десять раз ярче, потому что ничто не отвлекало. Мафиози не знал, когда Ацуши начнёт. Не знал, когда остановит. Он даже не знал, что сейчас используется, только расплывчатые вибрации, которые то нарастали, то почти исчезали. Накаджима играл его телом как инструментом: доводил почти до грани, чувствуя, как напрягаются мышцы живота, как дыхание становится рваным, как бёдра начинают дрожать и в последний момент убирал руку. Первый раз Рюноске почти сорвался. Оргазм уже скручивался внизу живота, готовый выплеснуться, когда стимуляция исчезла, сменившись прохладой воздуха. Он издал сдавленный, нечленораздельный звук: не то стон, не то рычание. Тело выгнулось дугой, требуя завершения. Но Ацуши был неумолим; положил ладонь на низ живота Рюноске и надавил, как приказ оставаться на месте, переданный единственным возможным способом. Тридцать секунд паузу, потом продолжение. Второй подъём был медленнее, глубже. Ацуши накрыл его член губами, и Рюноске вскрикнул. Звук, приглушённый для него самого, но наверняка сорвавшийся в полный голос. Язык и вибратор работали вместе, подводя его к краю, и снова остановка. На этот раз начал скулить, как щенок. Унизительный, жалобный звук, от которого нормальный Акутагава пришёл бы в ярость. Но сейчас нормального не было. Был только саб, полностью отданный в чужие руки, и его тело, которое умоляло о милости. К третьему подъёму он был готов на всё. С губ срывались бессвязные слоги, даже пытался говорить, забыв, что его не слышно. Пальцы судорожно хватались за простыню. Внутренняя дрожь стала перманентной, мышцы живота сводило от напряжения, а потребность в разрядке превратилась в физическую боль. Ацуши видел это. Он выждал ещё мгновение, давая Рюноске повиснуть на самом краю, а потом снова накрыл его губами и включил вибратор на полную мощность. И на этот раз, когда бёдра саба забились в его руках, не остановился и только сильнее прижал к постели, не давая уйти от ощущений. Оргазм обрушился на Рюноске как взрывная волна. Он выгнулся всем телом, открывая рот в беззвучном крике, и мир схлопнулся до одной ослепительной точки. Не знал, сколько это длилось. Ему казалось — бесконечность. В какой-то момент перестал чувствовать собственные конечности, осталось только ядро удовольствия, которое разливалось по венам огнём. Когда мафиози наконец обмяк, Ацуши выключил вибратор и отложил его в сторону. Провёл ладонями по дрожащему животу, по рёбрам, по плечам, как бы успокаивая и заземляя. Потом склонился и, касаясь губами виска, произнёс: — Ты можешь меня слышать. Я возвращаю тебя. Он осторожно вынул одну берушу, потом вторую. Звуки ворвались в голову Рюноске лавиной: шум дождя, собственное хриплое дыхание, стук сердца, тонкий звон в ушах. Он зажмурился под маской, но Ацуши уже снимал и её: медленно, давая глазам привыкнуть к тусклому свету ночника. Когда ткань соскользнула, Рюноске увидел над собой лицо любимого: мокрые от пота волосы прилипли ко лбу, в глазах стояла такая нежность, что у него перехватило горло. — Привет, — прошептал Ацуши и улыбнулся. Рюноске хотел ответить. Хотел сказать что-то достойное момента, но его голосовые связки не слушались, а сознание всё ещё плыло где-то на границе между подпространством и реальностью. Он только смотрел на доминанта во все глаза и чувствовал, как по щекам снова текут слёзы. Накаджима наклонился ниже, подхватил его на руки, почему-то ему хотелось поднять Рюноске, нести, как носят самое хрупкое и ценное, и отнёс в ванную. Там уже стояла нагретая вода, пахло лавандой, и заранее нагретое махровое полотенце ждало на батарее. Всё было готово, потому что Ацуши всегда готовил подобное до начала сеанса. Он опустил Рюноске в воду спиной к своей груди и начал медленно поливать его плечи тёплой водой из ковшика. Рюноске сидел между его колен, безвольный, как новорождённый, и только мелко вздрагивал, когда вода стекала по всё ещё чувствительной коже. Ацуши массировал ему виски, шею, плечи: туда, куда мог дотянуться и говорил непрерывно, тихим журчащим голосом, не заботясь о смысле, а только о самом звуке, который возвращал Акутагаву из вакуума обратно в мир. — Ты так хорошо справился. Ты позволил себе отпустить всё, и я так горжусь тобой. Ты в безопасности, я рядом. Ты в тёплой воде, пахнет лавандой, дождь стучит по стеклу, а я тебя люблю… Рюноске слушал этот поток и постепенно начинал возвращаться. Он чувствовал своё тело не как разрозненные куски, а как целое. Начал чувствовать воду, ладони Ацуши, его грудную клетку за спиной, его сердцебиение. Тишина внутри, которая раньше давалась только через боль, теперь пришла сама: глубокая, прозрачная, как вода в озере. В этой тишине не осталось страха, вины, злости; только покой. Мафиози повернул голову и уткнулся лицом в шею Ацуши. Тот обнял его крепче, прижимая к себе под водой, и замер. И тогда Рюноске произнёс. Одними губами, почти не включая голос, так тихо, что уловить слова можно было только кожей. Но Ацуши уловил. Он почувствовал движение губ на своей шее, расшифровал каждый беззвучный слог: — Ты единственный, кому я доверяю всего себя. Ацуши закрыл глаза. Что-то тёплое разлилось в его груди, а именно глубокая и уверенная благодарность. За два года их отношений Рюноске никогда не говорил этого так прямо. И пусть он сказал это беззвучно — это было самое честное признание, которое Ацуши когда-либо получал. Тут же коснулся губами его лба и так же, одними губами в кожу, ответил: — Ты для меня — всё. Рюноске не ответил. Но его пальцы нашли руку Ацуши под водой и переплелись с ней, и это было лучше слов. Дождь за окном всё шёл, наполняя ванную комнату мирным, размеренным шумом. Вода остывала, но никто не спешил подниматься. Двое мужчин сидели в ней, слившись в одно целое, и впервые за долгое время никому из них не нужно было ничего контролировать. Ошейник всё ещё был на шее Рюноске. Он намок, кожа под ним стала скользкой, но Ацуши не снимал его. Потому что знал: эта полоса кожи больше не инструмент подчинения и контроля, а якорь, брошенный в самое сердце и держащий их вместе.