Lie Low at Lupin’s

Прошло три дня после той ночи в квартире Сириуса, и к этому моменту он уже едва ли не лез на стену от потребности в том, чтобы Римус его трахнул. Когда следующим утром они проснулись, переплетясь телами, Сириусу было тепло, мягко и безопасно. Он ушел в душ, чтобы смыть следы прошлой ночи, пока Римус варил кофе в своем простеньком френч-прессе. Волосы Сириуса ещё оставались влажными, когда они снова устроились в постели в обнимку, попивая кофе. Сириус приготовил нехитрый завтрак, пока Римус тоже ходил в душ, и все это казалось настолько домашним, что в груди разливалось теплое, пушистое чувство. Когда двадцать минут спустя они вошли в ресторан, Джеймс уже был там и, оценив их вид, одобрительно присвистнул. В дымке утреннего сияния и в перерывах между поцелуями Римус пообещал Сириусу, что позже в этот же день заберет его к себе. Но потом как-то внезапно навалилась реальность будней. Во вторник задержали доставку продуктов, и Римусу с Джеймсом пришлось остаться далеко за полночь, чтобы все разобрать. Сириус думал подождать, но Римус выглядел измотанным ещё до того, как они начали, поэтому он решил, что это неподходящий вечер. В среду Молли, с написанным на лице чувством вины, попросила его приглядеть за мальчиками. Ей и Артуру нужно было срочно навестить его больную мать, и, честно говоря, Сириус был более чем рад помочь после всего, что она для него сделала, — если бы только не его планы с Римусом. В четверг один из постоянных клиентов праздновал свое шестидесятилетие, и добрая половина деревни засиделась далеко за полночь. Когда пятница наконец наступает, каждый взгляд между ним и Римусом превращается в чистую пытку. Вожделение и желание искрят между ними так сильно, что Сириус удивляется, как в воздухе ещё не видны молнии. Не то чтобы за последние дни у них не было украденных мгновений. Быстрые ласки в кабинете Римуса, которые каждый раз мгновенно разжигали огонь. Но дело никогда не заходило дальше, потому что каким-то образом именно в эти секунды кому-то обязательно требовалась помощь Римуса. Они прикасаются друг к другу при каждом удобном случае: будь то мимолетное поглаживание по руке или легкое сжатие бедра. Каждый зрительный контакт глубок и многозначителен, каждая усмешка больше похожа на прикусывание губы, каждая маленькая встреча — чистый пожар. Поскольку половина деревни страдает от похмелья после вчерашней вечеринки, в пятницу днем в ресторане довольно тихо, и Римус решает закрыться пораньше. Они выходят из ресторана, держась за руки, и в животе Сириуса нарастает предвкушение. Почему-то он ожидал, что они пойдут гулять по деревне, поэтому, когда Римус ведет их в обход здания к двери, которую Сириус всегда считал чем-то вроде кладовой, он думает, что Римус, возможно, что-то забыл. Тот отпирает дверь, за которой открывается узкая лестница, ведущая наверх. Сириус никогда не задумывался о том, что может находиться над залами ресторана. — Погоди, ты живешь над рестораном? — спрашивает он, ошеломленный. Римус посмеивается. — Да, — пожав плечами. — Раньше это были просто складские помещения, но когда три года назад я полностью перенял дело, мы с Джеймсом сделали тут ремонт и превратили все в лофт. Мне нравится быть рядом с рестораном, да и вид отсюда безумный, — добавляет он, прежде чем подняться по лестнице, жестом приглашая Сириуса следовать за ним. Римус не преувеличивал — вид действительно невероятный. Окна такие же огромные, как и внизу в ресторане, и занимают всю стену по правую сторону. По сути, это одна большая комната с небольшой кухонной стойкой у входа, кроватью посередине прямо напротив окон и диваном в глубине перед уютным камином, прямо рядом с блестящим черным пианино. Сириус медленно прохаживается по комнате, подмечая каждую деталь. Повсюду книги, забытые чайные чашки, счета, которые Римус, должно быть, принес с собой наверх из кабинета, и проигрыватель с кучей пластинок рядом. Он чувствует на себе жгучий взгляд Римуса, который не отрывается от него ни на секунду. В конце концов Сириус подходит к пианино. Его рука тянется вперед и мягко проводит по гладкой поверхности. — Оно прекрасное. Я не знал, что ты играешь, — говорит он непринужденно, приподнимая крышку и открывая взору жемчужно-белые клавиши. — О, э-э, я не играю, — посмеивается Римус у него за спиной. — Оно принадлежало моей бабушке. Моя мама так и не выучилась, и я тоже. Но я просто не мог его отдать. Слишком много воспоминаний. Да и я не теряю надежды когда-нибудь научиться, — объясняет он, подходя ближе к Сириусу и тоже глядя на клавиши. — Просто мне кажется, это очень круто, когда люди умеют играть на инструментах, — пожимает он плечами мгновение спустя. Сириус усмехается про себя. — Что ж, в таком случае… Можно? — спрашивает он, указывая на пианино. Римус резко поворачивает голову и смотрит на него округлившимися глазами. — Ты играешь? Сириус небрежно жмет плечами. — Немного, да, — добавляет он, садясь перед инструментом. — В школе нам пришлось выбирать между пианино и скрипкой. Я хотел играть на бас-гитаре, но, к сожалению, это посчитали «неприличным», — он закатывает глаза. Затем снова поворачивается к Римусу, который стоит вплотную позади него, засунув руки в карманы джинсов. — Что бы ты хотел услышать? — Что ты имеешь в виду? — Римус хмурится. — Что мне сыграть? У тебя есть любимый композитор? — уточняет Сириус. — О, у меня нет нот. Сириус улыбается в ответ. — Они мне не нужны. Просто скажи, что ты хочешь услышать. Брови Римуса взлетают к линии роста волос. — Я думал, ты сказал, что играешь немного? — Я не так хорош, как мой брат, — отмахивается Сириус. — И не так хорош, как хотелось бы моей матери, — добавляет он вполголоса. У Римуса неодобрительно дергается уголок рта, прежде чем он берет свои эмоции под контроль. — Мне нравится Вивальди. Сириус кивает и поворачивается к инструменту. — М-м, мне тоже он нравится. Le quattro stagioni? — спрашивает он, не дожидаясь ответа, и опускает руки на клавиши. Его движения слегка растренированы, ведь он не играл уже много лет, но, в конце концов, занятия на пианино на протяжении всей учебы в школе — это как езда на велосипеде. Такое никогда полностью не забывается. Он выбирает зимнюю часть, L’inverno, потому что любит её больше всего и она подходит под атмосферу. После половины allegro он расслабляется, и его игра становится более плавной. Он играет пьесу целиком, его пальцы становятся все увереннее с каждой секундой, и когда он заканчивает, то почти доволен собой. Римус не издал ни звука за все это время, и он продолжает молчать, когда Сириус заканчивает. Когда Сириус оборачивается, ему приходится закинуть голову из-за их близости. Римус смотрит прямо ему в глаза, но выражение его лица довольно трудно прочесть. — Что? — спрашивает Сириус, начиная слегка терять уверенность. — Тебе не понравилось? Римус прочищает горло и рассеянно зачесывает волосы назад рукой. — Мне… неловко признавать, насколько сильно это меня возбудило. Порочная ухмылка расплывается на губах Сириуса. Он медленно поднимается на ноги и шагает к Римусу вплотную. — О, любовь моя, подожди, пока ты не услышишь, как я играю Чайковского, — дразнит он. — Нет, на сегодня хватит пианино. Иди сюда, — хрипит Римус и с этими словами почти грубо притягивает лицо Сириуса к себе. Они тут же набрасываются друг на друга, целуясь так, словно умирают от голода без прикосновения губ. Когда они отрываются друг от друга, оба