Линии на пепле

Ближе к концу, когда воздух уже спёртый и дышать почти невозможно, а шум снаружи нарастает — техника, спасатели, пожарные, кто-то, — Кейго произносит то, чего никогда бы не сказал на поверхности. — Я убийца. Три слова. Три простых, коротких слова, которые он носил в себе годами, которые лежали под языком, как горькая таблетка, которую нельзя проглотить и нельзя выплюнуть. Он говорил это вслух только один раз — в семь лет, когда вернулся с первого задания и его рвало в туалете Комиссии, а инструктор стоял над ним и говорил: «Привыкнешь». И он привык. Настолько привык, что перестал считать. — Я убийца, — повторил он, и голос его звучал ровно, слишком ровно, так ровно, что Тойя почувствовал холодок вдоль позвоночника. — И я ненавижу себя из-за этого. Каждый день. Тойя повернул голову — медленно, потому что шея затекла и любое движение отдавалось болью. Он смотрел на Кейго и видел то, чего не видел никогда раньше. Маска Ястреба, героя номер три, всеяпонской звезды, секс-символа и плейбоя, треснула. Под ней не было ни уверенности, ни харизмы, ни отточенной годами улыбки. Под ней был человек. Просто человек. Загнанный, усталый, пропитанный чужой кровью по самые перья. «Ого, — подумал Тойя, и мысль эта была холодной, отстранённой, почти клинической. — Он реально открывается. По-настоящему. Впервые за всё время». — Я знаю, — сказал он вслух. — Нет. — Кейго покачал головой, и это простое движение далось ему с трудом — вывих плеча напомнил о себе вспышкой боли, но он даже не поморщился. Он давно научился не показывать боль. — Ты знаешь, что я выполняю приказы. Ты знаешь, что я ликвидирую цели по указке Комиссии. Но ты не знаешь, что я перестал считать. Он замолчал. Его пальцы — те, что ещё слушались, — слабо дрогнули на бетоне, как будто хотели сжаться в кулак, но не было сил. — Я убил, наверное, больше людей, чем половина Лиги вместе взятых, — продолжил он, и каждое слово падало в темноту, тяжёлое и безвозвратное. — Разница только в том, что мне платит государство. И я ношу геройский плащ. И мне на шею вешаются фанатки, бренды выстраиваются в очередь на коллаборацию, а я улыбаюсь им. Я улыбаюсь, Тойя. Каждый раз. Потому что если я перестану улыбаться, они увидят. Они увидят, что за маской — пустота. Что за героем — труп. Ходячий труп с красивыми крыльями. Тойя слушал. Его лицо ничего не выражало, но внутри что-то происходило — что-то, чему он не мог дать названия. Он смотрел на Кейго и думал о том, сколько раз они лежали вот так — после секса, после драк, после долгих ночных разговоров ни о чём, — и Кейго всегда был собранным, контролирующим себя, непробиваемым. Сейчас он рассыпался. По кускам. По словам. И каждое слово было стеклом. — Я уже давно не сплю, — сказал Кейго. — В смысле — сплю. Технически. Моё тело отключается на четыре часа в сутки — это минимум, необходимый для функционирования. Но я не вижу снов. Уже несколько лет. Просто темнота. А потом — пробуждение. Как будто меня выключают и включают снова. Как машину. — Он криво усмехнулся. — Знаешь, что сказал мой куратор, когда я ему пожаловался? Мне было двенадцать. Я сказал: «Мне снятся кошмары. Люди, которых я убил. Их лица». А он ответил: «Это пройдёт». И это прошло. Вместе со всеми остальными снами. Теперь я не вижу ни кошмаров, ни снов. Просто обслуживание тела. Подзарядка. Чтобы прожить на день дольше. Чтобы быть на день полезнее Комиссии. Он замолчал. Воздух в бетонном мешке стал совсем тяжёлым — не только от недостатка кислорода, но и от тяжести его слов. Кап. Кап. Кап. Где-то сочилась вода. — Мои руки в крови, — продолжил Кейго тихо, почти шёпотом. — И мне не смыть это. Никогда. Что бы я ни делал. Сколько бы людей ни спас. Это не отменяет тех, кого я убил. Я пытался посчитать однажды — ради интереса. Знаешь, такой бухгалтерский подход: если я спас тысячу, а убил сто, то я в плюсе? Математически — да. Но математика не работает, когда ты смотришь в зеркало. Зеркалу плевать на математику. Оно показывает тебя. Просто тебя. И ты знаешь, кто ты. Тойя молчал. Он мог бы сказать многое. Мог бы напомнить, что сам он — тоже убийца, и никогда не мучился из-за этого. Мог бы сказать, что вина — это бесполезная эмоция для таких, как они. Мог бы даже попытаться утешить — хотя он понятия не имел, как это делается. Но он не сказал ничего. Он просто лежал и слушал, и что-то внутри него — то, что он считал давно мёртвым, сожжённым вместе с телом на Секото, — слабо шевелилось. Кейго ещё ни с кем не был таким честным. Никогда. Даже с самим собой — он старался не думать об этом, заталкивал поглубже, заливал работой, тренировками, сексом, чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с этой правдой. Но сейчас — под бетонной плитой, в луже крови, с человеком, который, возможно, убьёт его при первой же возможности, — он вдруг понял, что больше не может держать это в себе. Что если он не скажет сейчас, то не скажет никогда. А если не скажет никогда, то это так и останется внутри — гнить, разрастаться, пожирать его изнутри, пока от него не останется только оболочка. — Единственное, что меня держит, — сказал он, и голос его дрогнул, впервые за всё время, — это мысль, что я могу прожить достаточно долго и спасти достаточно людей, чтобы это хотя бы математически окупилось. Понимаешь? Свести баланс. Дебет-кредит. Чтобы на моих похоронах можно было сказать: «Он спас больше, чем убил». И тогда, может быть... может быть, я смогу умереть спокойно. Тойя посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, в котором что-то медленно менялось. Или не менялось. Или он просто позволял себе увидеть то, что всегда было перед ним. — Ты поэтому хочешь умереть? — спросил он тихо. — Не только ради того, чтобы уничтожить Комиссию. А потому что это — единственный способ остановить баланс? Зафиксировать его на какой-то цифре и сказать: «Вот. Достаточно. Я сделал всё, что мог»? Кейго закрыл глаза. — Да, — сказал он. — Поэтому. Тишина. А потом Тойя заговорил. Скрежет наверху становился оглушительным. Бетонная плита над ними дрожала — мелко, предательски, как будто готовилась рухнуть. Пыль сыпалась дождём, забивалась в нос, в рот, в раны. Возможно, их сейчас придавит. Возможно, всё закончится здесь. И, возможно, всё же стоило извиниться. Но Тойя не извинялся. Тойя не умел извиняться. Вместо этого он посмотрел на Кейго — на этого сломленного, обессиленного, вывернувшего себя наизнанку человека, который только что доверил ему всё, что у него было, — и что-то внутри Тойи захрустело. Что-то тёмное. Что-то жестокое. То, что всегда было с ним — с самого детства, с самого Секото, — и что он никогда не мог контролировать. Желание сделать больно. Желание оттолкнуть. Желание уничтожить то, что пытается быть к нему ближе. — Знаешь, — сказал он, и голос его звучал почти лениво, почти небрежно, как будто они обсуждали погоду, — ты сейчас такой жалкий. Кейго моргнул. Что-то в его лице изменилось — едва заметно. Трещина. Маленькая, тонкая трещина в том, что только начало открываться. — Ты лежишь тут и рассказываешь мне про свои убийства, про свою вину, про своё математическое искупление, — продолжал Тойя, и каждое слово было как лезвие, каждое — точно в цель. — А знаешь, что я думаю? Я думаю, что тебе просто нравится себя жалеть. Ты такой удобный — «я монстр, я убийца, я ненавижу себя». И что дальше? Что это меняет? Ты всё равно делаешь то, что они говорят. Ты всё равно их марионетка. Только теперь ты марионетка, которая ещё и плачет. Вау. Какой прогресс. Кейго молчал. Его глаза — золотые, яркие даже в полутьме, — широко раскрылись. Он не ожидал. Не от этого. Не сейчас. А Тойя всё не