«Эффект бабочки в прямом эфире»

Особняк семьи Ким в районе Пхёнчхандон напоминал крепость: холодный серый гранит, кованые ворота и тишина, которая давила на уши сильнее, чем крики фанатов. Внутри пахло старым деревом и антиквариатом — запахи, которые Джин ненавидел с детства. Для него это были запахи несвободы. Они вошли в кабинет отца Сокджина. Ким Мёнсу сидел за массивным столом из черного дуба. Он даже не поднял взгляда, когда дверь закрылась. — Садитесь, — голос отца был похож на хруст сухого льда. Джин и Чонгук сели в кожаные кресла напротив. Чонгук чувствовал, как напряжены плечи Джина, и, не раздумывая, снова нашел его руку под столом, крепко сжав ладонь. Джин ответил на рукопожатие, и это дало ему силы заговорить первым. — Ты прислал за нами, отец. Видео на парковке было твоим ходом. Что дальше? Полная блокировка счетов? Мёнсу наконец поднял голову. Его глаза, точная копия глаз Сокджина, но лишенные тепла, вонзились в Чонгука. — Ты, Режиссер Чон, обладаешь редким талантом превращать мусор в золото. Но ты совершил ошибку, решив, что мой сын — это один из твоих реквизитов. — Ваш сын — не реквизит, — голос Чонгука прозвучал удивительно твердо. — И если вы думаете, что можете просто «вырезать» его из жизни, как неудачный кадр, то вы плохо знаете, на что он способен. Отец Джина усмехнулся — этот жест был пугающе похож на ухмылку самого Сокджина, когда тот злился. — Красивые слова. Но вот реальность: три крупнейших инвестора твоего фильма уже готовят документы о выходе из проекта. Твой съемочный павильон в Паджу опечатают завтра утром из-за «нарушений пожарной безопасности». А ты, Сокджин... твоя мать уже подобрала тебе кандидатуру для... очистки репутации. Дочь владельца судостроительной компании. Джин почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Та самая нить, которая связывала его с семьей, окончательно лопнула. — Очистки? — Джин медленно встал. — Ты хочешь, чтобы я женился ради акций? Снова играл роль «золотого мальчика», пока ты управляешь моей жизнью из этого кабинета? — Это цена твоего комфорта, — холодно ответил отец. — Тогда мне не нужен этот комфорт, — Джин достал из кармана связку ключей от пентхауса и свою золотую карту. Он положил их на дубовый стол. — Забирай. Машину я оставлю на парковке. В кабинете воцарилась гробовая тишина. Мёнсу нахмурился. — Ты блефуешь. У тебя нет ничего за пределами этого имени. — У него есть я, — Чонгук тоже поднялся. — И у него есть его талант. А фильм... — Чонгук выдержал паузу. — Вы можете забрать павильоны, но вы не заберете отснятый материал. Мы доделаем его на коленке, в подвале, на мобильные телефоны, если потребуется. И когда он выйдет, все будут знать, почему «Принц нации» ушел из семьи. Это будет лучший промоушен в истории кино. Джин посмотрел на Чонгука с нескрываемым восхищением. Он вдруг понял, что этот несносный парень с татуировками только что предложил ему не просто защиту, а новую жизнь. — Мы уходим, — Джин развернулся, не дожидаясь ответа отца. Они вышли за ворота особняка пешком. Весенний ветер бросал в лицо пыль, а в карманах у Джина не было ничего, кроме личного телефона, который не принадлежал компании. — И что теперь? — спросил Джин, когда они отошли на приличное расстояние. — У меня буквально нет крыши над головой. И, кажется, я официально безработный. Чонгук остановился и посмотрел на него. Его глаза сияли азартом. — У меня есть студия. Она маленькая, там пахнет старой пленкой и дешевым пивом, а диван такой жесткий, что спина отвалится через час. Но там нет твоего отца. И там... — Чонгук замялся, а потом решительно договорил: — Там я смогу готовить тебе ту ужасную острую лапшу, которую ты любишь, пока мы будем монтировать наш шедевр. Джин посмотрел на свои ухоженные руки, на дорогой пиджак, а потом — на Чонгука. Он вдруг понял, что готов променять все пентхаусы мира на этот жесткий диван. — Чонгук-а, — позвал Джин. — Что? — Ты обещал мне финал в 4K. Но, кажется, мы только что начали новую главу. Чонгук улыбнулся — широкой, «кроличьей» улыбкой, которую он так долго прятал за маской цинизма. Он притянул Джина к себе и, не заботясь о том, смотрят ли на них камеры охраны или случайные прохожие, коснулся своими губами его губ. Это не было похоже на «метод» или репетицию. Это было горько от адреналина и сладко от внезапной свободы. Джин ответил на поцелуй, запуская пальцы в волосы Чонгука. Стеклянный занавес их фальшивой жизни рухнул, оставив их двоих — настоящих, напуганных и абсолютно живых — посреди шумного Сеула. — Пошли, — выдохнул Чонгук, отстранившись. — У нас много работы. И, кажется, нам нужно купить новые носки. Я свои в твоем пентхаусе оставил. — Я вычту их стоимость из твоего будущего Оскара, — рассмеялся Джин, и этот смех был самым искренним звуком, который слышали эти улицы за долгое время. Они пошли вниз по склону, держась за руки. Впереди была неопределенность, суды и борьба, но впервые в жизни Ким Сокджин не играл