тяжело дышат, и из груди Сириуса вырывается смешок. — Если бы я знал, как на тебя действует моя игра, я бы сделал это намного раньше, — ухмыляется он. Римус издает звук, похожий на рычание, всё ещё удерживая его лицо в своих теплых ладонях. — Иногда мне становится немного страшно от того, насколько ты красив, — тихо признается он. — Ты меня боишься? — Нет, — выдыхает он. — Я боюсь того, что хочу с тобой сделать. Сириус стонет от удовольствия. — Блять! Не давай обещаний, если не собираешься их выполнять, — стонет он. И с этими словами Римус хватает его за талию и одним быстрым движением поднимает вверх. Ноги Сириуса автоматически обхватывают его поясницу. Он никогда не был в восторге от своего небольшого роста. Но когда он с Римусом, он не может нарадоваться этому. Да, думает он, используй это преимущество, бросай меня, прижимай к матрасу, трахай до беспамятства. Римус несет его к этой огромной кровати в центре комнаты и ложится сверху, наваливаясь всем своим приятным, тяжелым телом на выгибающегося Сириуса. Они снова начинают сокрушительно целоваться, и давление и нужда внизу живота Сириуса разгораются как лесной пожар. Он уже наполовину твердый. От одних только поцелуев, черт возьми. Они жадно и как можно скорее избавляются от одежды друг друга, пока Сириус не остается в одних боксерах, а Римус — в джинсах. Когда Сириус в промежутке между поцелуями тянется к ширинке и пытается просунуть руку в штаны Римуса, тот перехватывает его запястье и, задыхаясь, прерывает поцелуй. Римус выглядит потрясающе растрепанным, когда садится на пятки. Взъерошенные волосы, раскрасневшиеся щеки и губы, легкие следы на плечах и предплечьях там, где Сириус сжимал его слишком сильно. Он отпускает его запястье и тоскливо оглядывает тело Сириуса. На секунду Сириус думает, что Римус просто хочет поцеловать его взглядом, но когда сам Сириус заводит большие пальцы под резинку своих боксеров, чтобы стянуть их, Римус останавливает его. — Подожди, — хрипит он, всё ещё немного не в силах перевести дыхание. — Что? — тяжело дыша от замешательства, Сириус слегка приподнимается на локтях, чтобы лучше видеть Римуса. Их глаза встречаются. — Нам нужно поговорить, — мягко говорит Римус. — Поговорить?! — Сириус полностью садится, лицом к Римусу. — Нет, — усмехается тот. — Мне просто нужно кое-что прояснить, — поясняет он, но Сириус, должно быть, всё ещё выглядит растерянным. — Послушай, я… как я уже сказал, то, что я хочу с тобой сделать?.. — Боже, Римус! — Сириус падает обратно на матрас. — Хватит пытать меня словами, просто сделай это. — Нет, послушай, — он снова тихо смеется, опуская ладони на свои бедра. — Возможно, нам стоит поговорить о границах, — начинает он, но, заметив, как Сириус моргает, глядя на него, морщится от собственного выбора слов. — Боже, это звучит так, будто я какой-то маньяк-фетишист. Я просто хочу сказать, что хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности и получал удовольствие, и мне нужно знать, если я окажусь слишком… жестким, — добавляет он. До Сириуса наконец доходит смысл, и на его губах появляется улыбка. — О, ты говоришь о стоп-словах? — Я думал скорее о системе цветов, но да, — Римус кивает и улыбается в ответ. Его плечи расслабляются. — Системе цветов? — Да: зеленый, желтый и красный, — поясняет Римус. — А, то есть зеленый — это «продолжай», — начинает Сириус. — Желтый — «притормози», а красный — «немедленно остановись», да, — продолжает Римус, улыбаясь. Вместо ответа Сириус наконец избавляется от своих боксеров, после чего разводит ноги шире и тянется к Римусу. — Мне подходит. — Да? — снова спрашивает Римус, наклонив голову. Хотя Сириус видит, как его взгляд снова опускается к его груди. — Да, Римус, пожалуйста, — ноет Сириус, цепляясь двумя пальцами за ремень Римуса, чтобы притянуть его ближе. Честно говоря, он не был готов умолять так рано. — Мой цвет — ярко-зеленый, а теперь, пожалуйста, иди сюда и трахни меня во всех возможных позах, которые только сможешь придумать. Римус заметно сглатывает и облизывает губы, когда его взгляд останавливается на полутвердом члене Сириуса. — Еще только одна вещь, — добавляет он секунду спустя. Сириус издает звук, похожий на удушье. — Клянусь богом, если это твое определение игры во власть, то я уже полностью в твоей воле, — стонет он, глядя снизу вверх на Римуса, который всё ещё стоит на коленях между его разведенных ног. Римус снова облизывает губы. — М-м-м, я вижу, — кивает он. — Нетерпеливый, да? — дразнит он. — Да! — признает Сириус, растеряв последние крупицы достоинства. Римус медлит, и Сириус снова приподнимается на локтях. — Так, очевидно, презервативы у меня есть, но я сдавал анализы несколько месяцев назад и… ну, с тех пор у меня никого не было… — Я сдавал анализы прямо перед приездом сюда, и у меня тоже никого не было, — мягко перебивает его Сириус с улыбкой. Взгляд Римуса снова находит его глаза. — Но мы не обязаны делать это без них. — Но я хочу чувствовать тебя, ну… по-настоящему, — шепотом добавляет Сириус. Это заставляет Римуса наконец снова склониться над ним, и Сириус видит, как его чертовы глаза темнеют. Он даже не знал, что такое возможно. До сих пор всё, что Сириус когда-либо делал, происходило за задернутыми пологами кровати и заглушалось подушками. Это всегда было быстро и жадно. Навязчивое желание закончить как можно скорее, пока никто не заметил и не поймал их. Сириус никогда не позволял себе не торопиться. Он никогда не испытывал удовольствия от того, чтобы кричать так громко, как хочется, или быть настолько нуждающимся. Он никогда не отдавал контроль. Его внутренняя гомофобия всегда заставляла его чувствовать, что нужно спешить и прятаться. Его воспитание и то, как он вырос, никогда не позволяли ему полностью погрузиться в удовольствие и страсть. Он никогда толком не исследовал, что именно ему нравится, чего он хочет или от чего получает удовольствие. Но что-то в Римусе заставляет его хотеть попробовать. Всё. Абсолютно всё. Что-то в Римусе заставляет его хотеть отпустить контроль, расслабиться и позволить позаботиться о себе. Возможно, дело в том, что Римус выше его. Возможно, в том, как ему приходится слегка вытягивать шею, чтобы заглянуть в его глаза, когда тот стоит прямо перед ним. Возможно, в том, как ему приходится подниматься на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ. Возможно, в том, как Римус обхватывает его шею, когда делает это. Возможно, в том, что Римус сильнее его, хотя никогда не пользуется этим преимуществом. Возможно, в том, что Сириус всегда чувствовал необходимость быть сильным и все контролировать, а Римус — первый человек, с которым он чувствует возможность, нет, желание отказаться от этого. Сейчас перед ним другой Римус. Тот, от которого Сириус вполне может впасть в зависимость. Не осталось и следа от интровертного и спокойного Римуса. Нет осторожных улыбок или мягких вопрошающих взглядов. Вместо этого в его глазах полыхает огонь. От его фигуры исходят горячие волны желания. Сириус практически видит, как в языке тела Римуса нарастает уверенность. Он чувствует, как просыпается его доминантная сторона. В его глазах он видит желание взять контроль и потерять его. Сириус более чем готов уступить этому. Между поцелуями и прикосновениями он чувствует, как они нащупывают границу и медленно раздвигают её. Когда Римус снова поднимается с кровати, чтобы снять джинсы и боксеры, Сириус готов исходить слюной от одного только