останавливался. Слова выходили из него, как огонь — неконтролируемые, пожирающие всё на своём пути. Он знал, что делает. Знал, что это неправильно. Знал, что Кейго открылся ему так, как не открывался никому. Но именно поэтому — именно потому, что это было так важно, так близко, так опасно, — он должен был это разрушить. Он должен был ударить первым, прежде чем ударят его. Так было всегда. Так будет всегда. — Ты думаешь, ты особенный? — продолжал он. — Думаешь, твои страдания уникальны? Посмотри на меня, герой. Посмотри на моё лицо. На мои руки. На мою грудь. Я — ходячий кусок мяса, который горит заживо каждый раз, когда использует свою причуду. И ты думаешь, я сижу и плачу об этом? Думаешь, я считаю, сколько людей убил, и веду грёбаный дневник вины? Нет. Я делаю то, что должен. Я иду к своей цели. И мне плевать, сколько трупов останется за спиной. Потому что это — выбор. Мой выбор. Не Комиссии. Не отца. Мой. А ты? Ты даже умереть не можешь по своему выбору — ты должен сделать из этого грёбаный спектакль с камерами и разоблачениями. Ты жалок. Слова падали, как удары. Каждое — точно в цель. Кейго смотрел на него, и что-то в его взгляде умирало. Что-то, что только начало просыпаться. — Я доверился тебе, — сказал он тихо. — Я никогда... никому. Ты был первым. Единственным. — Ну и зря. — Тойя усмехнулся — криво, жестоко, с той особенной ухмылкой, которую он репетировал перед зеркалом. — Я же злодей. Забыл? Я — Даби. Я сжигаю людей. Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. А ты, блять, — герой. И ты решил открыться злодею? Серьёзно? Ты правда думал, что я тебя пожалею? Что я обниму тебя и скажу: «Всё будет хорошо, Кейго, я понимаю»? Он сделал паузу, набирая воздух — тот, что ещё оставался в их бетонной могиле. — Нет. Не будет. Ничего не будет хорошо. Ты умрёшь — как их марионетка, или как герой-разоблачитель, или как никто. А я умру — сгорев дотла. И между нами ничего не изменится, потому что такие, как мы, не заслуживают «хорошо». Мы заслуживаем только того, что сами себе устроим. Кейго молчал. Тишина была хуже крика. Хуже пламени. Хуже всего. А потом он заговорил — и голос его был не злым, не обиженным, не сломленным. Чем-то другим. Чем-то, что Тойя не ожидал услышать. — Ты прав, — сказал он. — Я жалок. Я всегда был жалок. С семи лет. Они сломали меня, и я позволил им это сделать. Я не боролся. Я просто делал то, что мне говорили, потому что это было легче, чем думать самому. Легче, чем выбирать. Легче, чем брать на себя ответственность. Он перевёл дух. — Но знаешь, что ещё? Ты тоже жалок. Ты стоишь тут — вернее, лежишь, — и говоришь мне о выборе, о цели, о том, как ты сам всё решаешь. Но ты ничего не решаешь, Тойя. Ты просто реагируешь. На отца. На детство. На Секото. Вся твоя жизнь — это реакция. У тебя нет ничего своего. Только месть. А месть — это не выбор. Месть — это инстинкт. Это рефлекс. Как дёргающаяся лапа мёртвой лягушки. Ты не живёшь. Ты просто... продолжаешь гореть. Теперь настала очередь Тойи замереть. — И ты знаешь, что я прав, — продолжил Кейго, и в его голосе зазвучало что-то новое. Не злость. Не обида. Усталая, выстраданная правда. — Ты знаешь, что твой отец тебя любил. Может быть, неправильно. Может быть, трусливо. Но любил. И ты знаешь это. И именно поэтому ты так его ненавидишь. Не потому что он тебя бросил. А потому что ты не можешь простить ему то, что он — просто человек. Слабый, испуганный человек, который не знал, что делать с сыном. А ты хотел, чтобы он был богом. И он не смог. Тойя открыл рот — и закрыл. Внутри у него что-то надломилось. Что-то, что он строил годами: стена, щит, броня из ненависти и огня. И вот сейчас Кейго — этот сломленный, жалкий, преданный им человек — пробил её. Не кулаком. Не пламенем. Простыми словами. Правдой. — Заткнись, — сказал он хрипло. — Нет. — Кейго смотрел на него, и в его взгляде не было ни страха, ни гнева. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость. — Ты спросил, почему я хочу умереть. Я ответил. А теперь я спрошу тебя: почему ты хочешь умереть? На самом деле. Не ради мести. Не ради отца. Почему ты хочешь сгореть? Тойя молчал. Скрежет наверху стал невыносимым. Плита дрогнула. Пыль посыпалась водопадом. — Потому что я не знаю, как по-другому, — сказал он наконец. Шёпотом. Почти беззвучно. — Я не знаю, как жить без этого. Без ненависти. Без цели. Если я перестану его ненавидеть, у меня ничего не останется. Вообще ничего. Я — это моя месть. Без неё меня нет. — Я знаю, — тихо ответил Кейго. — Я знаю. И тогда Тойя сделал то, чего никогда не делал раньше. Он посмотрел на Кейго — не как на цель, не как на врага, не как на временного любовника, — а как на человека. На единственного человека, который мог его понять. И который всё равно умрёт — от пули Комиссии, от его собственного пламени или просто от износа. И он, Тойя, ударил его. В самое сердце. Специально. Чтобы сделать больно. Чтобы оттолкнуть. Чтобы разрушить единственное хорошее, что у него было. — Я... — начал он. — Блять. Он не умел извиняться. Он не знал, как это делается. Слова «прости» не существовало в его лексиконе — его выжгли вместе с кожей на Секото. Но Кейго, кажется, понял. Он всегда понимал. Даже когда Тойя этого не заслуживал. — Знаю, — сказал он. — Я знаю. Бетонная плита над ними заскрипела — протяжно, угрожающе, — и Тойя вдруг осознал, что у них, возможно, остались считанные секунды. И весь этот разговор — вся эта игра, все эти признания, все эти удары — был последним. Финальным аккордом. Точкой в конце предложения. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказал он быстро, сбивчиво, как будто слова вырывались сами, помимо его воли. — Я знаю, что только что говорил другое. Я знаю, что я мудак. Но я не хочу. Если мы выберемся — я всё равно буду тем, кто я есть. Я всё равно буду пытаться убить отца. Я всё равно буду злодеем. Но я не хочу, чтобы ты умирал. Это... неправильно. Ты — не неправильно. Ты — единственное, что у меня было правильного за последние годы. Кейго смотрел на него. А потом — вопреки всему, вопреки предательству, вопреки жестокости, вопреки здравому смыслу — он улыбнулся. Слабо. Устало. Но по-настоящему. — Ты тоже, — сказал он. — Ты тоже. Всё, что у них было, — это несколько футов бетона, утекающий кислород и слова. Слишком много слов. Слишком поздно сказанных. Или слишком рано. Или в самый раз — но теперь уже неважно. Скрежет наверху становился оглушительным. Это был не просто звук — это было физическое ощущение, вибрация, которая шла через бетон, через кости, через зубы, добираясь до самого мозга. Низкий, утробный гул, какой издаёт раненый зверь перед смертью. Плита над ними дрожала — мелко, предательски, — и с каждым толчком с потолка сыпалась пыль, мелкая бетонная крошка, осколки арматуры. Они забивались в нос, в рот, в раны, смешивались с кровью в грязную серую кашу. — Начинается, — выдохнул Кейго. Тойя ничего не ответил. Да и что тут было говорить? Они оба знали, что это может быть конец. Не тот, который они планировали — с трансляциями, камерами, пафосными речами. А простой, нелепый, грязный конец под руинами химзавода. Без свидетелей. Без зрителей. Без смысла. Плита дёрнулась. Это было похоже на землетрясение — внезапное, резкое, без предупреждения. Огромный кусок бетона над их головами сдвинулся на несколько сантиметров, и в образовавшуюся щель хлынул свет. Не мягкий, не спасительный — ослепительный, режущий, как лезвие ножа по глазам после часов абсолютной темноты. Тойя зажмурился, но даже сквозь сомкнутые веки свет пробивался — яркий до боли, яркий до цветных пятен, пляшущих под черепом. — Блять! — выдохнул он и инстинктивно