роль. Он просто шел домой. К своему Чонгуку. Студия Чонгука находилась в полуподвальном помещении в районе Мапхо. Здесь не было панорамных окон с видом на реку Хан — только узкие прямоугольники окон под самым потолком, через которые были видны лишь ноги прохожих и колеса проезжающих машин. Когда Джин переступил порог, он невольно поморщился от запаха: смесь озона от работающей техники, застоявшегося кофе и чего-то, что Чонгук называл «духом творчества», а Джин — «отсутствием влажной уборки». — Добро пожаловать в мой замок, — Чонгук бросил ключи на заваленный бумагами стол и обернулся. — Извини, горничная уволилась... примерно никогда. Джин медленно снял свое кашемировое пальто и, не найдя вешалки, аккуратно повесил его на спинку старого офисного кресла, которое жалобно скрипнуло. — Знаешь, Чонгук-и, если бы мои фанаты увидели меня здесь, они бы решили, что меня похитили и держат ради выкупа. — Выкуп будет состоять из ящика рамена и твоего согласия сняться в крупном плане без тонального крема, — усмехнулся Чонгук. Он подошел к одному из стеллажей, выудил оттуда чистую (относительно) футболку и протянул Джину. — Переодевайся. Твой костюм стоимостью в мою почку здесь долго не протянет. Джин принял одежду. На футболке был логотип какой-то малоизвестной рок-группы, и она была явно великовата даже для его широких плеч. Когда он переоделся, Чонгук на мгновение замер. Джин в растянутой черной ткани, с растрепанными волосами и в этом пыльном полумраке выглядел... еще более недосягаемым. Но теперь это была красота не статуи, а человека. — Ну? — Джин поправил воротник. — С чего начнем спасение твоей карьеры и моей чести? — С монтажа, — Чонгук щелкнул выключателем, и три огромных монитора вспыхнули, заливая комнату синим светом. — У нас есть все исходники. Отец заблокировал счета, но он не может заблокировать мой жесткий диск. Мы соберем черновую нарезку за ночь. Если мы выложим трейлер завтра, инвесторы поймут, что проект жив, и побоятся уходить из-за общественного давления. Они работали всю ночь. Джин, который раньше видел только конечный результат, теперь погрузился в закулисье. Он сидел рядом с Чонгуком, внимательно наблюдая, как тот ювелирно режет кадры. — Стой, — вдруг сказал Джин, указывая на экран. — В этом моменте... я смотрю слишком высокомерно. Это не подходит персонажу. У тебя есть дубль, где я... ну, чуть более напуган? Чонгук удивленно посмотрел на него. — Ты хочешь оставить дубль, где ты выглядишь менее красиво? — Я хочу оставить дубль, где я выгляжу более настоящим, — отрезал Джин. Чонгук улыбнулся — на этот раз очень тепло. Он нашел нужный фрагмент. На экране Джин смотрел в пустоту, и в его глазах читалась такая неприкрытая уязвимость, что у Чонгука по спине пробежали мурашки. — Это оно, — прошептал режиссер. К четырем утра работа была закончена. Глаза жгло от мониторов, а спина Джина, как он и предсказывал, начала протестовать против жесткого стула. Чонгук выключил звук и откинулся на спинку кресла. — Мы это сделали. Джин посмотрел на него. В тусклом свете индикаторов лицо Чонгука казалось осунувшимся, но его взгляд горел. — Ты действительно любишь это, да? — тихо спросил Джин. — Больше всего на свете, — ответил Чонгук, а затем перевел взгляд на Джина. — То есть... раньше я так думал. Воздух в студии внезапно стал густым. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Джин чувствовал тепло, исходящее от Чонгука, и видел, как тот медленно переводит взгляд с его глаз на губы. — Сокджин-а, — прошептал Чонгук. — Ты понимаешь, что если мы сейчас... то пути назад точно не будет? Никаких контрактов, никаких оправданий перед прессой. Только мы. — Чонгук-и, — Джин сократил оставшееся расстояние, коснувшись своим лбом его лба. — Я прошел пешком через пол-Сеула и отказался от наследства в миллиарды вон. Как ты думаешь, я всё еще ищу путь назад? На этот раз поцелуй был другим. В нем не было вызова или страха. Это был вкус тишины, разделенной на двоих, вкус пыльной студии, ставшей их единственным убежищем, и обещание, которое не нужно было произносить вслух. Чонгук обнял Джина за талию, притягивая ближе, а Джин зарылся пальцами в его волосы, окончательно разрушая образ «идеального принца». В этом подвале, среди проводов и пустых банок из-под кофе, Ким Сокджин наконец-то нашел свою самую главную роль. — Знаешь, — прошептал Чонгук в самые губы Джина, когда они наконец отстранились. — У меня в холодильнике осталась только одна пачка рамена. Поделим? Джин рассмеялся — громко и искренне, так, что звук отразился от бетонных стен. — Только если ты позволишь мне самому его приготовить. Я не хочу умереть от гастрита в первый же день своей новой жизни. Они сидели на полу, прямо на ковре, и ели одну на двоих лапшу из кастрюли, глядя на экран, где застыл первый кадр их будущего фильма. Впереди была война с целым миром, но прямо сейчас, в свете луны, пробивающемся через крошечное окно, им было абсолютно всё равно.