этого зрелища. Тот выглядит как ожившая статуя героя, изваянная каким-нибудь итальянским скульптором. Его член слегка изогнут кверху. Нежная кожа натянута поверх стальной твердости, и, Боже, он такой твердый. Только от одного вида Сириуса, обнаженного, под ним. Сириус никогда особо не задумывался об анатомических особенностях мужчин. Конечно, он довольно рано понял, что для него дело вовсе не в мягких изгибах и сиськах. Но когда он дрочил, он в основном думал об аккуратных кубиках пресса, точеных челюстях и крепких бедрах. И до этого момента он не считал мужские члены чем-то особенно красивым. Но, блять, он, вероятно, мог бы кончить от одного только вида длины Римуса. Мысль о том, что этот член будет похоронен внутри него, доводит его почти до потери сознания. Боже, он хочет, чтобы тот заявил на него свои права. Он хочет облизать каждую частичку тела Римуса. Он хочет принадлежать ему. Сделай меня своим — это последняя мысль, проносящаяся сквозь туман его разума, прежде чем Римус снова опускается на колени на кровать. Когда Римус снова оказывается на нем, когда их тела снова трутся друг о друга, это словно спускает курок, и Сириусу кажется, что всё, что Римус делал до этого, было продиктовано нерешительностью. Теперь она исчезла. Он касается его так, словно изголодался. Он двигается вплотную к нему, словно хочет запомнить каждый дюйм его тела — на случай, если ему больше никогда не представится такой шанс. Римус действует основательно и глубоко, осторожно, но собственнически. Ноги Сириуса сами раскрываются на матрасе. Если бы половина его разума всё ещё работала, а не была подавлена вожделением, он, возможно, подумал бы о том, что это выглядит так, будто он буквально подставляется под Римуса, полностью открываясь для него. Но Римус, похоже, не возражает, протягивая руку к прикроватной тумбочке. Власть, которой он обладает, власть, которую Сириус отдает ему добровольно, пьянит. Римус чувствует, что тонет в ней. Он не может не терять голову от вида Сириуса, лежащего перед ним. Открывающегося для него. Прогибающегося для него. Выгибающегося ради него. Стонущего из-за него. Он, блять, такой красивый. Такой хрупкий и мягкий, но в то же время сильный. Прогнав прочь нерешительность и страх, забыв о своих опасениях оказаться слишком жестким, Римус отпускает себя, и когда он падает, он увлекает Сириуса за собой в глубокую, темную вечность наслаждения от потери контроля. Всё ещё пораженный этим воплощением совершенства под ним, он вслепую тянется за лубрикантом в верхний ящик. Они снова начинают целоваться, и Сириус жадно двигается под ним. Их тела идеально подходят друг другу, совсем как в прошлый раз. Обнаженная кожа Сириуса мягкая и теплая против его собственной. Его кудри рассыпались по подушке, руки вцепились в лопатки Римуса, ноги обвили его бедра, а ступни впились в заднюю часть коленей Римуса, притягивая его ближе. Римус позволяет им ещё одно движение бедрами, ещё одно трение друг о друга, прежде чем снова медленно сесть на пятки. Бутылочка со смазкой лежит рядом с головой Сириуса, но прежде чем начать, Римус хочет попробовать его на вкус. Он начинает с ног Сириуса. Его правая рука обхватывает лодыжку Сириуса, и он игриво тянет его вниз по матрасу просто потому, что может. Сириус отвечает на это задыхающимся смешком. Римус подносит лодыжку к своим губам и начинает прокладывать поцелуями дорожку вверх. Прежде чем добраться до паха, он повторяет те же движения с другой стороны. Весь путь по мягким икрам и бледной внутренней стороне бедер. Когда он зарывается носом в мягкость низа живота Сириуса, рядом с тазовой костью, и позволяет обеим рукам скользнуть вверх по его ребрам, Сириус вздыхает, и Римус чувствует этот звук своими губами. — Хочу, чтобы ты выгнул спину, — шепчет Римус в мягкую кожу. — Хочу, чтобы тебе было хорошо. Вздох Сириуса перерастает в нуждающийся стон. Римус продолжает покрывать поцелуями его грудь, и когда он добирается до его уже затвердевших сосков, он медленно проводит языком по правому, пока его большой палец ласкает другой. Вторая рука заводится за Сириуса и начинает сжимать его ягодицы. К тому времени, как Римус начинает целовать шею и линию челюсти Сириуса, тот превращается в хнычущее месиво под ним. Пальцы сжаты в кулаки на простыне, ноги всё ещё разведены, но уже подрагивают. Римус тянется за бутылочкой у головы Сириуса и с поцелуями спускается обратно вниз. Пока он правой рукой открывает крышку, он впускает член Сириуса в рот одним долгим, медленным движением. Бедра Сириуса тут же выгибаются вверх, и почти болезненный стон прорезает тишину его квартиры. Римус улыбается, впитывая тепло члена Сириуса, и начинает сосать его, одновременно выливая смазку на пальцы. Когда его указательный и средний пальцы оказываются покрыты смазкой и согреты, он поднимает голову и снова садится, чтобы наблюдать. Глаза Сириуса закрыты. Его грудь тяжело вздымается, а спина отрывается от матраса. Когда Римус проводит другой рукой от его колена до тазовой кости, его ноги расходятся ещё шире, обеспечивая Римусу идеальный доступ. Он сглатывает. Кровь шумит в ушах от одного только вида того, как этот мужчина предлагает себя подобным образом. Когда он заговаривает, его голос кажется чужим его собственным ушам. — Блять, кто-нибудь вообще видел тебя таким? Таким… послушным и открытым? — Н-нет, — повторяет Сириус, всё ещё не открывая глаз. Римусу даже не нужно раздвигать его ягодицы. Ему нужно просто протянуть руку. — Только я? — Только ты, — шепчет Сириус в ответ. Римус начинает водить средним пальцем вокруг нежной, розовой плоти, дразня вход. Сириус прикусывает губу. — Скажи мне, — требует Римус, медленно проталкивая указательный палец внутрь. — Скажи это словами. — Сириус скулит от удовольствия, и Римусу приходится заставлять себя не торопить события. — Только т-тебе… позволено видеть меня таким, — выдавливает он из себя, и когда первый палец Римуса оказывается внутри него по костяшку, он открывает глаза, чтобы поймать его взгляд. — Всё это. Только для тебя, — добавляет он шепотом. От этого заявления у Римуса отвисает челюсть, и почти жалкий звук неверия срывается с его приоткрытых губ. Голова идет кругом, и тем не менее он слишком отчетливо осознает тесную теплоту вокруг своего пальца. — Блять, — выдыхает он, и когда Сириус лишь улыбается сияющими глазами, он начинает двигаться. Сначала медленно, но когда спина Сириуса снова выгибается, он прибавляет темп. Вскоре он добавляет второй палец, и Сириус снова закрывает глаза, теряясь в наслаждении. Из его члена на живот начинает капать предкум, и у Римуса течет слюна. Его собственная твердость отчаянно требует внимания. Ему не терпится заменить пальцы. Римус начинает двигать ими наподобие ножниц, и когда он, наконец, добавляет третий палец, Сириус запускает одну руку в собственные волосы. Другой рукой он тянется к своему колену, чтобы подтянуть ногу выше, давая Римусу ещё больше доступа. Тот толкается глубже, быстрее, буквально трахая Сириуса пальцами, пока тот начинает терять дыхание. — Я хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности, хорошо? — проясняет Римус, так же задыхаясь. Он слегка нависает над Сириусом, опираясь на другую руку, изо всех сил стараясь удерживать темп. — Я хочу, чтобы ты не чувствовал ничего, кроме удовольствия. Ты тоже этого хочешь? — шепчет он, внимательно вглядываясь в лицо мужчины. Когда Сириус в ответ лишь глубоко стонет, он слегка