вскинул свободную руку к лицу. Ту, что ещё слушалась. Та, что онемела, безвольно дёрнулась где-то у бедра и не поднялась. Кейго тоже зажмурился, но его реакция была другой — профессиональной, отточенной годами тренировок. Даже на грани смерти, даже с вывихнутым плечом и разодранными крыльями, даже после того, как его только что добили словами, он попытался оценить обстановку. Его уцелевшие перья — те немногие, что ещё могли двигаться, — слабо завибрировали, улавливая колебания воздуха. Он пытался понять, что там, наверху. Кто там. Спасатели? Пожарные? Или новая волна взрыва? Но перья почти не слушались. Слишком много было потеряно. Слишком многие были сломаны или раздавлены. Он чувствовал только обрывки информации — хаотичные, противоречивые: гул техники, человеческие голоса, чей-то крик, далёкий и искажённый, как сквозь толщу воды. И ещё — жар. Где-то рядом горело. Пламя было близко. — Тойя, — прохрипел он. — Там огонь. — Я знаю, — ответил тот сквозь зубы. — Я чувствую. Огонь он чувствовал всегда. Это было его проклятие и его дар — ощущать пламя как продолжение себя, даже когда оно не принадлежало ему. И сейчас он чувствовал его где-то наверху, за бетонной толщей, — жадное, голодное, пожирающее всё на своём пути. Химикаты, которыми был пропитан завод, горели хорошо. Слишком хорошо. Если пламя доберётся до их кармана раньше, чем спасатели... Он не додумал. Плита дёрнулась снова — на этот раз сильнее. Звук был такой, будто сама земля раскололась. Низкий, рокочущий гул перешёл в резкий, скрежещущий визг — это арматура, державшая плиту, начала сдавать. Металл стонал, изгибался, рвался, и каждый этот звук отдавался в костях, в челюсти, в корнях зубов. С потолка посыпались уже не крошки — целые куски бетона, острые, как наконечники стрел. Один ударил Тойю по плечу — он даже не почувствовал, слишком много нервов там уже было мертво. Другой рассёк щёку Кейго, оставив длинную неглубокую царапину, из которой тут же засочилась кровь. — Мы сейчас умрём, — сказал Тойя. Это не был вопрос. Даже не страх. Просто констатация факта — холодная, отстранённая, как прогноз погоды. — Возможно, — ответил Кейго, и его голос звучал так же ровно, но Тойя чувствовал, как дрожат его пальцы. Те, что всё ещё сжимали его ладонь. Они смотрели друг на друга — два человека в бетонной могиле, два врага, два любовника, две сломанные игрушки, выброшенные системой на помойку. Свет из щели падал на них причудливыми полосами, разрезая темноту на куски. Тойя видел лицо Кейго — грязное, в крови, с неестественно бледной кожей. Кейго видел лицо Тойи — обожжённое, в швах, с лихорадочно горящими голубыми глазами. — Если это конец... — начал Тойя, и его голос дрогнул — то ли от боли, то ли от чего-то ещё. — Заткнись, — перебил Кейго, но без злости. Мягко. Почти нежно. — Не говори так, будто прощаешься. Мы ещё не умерли. — Но можем. — Можем. Но пока не умерли. Плита над ними накренилась. Это было медленно — мучительно медленно, — и в то же время неотвратимо, как падение дерева, как сход лавины, как всё в их жизнях, что они не могли контролировать. Огромный кусок бетона — тонны, десятки тонн спрессованного камня и стали — начал опускаться. Сначала на сантиметр. Потом ещё на один. Потом ещё. Тойя инстинктивно попытался приподняться, заслонить собой, сделать хоть что-то — но бедро прострелило такой болью, что перед глазами на мгновение стало белым. Кейго попытался двинуть крыльями — бесполезно, они были изодраны в клочья, — и зашипел от боли в плече. Они были беспомощны. Абсолютно, чудовищно беспомощны. Два самых опасных человека в этой части Японии — и ни один не мог пошевелиться. Плита опускалась. Медленно. Неумолимо. Пространство над их головами сжималось — два метра, полтора, метр. Ещё немного, и она раздавит их, как букашек, даже не заметив. А потом.....