повышает голос. — Сириус? Твой цвет? — мягко спрашивает он. — З-зеленый, блять, — хрипит Сириус, открывая глаза. — Вот и хорошо, — Римус улыбается, снова сосредотачиваясь на движении своих пальцев, на том, как они исчезают и появляются снова. — Блять, малыш, ты такой красивый, — бормочет он скорее самому себе. Сириус лишь мычит, и Римус наклоняется ниже. На этот раз до самого конца, чтобы поймать губы Сириуса в поцелуе. В нем больше зубов и языка, и Сириус тяжело дышит в его открытый рот. Во время поцелуя Римус медленно вытаскивает пальцы и перемещает обе руки на бедра Сириуса. — Перевернись. Сириус подчиняется незамедлительно и перекатывается на живот. Он начинает слегка двигаться на матрасе, явно ища хоть какого-то трения. И Римус сказал бы ему прекратить, сказал бы, что хочет, чтобы тот кончил без прикосновений, но он слишком отвлечен изгибом спины Сириуса, его идеальной задницей и тем, как он отставляет её, предлагая Римусу взять себя. Он проводит одной рукой по всей длине задней стороны Сириуса, одновременно покрывая свой член ещё большим количеством смазки. Когда он заканчивает, он опускается на один локоть рядом с головой Сириуса, стараясь не наваливаться на него всем весом. Свободной рукой он направляет свой член между ягодиц Сириуса, дразня его едва заметным прикосновением. Сириус издает звук, который наполовину является удовольствием, наполовину — нетерпением. Римус наклоняет голову, чтобы оставить поцелуи за ухом Сириуса, пока сам слегка подается вперед и проталкивает головку сквозь кольцо мышц. Сириус глубоко вздыхает, и Римус утыкается головой в изгиб его шеи, когда одним медленным движением бедер входит в него на всю длину. Они ахают одновременно. Дыхание Римуса переходит в низкий стон, а Сириус тихонько посмеивается в подушку. — Ты большой, — вздыхает он, и Римус не совсем уверен, комплимент это или просто констатация факта. — Ты чувствуешься потрясающе, — просто выдыхает он в ответ. После минуты разделенного, оглушительного молчания Сириус мягким толчком бедра дает ему знак двигаться. Римус снова смещает центр тяжести и приподнимается на руке. Другой рукой он крепко обхватывает талию Сириуса и начинает выходить наполовину, прежде чем толкнуться обратно. Сириус вытягивает обе руки к изголовью кровати, и его лицо утыкается обратно в матрас. Его лопатки проступают ещё отчетливее, и Римус утыкается лицом между ними, начиная трахать Сириуса медленно и размеренно. Поймав ритм, он слегка приподнимается на коленях и с легкостью тянет Сириуса за собой вверх. Тот оказывается на четвереньках, руки всё ещё вытянуты над головой, а темные кудри жидким шелком падают на плечи и белые простыни. Больше не заглушаемые подушкой, отчаянные вздохи и стоны Сириуса заполняют всю комнату, и руки Римуса на его бедрах сжимаются крепче. Он притягивает Сириуса к себе при каждом своем толчке, с изумлением наблюдая, как его член входит и выходит из него. Он прибавляет темп, и когда он слегка меняет позицию, угол наклона из-за движения меняется. Сириус обмякает под его пальцами. Его спина красиво выгибается, а пальцы снова сжимают простыни. Самый громкий стон за сегодня вырывается из его рта, и он прошивает все тело Римуса насквозь. Нашел, — ликует он про себя. Он старается держать темп и угол стабильными, попадая в нужную точку внутри Сириуса почти при каждом толчке, и Сириус, должно быть, прикусывает губу, так как его звуки теперь кажутся слегка приглушенными. — Ты можешь кричать так громко, как хочешь, — тяжело дыша, произносит Римус между толчками. — Не сдерживайся. И словно это заверение было единственным, в чем Сириус нуждался, он начинает отчаянно стонать, будто от этого зависит его жизнь. Это самый красивый, самый порочный звук, который Римус когда-либо слышал. И он хочет, чтобы тот был ближе, совсем рядом. Он проводит рукой по слегка влажной спине Сириуса и запускает пальцы прямо в его волосы. Сначала он просто мягко тянет, но когда Сириус стонет от удовольствия, он тянет снова, сильнее, пока Сириус не оказывается в его руках. Сев обратно на собственные пятки, он устраивает мужчину у себя на коленях, прижимая его спину к своей вздымающейся груди. Тепло тела Сириуса излучается повсюду вокруг них, и когда тот опускается обратно на член Римуса всем своим весом, они глубоко стонут в унисон. Полусидя, полустоя на коленях позади него, Римус удерживает его одной рукой за тазовую кость. Не доставая до его члена, а лишь дразня аккуратно подстриженные волосы на лобке. Сириус снова скулит. Пока Римус возобновляет движение, толкаясь в Сириуса и выходя из него, рука, которая была запутана в его волосах, перемещается вперед, чтобы запрокинуть его голову назад. Сириус позволяет затылку покоиться на плече Римуса. Тот скользит своими длинными пальцами по мягкой коже дальше, пока его ладонь не оказывается обернута вокруг горла Сириуса. Он набирает темп, вбиваясь в мужчину с большей силой. Когда его вторая рука скользит по его груди и сверхчувствительным соскам, Сириус содрогается. В его голове не остается ничего, кроме Сириус, Сириус, Сириус. Запах его одеколона и шампуня туманит разум, мягкость его кожи заставляет нервы покалывать, его теснота заставляет Римуса желать заявить на него свои права. Он не может сдержаться, когда его зубы царапают острую линию челюсти Сириуса. — Мой, — почти рычит он, и это звучит настолько собственнически и дико, что Римусу кажется, будто он погружается в какое-то иное измерение собственного разума. — Да, Боже, твой, — стонет Сириус в ответ. — Твой, твой, твой, — скандирует он, заводя руку назад и прижимая голову Римуса ещё ближе к своей шее. Когда вскоре после этого ноги Сириуса начинают дрожать, Римус снова укладывает их на спину, чтобы сразу после этого выйти из него. Он плавно переворачивает Сириуса на спину и толкается обратно между его ожидающих, разведенных ног. Его член легко проскальзывает внутрь, и Сириус скрещивает лодыжки за его спиной, притягивая его ещё ближе. Он переплетает их пальцы и прижимает руки Сириуса к матрасу над его головой. Воздух наполняется грязными стонами, задыхающимися хрипами и шлепающими звуками ударов кожи о кожу. Вскоре движения Римуса становятся более неистовыми, и Сириус начинает подаваться навстречу каждому толчку, его стоны превращаются в поскуливания. — Я… бляяять, Римус… я близко, — задыхается он. Римус ухмыляется в изгиб его шеи и продолжает попадать в точку глубоко внутри Сириуса. — Еще нет. Следующий стон Сириуса больше похож на отчаянный смешок. — Блять, пожалуйста. — Ты сможешь ещё немного, давай, — подбадривает Римус, который и сам уже довольно близок к разрядке. — Ты хочешь, чтобы я умолял? — мурлычет Сириус прямо ему в ухо, его ноги крепче сжимаются вокруг бедер Римуса. — Возможно, — напевает тот в ответ. Он прибавляет темп ещё сильнее, толкаясь глубже и жестче, подталкивая Сириуса к краю и за его пределы. Ноги Сириуса вместо этого раскрываются шире, а пальцы напрягаются в хватке Римуса. Его поскуливания становятся высокими, и Римус слегка приподнимает голову, чтобы посмотреть на его лицо. — Цвет? — снова спрашивает он. — Сириус? — Зеленый, блять! — почти кричит он, крепко зажмурив глаза. — Пожалуйста… Римус, ах… пожалуйста, заставь меня кончить. Римус прерывисто смеется и целует его в нижнюю часть челюсти. — Да, ладно, ты можешь кончать. Когда Сириус кончает секунду спустя, это сопровождается смесью ругательств как на английском, так и на французском. Чертов французский. И черт возьми, Римус даже не знал, что он говорит на нем. Это почти сносит крышу и ему самому. Но он слишком сосредоточен и восхищен видом Сириуса, и, когда дыхание того спустя долгое время выравнивается, Римус слегка замедляет свои движения. Однако, когда он начинает выходить, Сириус высвобождает руки из хватки Римуса и вцепляется ими в волосы Римуса, чтобы удержать его близко. — Н-нет, нет… не останавливайся, — задыхается он. — Я в порядке, зеленый, продолжай, блядь… используй меня, — тяжело дышит он. И Боже, Римус просто этого не заслуживает. — Бля-дь, ладно, — это все, что ему удается выдавить, прежде чем он снова начинает двигаться, и проходит минимум пять толчков, прежде чем он доходит до предела. Сириус — безвольное и стонущее месиво под ним. Но его глаза ясные, и они встречаются с его глазами с такой интенсивностью, что Римусу больше ничего не нужно. — Сириус, я сейчас… — Пожалуйста, любовь моя, — отчаянно шепчет он, впиваясь пятками в заднюю часть бедер Римуса. Его глаза огромные и требующие. — Заполни меня. Сделай меня своим. И Римус делает это. Его челюсть приоткрывается, и их лбы прижимаются друг к другу. Общие вдохи между приоткрытыми губами. Когда мир вокруг Сириуса встает на свои места, Римус всё ещё лежит на нем, прижавшись головой к груди Сириуса. Это — тяжелое дыхание, мягкие кудри под его носом и большие руки, рассеянно поглаживающие его бока и ноги. Сириус головокружительно смотрит в потолок, ни о чем толком не думая. Его руки покоятся на широкой, теплой спине Римуса, и он чувствует, как на его собственном лице застыла почти жалкая улыбка. Римус все еще внутри него, и Сириусу как бы нравится их близость после всего. Никакой спешки, никаких оправданий. Только они, удовлетворенные и спокойные. — Я не знал, что ты говоришь по-французски — Римус наконец нарушает тишину. Сириус посмеивается и продолжает выводить маленькие фигурки на спине Римуса. — У моей матери французские предки. Она вырастила нас билингвами. Иногда это просто проскальзывает. — Ну, какие бы обиды я ни держал на твою семью, то, что ты свободно говоришь по-французски, сделало тебя ещё более горячим, чем ты уже есть. И честно говоря, на данном этапе это должно быть просто незаконно, — тихо напевает Римус. После той первой ночи между ними что-то меняется. Они и раньше были близки и чувствовали себя комфортно, но теперь между ними появляется какая-то уверенность и определенность. Каждый слой снят, каждое последнее колебание исчезло. Они начинают проводить больше времени вместе до и после смен. Сириус начинает все чаще ночевать в квартире Римуса. Между завтраками в постели, киновечерами, прогулками по пляжу и новыми поездками в город они делятся поцелуями и объятиями и исследуют каждый дюйм тел друг друга. Оба легко переключаются между разными сторонами, которые они показывают друг другу. Улыбки, шутки и разговоры в течение дня. Все такие дерзкие и флиртующие во время свободных вечеров, когда они готовят вместе, слушая пластинки Римуса. Только для того, чтобы атмосфера становилась невероятно интенсивной по ночам, когда Сириус остается ночевать. Их глаза становятся голодными, их руки повсюду друг на друге. Сириус отказывается от контроля, добровольно передавая его Римусу. Это притяжение и отталкивание, отдача и получение, доминирование и подчинение. Они плавно находят ритм. И каждое утро, когда Сириус просыпается голым в объятиях Римуса, он чувствует, что прибыл на место. Он знает, что, даже не ища, он нашел то, что искал. Эти утренние часы полны объятий, мягкого смеха и совместного душа. И Сириус не может не чувствовать, как влюбляется в их рутину. Остальные начинают подшучивать над ними в ресторане. Например, как они строят друг другу глазки или приходят и уходят одновременно чаще. Ни один из них не склонен к публичному проявлению чувств. Особенно Римус, кажется, более скрытен в таких вещах. Но все же динамика изменилась, и остальные начинают это замечать. Джеймс время от времени предлагает двойные свидания, но с приближением рождественского сезона довольно трудно найти время, когда у всех четверых свободный вечер. Мэри и Марлин, с другой стороны, начинают в шутку спрашивать, не нужно ли им тоже стать парой, потому что, очевидно, в бизнесе сейчас разрешены только пары. Каждый раз, когда кто-то намекает, что они находятся в каких-то серьезных отношениях, Сириус чувствует, как его щеки нагреваются. Римус обычно просто показывает Джеймсу средний палец или начинает ухмыляться и подмигивать Сириусу. Дело в том, что они ещё не говорили об этом. Они могут вести себя как пара, потому что, честно говоря, они делают все, что делают пары, но они не сказали ничего реального по этому поводу. Никаких обещаний или громких слов. И это нормально, честно говоря. Или, по крайней мере, должно быть нормально. Они знают друг друга всего пару недель. Хотя кажется, что гораздо больше, особенно в последнее время, с тех пор как они начали проводить друг с другом почти каждую свободную минуту. Но даже после такого короткого времени Сириус чувствует потребность в ясности, как зуд в затылке. Не то чтобы ему нужно было какое-то грандиозное признание в любви. Но с того, как они начали, с того, как Римус выразил свой страх перед мимолетностью присутствия Сириуса, он не может не спрашивать себя, не принимает ли другой парень их — отношения — просто как что-то, что пройдет. Сириус все ещё не может обещать ему остаться навсегда. Но с каждым днем он чувствует, как мысли о том, чтобы уехать куда-то, куда угодно ещё, медленно угасают. Ему, вероятно, не следовало бы позволять себе слишком зависеть от работы, ресторана, этого города, от Римуса. Но в его венах течет чистое счастье каждую секунду, когда он с ним. И Сириус знает, что это значит. Он просто знает. Хотя он и не позволяет себе слишком много думать об этом. К тому времени, как в конце ноября они начинают развешивать рождественские украшения, он вообще перестает спать в своей подвальной квартире, а те немногие личные вещи, которыми он владеет, постепенно, вещь за вещью, перебираются в квартиру Римуса. В один неловкий день он спрашивает Молли, не стоит ли ему просто официально освободить квартиру, чтобы освободить место для кого-то или чего-то ещё. Но она просто посмеивается и говорит ему, что зимой квартире все равно нет другого применения и что он может называть её своей столько, сколько захочет, даже если он там больше толком и не живет. Джеймс, Лили, Мэри и Марлин — все шутят о том, как быстро начали развиваться события. Но в их глазах и мягких улыбках Сириус видит счастье, которое они испытывают за Римуса и его новообретенные не то чтобы отношения, не то чтобы ситуационный роман. Если честно, Сириусу просто нужно найти в себе смелость спросить Римуса, чем именно они вообще занимаются. — Эй! То, что ты трахаешь босса, не означает, что ты можешь просто игнорировать правила кухни! — кричит Джеймс через всю комнату одним декабрьским утром. Сириус замирает на пути к кухонной стойке и просто вопросительно поднимает брови. Джеймс дико жестикулирует, указывая на свою голову. — Твои волосы! В этот твой небрежный пучок, живо! Сириус посмеивается и беспомощно качает головой. — У меня нет моей… Именно в этот момент Римус медленно входит в кухню, и его глаза тут же встречаются с глазами Сириуса, хотя они всего пятнадцать минут назад вместе вышли из его квартиры. — Привет, вы двое, я хотел спросить… — Вот она! — прерывает его Сириус, замечая черную ленту на его запястье. — Что? — растерянно спрашивает Римус, слегка посмеиваясь и оборачиваясь, как будто Сириус имеет в виду что-то позади него. — Моя резинка для волос, — уточняет Сириус, протягивая руку, чтобы взять Римуса за запястье и стянуть свою черную атласную резинку. — О, да, помню, я… нашел ее, — кашляет Римус, улыбаясь Сириусу. Это ложь. Очевидно. Он грубо вытащил её из волос Сириуса прошлой ночью, чтобы запустить руку в его кудри, прежде чем прижать его к кухонному полу. — Конечно, — посмеивается Джеймс позади них. Сириус подмигивает Римусу, стягивая резинку с его запястья. — Спасибо, любовь моя, — напевает он, переплетая их пальцы и мягко сжимая. — Боже, вы двое до отвращения очаровательны вместе, — вздыхает Джеймс. Сириус оборачивается, показывает ему средний палец и собирает волосы в свободный пучок на пути за стойку. — Заткнись, Сохатый, — смеется Римус. И да, прозвище прижилось. — Нет, честно, после стольких лет страданий по Лили она наконец-то у меня есть, и вдруг ты — тот, кто отчаянно влюблен и ведет себя как сумасшедший повсюду, — продолжает Джеймс в адрес Римуса, и Римус с Сириусом замирают. — О, слишком рано? — хмурится Джеймс, поворачиваясь лицом к Сириусу. — Извините, парни! — добавляет он, ничуть не выглядя извиняющимся. — Хотя ты прав, вы двое раздражающе великолепны, — добавляет Марлин, внезапно появляясь в дверях кухни. — Когда я получу своего горячего и красивого коллегу в межсезонье, Римус? Есть ли список, в котором мне нужно зарегистрироваться? — посмеивается она, и, слава богу, напряжение исчезает так же быстро, как и появилось. И вот оно снова. Три слова на кончике языка Сириуса, готовые быть произнесенными. Он чувствует их, когда просыпается рядом с Римусом каждое чертово утро. Он хочет говорить ему их каждую ночь, когда засыпает в его объятиях. Это слишком рано, и это слишком поспешно, и они едва знают друг друга, но Сириус просто, блядь, ничего не может с собой поделать. Каждый раз, когда Римус улыбается ему, каждый раз, когда целует его, каждый раз, когда смеется с ним, каждый раз слова оказываются на кончике его языка, настолько осязаемые, что он почти чувствует их вкус. Но он этого не делает. Он не произносит их вслух. Он просто восхищается, почти тоскует и ждет бог знает чего. Римус уходит из кухни вместе с Марлин, очевидно, забыв, о чем хотел спросить Джеймса и Сириуса. Сириусу не удается толком поговорить с ним до самого ужина. Это загруженный воскресный вечер, и здесь как минимум четыре постоянных клиента со своими семьями, так что Римус тоже ходит между столиками, болтает и обслуживает своих частых посетителей, как идеальный хозяин, которым он и является. Сириус убирает опустевший столик позади него, когда до него доносится разговор Римуса с парой средних лет у окна. — Себастьян возвращается домой на Рождество, ты знал? — радостно говорит женщина. Сириус замирает на полуслове. — О, нет, я не знал, — нерешительно отвечает Римус. — Это здорово, — добавляет он, звуча так, будто вовсе не считает это здорово. Сириус не может жаловаться. Бывший парень на Рождество. Блестяще. Значит, эта пара средних лет — родители Себастьяна. — Мы действительно с нетерпением ждем этого, понимаешь. Прошло так много времени с тех пор, как он в последний раз приезжал домой, — продолжает женщина, мать Себастьяна. Сириус пытается слушать, не будучи слишком очевидным. Он медленно обходит столик, чтобы взглянуть на них. Римус вежливо стоит перед столом. Женщина вся в яркой одежде и с яркой улыбкой. Муж сидит напротив неё, его не видно оттуда, где стоит Сириус. — В прошлом году он был занят на Рождество, а в позапрошлом мы навещали его в Осло. Конечно, мы регулярно ездим в Бат, но он всегда слишком занят, чтобы приехать сюда. — О, так он занятой и успешный, думает Сириус. Погодите, Бат? — Бат? — Римус формулирует его точный вопрос. — Да, дорогой, он теперь там живет. Разве ты не знал? Римус колеблется. — Нет, мы… эм, не то чтобы поддерживали контакт с тех пор, как... Улыбка женщины становится грустной. — О, нет, конечно, дорогой. Разумеется, нет. Прости. Но он действительно с нетерпением ждет встречи с тобой. Он говорил нам. Я уверена, вы сможете наверстать упущенное, когда он вернется. — Да, конечно, — вежливо и медленно кивает Римус. Мать Себастьяна, кажется, не замечает нерешительности Римуса. — И я имею в виду, Бат ведь не так уж далеко, правда? Кто знает. Он к тому же тоже все еще холост, — Сириусу совсем не нравится её акцент на слове — тоже. — Сьюзан, — наконец вмешивается муж с тихим смешком. Сьюзан просто хихикает. — О, прости, дорогой. Я не хочу вмешиваться. Просто… было бы здорово, если бы у него был повод возвращаться почаще. И вы двое были просто идеальны вместе, — вздыхает она. — Сьюзан, ладно тебе, не играй в сваху, — снова посмеивается её муж. Римус начинает переминаться с ноги на ногу, и, когда его взгляд находит Сириуса позади него, пара тоже это замечает. — Да, да, извините, я просто говорю, — ухмыляется Сьюзан, прежде чем её глаза останавливаются на Сириусе. — О, как грубо с нашей стороны, мы не представились вашему новому сотруднику, — улыбается она, прежде чем протянуть руку. — Вы, должно быть, Сириус. Мы уже все о вас слышали, — пропевает она, когда Сириус подходит, чтобы пожать ей руку. — Я Сьюзан, это мой муж Джордж. Мы раньше были родственниками Римуса. Её муж, Джордж, в этот момент просто фыркает, очевидно, оставив попытки удержать жену от нетактичности. И Сириус ненавидит тот факт, что этот город достаточно мал, чтобы все знали его, даже не встречаясь с ним лично, но недостаточно мал, чтобы слух о том, что они с Римусом вместе, распространился. — Всё верно. Приятно познакомиться, — тем не менее отвечает он, отнимая руку и делая шаг к Римусу из-за этого движения. Когда после этого ни один из них не отходит, Сьюзан начинает с любопытством наблюдать за их близостью. После этого первого намека Сириус почти забывает про всю эту историю с бывшим парнем на Рождество. Он наслаждается атмосферой перед праздниками, которая, кажется, делает всю деревню особенно уютной. Его отвлекают вечера перед камином с Римусом и напряженные сезонные воскресные бранчи в ресторане. В субботу в середине декабря он отправляется за рождественскими покупками с девочками. Лили рассказала ему, что обычно Джеймс и Римус делают рождественские покупки вместе, и он, очевидно, не может пойти с ними, чтобы купить что-то для Римуса. Она также сказала что-то о том, чтобы помочь друг другу найти первый особенный рождественский подарок для своих парней. И Сириус ловит себя на том, что получает огромное удовольствие от компании трех своих коллег-женщин. Лили покупает Джеймсу тот самый японский кухонный нож, о котором он говорил целую вечность, и в том же магазине Сириус находит фартук с уродливым, косоглазым оленем на передней части. Для Римуса он покупает ту единственную пластинку Дэвида Боуи, которой у того ещё нет, а в винтажном магазине находит серебряный портсигар с тиснением в виде воющего волка под звездным небом. Это определенно подпадает под категорию романтических рождественских подарков, и на секунду после покупки Сириус впадает в панику, но девочки уверяют его, что Римусу это понравится. После рождественских покупок они останавливаются в небольшом кафе и балуют себя чаем и выпечкой. Затем Мэри настаивает на обычном шоппинге, таская их по торговому центру и многочисленным секонд-хендам. Сириус задерживается перед примерочными и становится официальным консультантом по моде. Не то чтобы он хорошо разбирался в одежде, которая не выглядит так, будто она либо из бальных залов Версаля, либо от панк-рок-группы, но Марлин говорит ему, что обожает его дерзкий стиль гранж, и после трех магазинов он сам начинает примерять различные вещи. В одном особенно модном секонд-хенде он говорит девочкам, что они могут просто сами выбрать себе рождественские подарки, так как он не может купить для них что-то втайне. В итоге он покупает черную футболку с логотипом группы для Марлин, которая могла бы быть из его собственного гардероба, кремово-белую блузку с рюшами для Лили и большие серьги из розового золота для Мэри. Когда они возвращаются к машине, нагруженные многочисленными сумками с покупками, девочки настаивают, что отныне он обязан ездить с ними в каждую поездку. Так что Сириус вполне занят в течение первых дней и недель декабря, и только за неделю до Рождества он с болью вспоминает о встрече с родителями Себастьяна несколько недель назад. Это тихий в среду день, когда они втроем. Римус в своем кабинете составляет график смен на январь, а Джеймс и Сириус на кухне моют остатки обеденных тарелок. Ресторан закрыт на этот день, поэтому, когда они слышат, как открывается и закрывается входная дверь, Джеймс хмурится и обходит угол кухни. Он замирает в дверях, и, когда Сириус подходит сзади, Джеймс удерживает его рукой за грудь, прежде чем тот успевает заглянуть за угол. — Себастьян? — выкрикивает Джеймс на всю комнату. Сириус в ту же секунду оказывается рядом с ним, успевая заметить мужчину, стоящего посреди комнаты. Тот поворачивает к ним лицо и сияет. — Джеймс! Боже мой, рад тебя видеть! Дерьмо, он горяч. Весь такой песчано-блондинистый, с ямочками на щеках при улыбке и ледяно-голубыми глазами. И он должен быть почти такого же роста, как Римус. — Да, взаимно, — отвечает Джеймс. — Ты рано, однако, твои родители говорили нам, что ты будешь дома на Рождество, — добавляет он. — Ну, скажем так, мне не помешало бы немного дополнительного свободного времени, — посмеивается Себастьян, и именно в этот момент он косится в сторону, и, даже если Сириус его ещё не видит, он знает, что Римус только что вышел из своего кабинета. — Привет, — приветствует Себастьян, его улыбка становится мягкой. Кровь Сириуса тут же начинает закипать. Плечи Джеймса рядом с ним напрягаются. Ответ звучит нерешительно. — Привет, — выдыхает Римус. Джеймс косится в сторону, чтобы посмотреть на Сириуса вопросительным взглядом. Как будто он спрашивает, стоит ли ему увести Сириуса из этой ситуации. Боже, он ненавидит всё это. Внезапно он чувствует себя маленьким, неуютным и как будто ему здесь вообще не место. Он не трус, однако. Он стоически встречает хмурый взгляд Джеймса, и тот снова отворачивается. — Владение рестораном тебе идет, милый, — посмеивается Себастьян, полностью поворачиваясь к Римусу. У Сириуса сжимается грудь при звуке этого ласкового прозвища. Но когда Римус делает шаг вперед в комнату, Сириус вынужден согласиться. Да, владение рестораном ему действительно идет. Его волосы выглядят мягкими, и на нем очки, а в руке, как всегда, пустая чашка. Они смотрят друг на друга, и Сириусу кажется, что он присутствует при автомобильной аварии. Ревность скручивает его внутренности, как яд. Честно говоря, это почти близко к панике. Это первая любовь Римуса. Его школьный возлюбленный. И он горяч и красив. Сириус, скорее всего, может собирать чемоданы. И это, блядь, несправедливо. Несправедливо, что нужен всего лишь бывший любовник, чтобы стереть последние два месяца, которые они провели вместе. Два месяца. Это довольно короткий срок, и то, что у них есть, всё ещё хрупко. Но всё равно, это, блядь, несправедливо. Черт возьми, на его шее всё ещё остались следы от засосов. Он буквально всё ещё чувствует Римуса внутри себя после секса в душе, который у них был этим утром. — Спасибо? — возвращает Римус через мгновение. Он сдвигает очки на макушку, и, когда его глаза находят глаза Сириуса, тот не в состоянии проанализировать взгляд в них. Взгляд Себастьяна следует за ним. — О, у тебя новый сотрудник, — мягко ухмыляется он. И нет, он не должен быть милым. Сириус ничего из этого не примет. — Привет, я Себастьян, — машет он рукой. — Сириус, — натянуто кивает он, готовясь к неизбежному вопросу, который всегда следует за этим. Он звучит с дружелюбным смешком и легким нахмуриванием бровей. — Сириус? — Да, как… — Звезда, — вмешивается Джеймс, сурово глядя на Себастьяна. Сириус не знает, хочет ли он обнять его или пнуть. — А, астрономия. У твоего босса пунктик на звездные созвездия, ты знал? — Себастьян снова ухмыляется, переводя взгляд на Римуса с дерзким поднятием брови. — Не-а, никогда бы не догадался, — язвительно отвечает Сириус, тоже глядя на Римуса, и, когда его губа дергается от азарта, Сириус думает, что, возможно, ещё не всё потеряно. — Интересное имя, однако, — продолжает Себастьян, и Сириусу приходится заставить себя не закатывать глаза. — Ну, не всех же зовут Себастьянами, — возвращает он. И да, он ведет себя как мудак, но он как бы ничего не может с собой поделать. Сириус не любит делиться, и он не собирается сдаваться без боя. — Верно, — кивает Себастьян, постепенно улавливая неловкость ситуации. — Ты тоже из этих мест? — спрашивает он. — Лондон, — просто отвечает Сириус. — Лондон, ого. Я жил там три месяца несколько лет назад. Отличный город. Скучаешь по нему? — Ни капли, — Сириус улыбается в ответ с натянутыми губами. — М-да, понятно, — снова кивает Себастьян, прежде чем повернуться обратно к Римусу, очевидно, забив на этого странного нового сотрудника. — Итак, Римус, что скажешь, наш обычный маршрут через деревню, чтобы нагнать упущенное, — спрашивает он с блеском в глазах. — Я… вообще-то довольно занят, — хмурится Римус. — О да, я вижу, у тебя куча дел, — посмеивается Себастьян, оглядывая пустые столы. Сириус хочет рявкнуть на него, что владение рестораном — это не просто обслуживание столиков. — Да ладно тебе, всего на один час, — настаивает Себастьян, и, когда Римус всё ещё колеблется, он делает ещё один шаг ближе, как будто Джеймса и Сириуса здесь вообще нет. — Послушай, я не знаю, что тебе наговорила моя мать, она, наверное, задолбала тебя до смерти, но обещаю, я приехал сюда не для того, чтобы утащить тебя обратно в Бат со мной, — улыбается он, понижая голос. — Я просто хочу поговорить. Сириус хочет врезать ему, или себе, или Римусу, да вообще кому угодно. Он задерживает дыхание в ожидании ответа Римуса, мысленно метая кинжалы в затылок Себастьяна. Римус медленно кивает. — Хорошо, я… — он снова ловит взгляд Сириуса, и на его губах появляется улыбка, которая, вероятно, должна быть успоивающей. — Я вернусь максимум через час, — заканчивает он фразу, адресованную Сириусу, но Сириус совсем не спокоен. Но он просто медленно кивает, а Себастьян хмурится, глядя на них, вероятно, задаваясь вопросом, почему Римусу нужно отчитываться перед своим новым сотрудником, сколько времени он собирается потратить. Римус снова улыбается ему, прежде чем поставить чашку на барную стойку, взять куртку и вывести своего бывшего за входную дверь. Дверь за ними закрывается, и последующая тишина становится густой, как вата. Сириус чувствует на себе обеспокоенный взгляд Джеймса. Но он просто хватает свою куртку и выходит через другую дверь, ведущую к лестнице позади ресторана. Их лестнице. Джеймс следует вплотную за ним. Сириус выкуривает одну сигарету, затем другую. Джеймс садится рядом с ним на ступеньки, отмораживая себе задницу из-за него. Сириус изо всех сил старается не представлять себе, как Римус и Себастьян гуляют по побережью, разговаривая о старых временах. Ему интересно, совпадает ли их маршрут с тем, по которому они с Римусом обычно гуляют тихими и холодными зимними утрами. — Знаешь, тебе не нужно волноваться, ладно? Римус — самый преданный человек на свете, — Джеймс нарушает тишину через минуту. Сириус безрадостно посмеивается. — Я не беспокоюсь о его преданности, Джеймс. — А о чем тогда? — хмурится он. — Да ладно тебе, ты ведь не думаешь серьезно, что у меня есть шанс против его школьной любви, верно? — спрашивает Сириус, недоверчиво глядя на Джеймса. Глаза Джеймса за стеклами очков становятся огромными. — Что? Ты же это не серьезно? Себастьян свалил три года назад. С тех пор столько всего произошло. Римус так сильно изменился. Мы все выросли, и он полностью предан тебе, — настаивает он. Сириус просто фыркает и делает затяжку. — Не то чтобы мне вообще разрешено ревновать, не так ли. — Джеймс хочет возразить, но он продолжает говорить. — Мы не вместе, как пара или что-то в этом роде, — жмет он плечами. — Я не произносил этих слов, — бормочет он скорее про себя. — Вы не вместе? — Джеймс снова хмурится. — Ты уверен? — спрашивает он, и Сириус просто снова беспомощно жмет плечами, делая ещё одну, более глубокую затяжку. — Извини, я просто имею в виду, что ты уже практически живешь наверху. И вообще, даже если вы неофициально или типа того, ты имеешь полное право беситься из-за того, как Себастьян просто ввалился сюда и похитил твоего парня ради прогулки или чего там ещё, — добавляет Джеймс, подбадривающе толкая Сириуса в плечо. — Он не мой парень, и я не хочу, чтобы ты держал зла на Себастьяна. Вы ведь были друзьями в школе, верно? — тихо отвечает Сириус. — Я его тоже три года не видел. И я всё ещё зол на него за то, как он поступил с Римусом, — жмет плечами Джеймс. — И ты мне в любом случае нравишься гораздо больше, — добавляет он с улыбкой. — Спасибо, Джеймс, — Сириус смеется в ответ, туша сигарету. — Не за что, — мягко отвечает Джеймс. Какое-то время они молчат, оба глядя на море, погруженные в свои мысли. Через несколько минут Джеймс встает, отряхивая брюки. — Не знаю, как ты, а я тут себе задницу отмораживаю, — ухмыляется он, глядя на Сириуса вопросительным взглядом. В ответ Сириус просто закуривает ещё одну сигарету. Джеймс кивает и делает шаг к двери, но останавливается на полпути. — О, и ты должен сказать ему, — добавляет он. Сириус слегка оборачивается. — Что? — Ты сказал, что не произносил этих слов? — Джеймс делает паузу, приподняв брови. — Ну, какими бы они ни были. Скажи ему, — улыбается он и направляется внутрь. Сириус, должно быть, просидел на лестнице довольно долго, потому что, когда дверь открывается в следующий раз, он уже почти не чувствует ног, и это Римус подходит к нему, не садясь, а мягко подталкивая его бедро носком ботинка. — Привет, — мягко приветствует он. — Привет, — улыбается Сириус в ответ, глядя на него снизу вверх. Щеки Римуса слегка покраснели от холода. Он выглядит раскрасневшимся. Улыбка Римуса гаснет. — Мне действительно жаль, как я повёл себя в этой ситуации там, внутри, — вздыхает он. Сириус снова переводит взгляд на океан. — Тебе не за что просить прощения. — Есть за что, да, — настаивает Римус. — Мне следовало просто поцеловать тебя прямо при нем. Чтобы не давать ему никаких поводов и, главное, чтобы убрать это убийственное выражение с лица Джеймса, — добавляет он со смешком, который не совсем достигает его обычного восторга. — Я не злюсь на тебя, если ты об этом думаешь, — тихо говорит Сириус. — Ну, у тебя было бы на это полное право, — отвечает Римус. — Прогулки с бывшим — это не совсем то, что ты делаешь, если хочешь, чтобы твои новые… эм, отношения сложились. Сириус резко поворачивает голову назад, чтобы посмотреть на Римуса. — Отношения? — спрашивает он, его сердцебиение резко учащается. — Да? — Римус мягко жмет плечами, на его губах играет легкая улыбка. Сириус встает со ступенек, чтобы встать перед Римусом. — Я не злюсь на тебя, — говорит он ему. — Я просто волновался и немного… ревновал, если честно, — морщится он, снова глядя в сторону. Улыбка Римуса становится шире. — Обещаю тебе, тебе совершенно не к чему ревновать. Сириус беспомощно жмет плечами, снова глядя на Римуса. — Ну, вы ведь были вместе годы, верно? Мы знаем друг друга всего два месяца. И он хорош собой, и он приехал во всю эту даль из Бата, чтобы навестить тебя, потому что, честно говоря, я очень сомневаюсь, что он приехал за неделю до Рождества просто потому, что у него было время. Римус хмурится и на секунду переводит взгляд на море. — Нет, наверное, нет. Я не знаю точно, на что он надеялся, приходя сюда, но я рассказал ему о нас, — продолжает он, снова глядя в глаза Сириусу с чем-то средним между надеждой и неуверенностью. — Правда? — затаив дыхание, спрашивает Сириус. — Да, конечно, рассказал, — кивает Римус, снова мягко улыбаясь. Сириус сглатывает. — И что ты ему сказал? — Что я счастлив. И что я… с тобой? — слегка нервно отвечает Римус. Сириус прикусывает губу, чтобы скрыть широкую улыбку. — Ты счастлив? — Если честно? — Римус недоверчиво посмеивается. Он делает глубокий вдох, прежде чем сделать шаг ближе, заключая талию Сириуса в свои объятия. — Сириус, за все те годы с ним я ни разу не чувствовал себя так, как чувствую каждую секунду, когда я с тобой. Сириусу кажется, что кто-то выбил пол у него из-под ног. Его сердце спотыкается в груди, и на этот раз он не может сдержать огромную улыбку, расплывающуюся на его лице. Он обвивает своими холодными, онемевшими руками шею Римуса и сияет, глядя на него. — Я тоже счастлив, типа… реально счастлив, — тихо отвечает он. — Наверное, я никогда в жизни не был так счастлив, — добавляет он вполголоса. И Сириус действительно, действительно хочет сказать ему. Хотя слова вертятся на кончике его языка, в этот момент Римус притягивает его к себе и глубоко целует, и он сглатывает их обратно. Когда Сириус вздыхает в объятиях Римуса — отчасти от холода, отчасти от обжигающей сладости в груди, — Римус прерывает поцелуй и начинает прижимать Сириуса к себе, чтобы согреть. — Значит, отношения, м-м? — бормочет Сириус в плечо Римуса. Римус слегка отстраняется, чтобы заглянуть в лицо Сириуса. — Если ты тоже этого хочешь? — Конечно, я хочу, чтобы у нас все было официально, — улыбается он в ответ, снова прикусывая губу. — Официально так официально, — счастливо кивает Римус. — А как насчет эксклюзивности? — О, я не знаю, — в шутку жмет плечами Сириус. — Я бы вообще-то не отказался приударить за всеми остальными горячими геями в этом городе, — подмигивает он. — Сейчас это только Себастьян, так что… — Эй! — вскрывает Сириус, слегка толкая Римуса в плечо. — Слишком рано, мистер! Я не хочу слышать, как ты признаешь, что Себастьян, возможно, не урод. Римус тихо смеется и снова притягивает его к себе для объятий. — Малыш, по сравнению с тобой он буквально выглядит как огр. — Конечно, — хмыкает Сириус, снова утыкаясь лицом в шею Римуса. — Конечно, у нас все эксклюзивно, любовь моя, — добавляет он через секунду. — Я из приличной семьи, помнишь. Я не люблю делиться. — Хорошо. Это именно то, что я хотел услышать, — напевает Римус, целуя его в макушку.