Destino

Октябрь в этом году выдался дерзким — ветер рвал с деревьев последние рыжие листья, а небо висело низкое, свинцовое, будто вот-вот рухнет на головы и похоронит под собой весь университетский кампус. Чон Чонгук заглушил мотор своего чёрного «Харлея» прямо на газоне перед главным корпусом — потому что мог, потому что плевать хотел на штрафы, на возмущённые взгляды преподавателей, на всю эту систему, которая пыталась запихнуть его в рамки с первого класса. Не вышло. И сейчас, в двадцать два, не выйдет тоже. Он слез с байка лениво, с грацией хищника, размявшего плечи после долгой погони. Кожаная куртка скрипнула на широких плечах, открывая край татуировки на шее — дракон, выползший из-под воротника и скалящийся на мир. Чонгук почесал подбородок, где темнела щетина, и зевнул, демонстрируя ровные белые зубы. — Блять, опять этот сраный семинар по корпоративной этике, — сообщил он никому конкретно, закуривая прямо у входа. — Как будто эти пидоры в костюмах хоть раз в жизни этику видели. Я им устрою этику. Такую, что мало не покажется. Мимо торопливо прошмыгнули две первокурсницы, покосившись на него с тем особенным выражением — смесь страха и возбуждения. Чонгук подмигнул им, выпуская колечко дыма. — Чё уставились, куколки? Сегодня я занят. Но завтра — приходите, обсудим ваш дресс-код. Особенно его отсутствие. Девушки прыснули и убежали, краснея. Чонгук усмехнулся и зашагал к центральному входу, на ходу поправляя ремень на джинсах. Он был в своём репертуаре: дерзкий, наглый, пахнущий бензином, кожей и дорогим парфюмом, который каким-то образом сочетался с запахом табака. Уличный принц, который в школе получал пятёрки по всем предметам, а по поведению — стабильный «неуд», и которому плевать, что о нём думают. Потому что мозги у него были острые, как бритва, а харизма — такой силы, что ломала любые преграды. Он мог договориться с деканом, уболтать старосту, вскружить голову профессорше за пять минут. И он этим пользовался. Без зазрения совести. В холле его ждали. — Опаздываешь, Гук, — хмыкнул Чон Хосок, сияя своей вечной улыбкой. Он стоял, облокотившись на плечо Ким Тэхёна — высокого, красивого до рези в глазах, с этими его вечно прищуренными, как у сытого кота, глазами. Пара была — загляденье: Хосок — солнце, Тэхён — лёд с итальянским вайбом (он тоже учил итальянский, но больше для эстетики, чем из практической нужды). — Я не опаздываю, — Чонгук хлопнул Хосока по плечу так, что тот покачнулся. — Это мир просто слишком медленный. Где эта наша команда неудачников? — Чимин и Намджун уже в столовке, — отозвался Тэхён, лениво поправляя рукав своего идеально выглаженного пиджака. — А Юнги… — Тэхён закатил глаза, — как всегда, торчит на заднем дворе. Курит свою семнадцатую сигарету за сегодня и читает Данте в оригинале. Я его звал, но он сказал, что общество людей его утомляет. — Юнги? — Чонгук нахмурился, роясь в памяти. — Это тот скучный хмырь с психфака, про которого Чимин все уши прожужжал? Маленький, бледный, вечно с таким лицом, будто ему кто-то нассал в кофе? — Он самый, — Хосок хихикнул. — Только ты потише, Гук. Юнги — это ходячий айсберг. К нему никто не подходит, потому что он смотрит так, что молоко скисает. Чимин говорит, у него IQ выше, чем у всего нашего курса вместе взятого. И курит он реально как паровоз. Семнадцать сигарет в день. Я считал. — Да мне похуй, сколько он там курит, — Чонгук пожал плечами. — Просто я его никогда не видел. Он чё, прячется? — Он не прячется, — Тэхён усмехнулся уголком губ. — Он просто считает, что мы все — плебеи, не заслуживающие его внимания. Типичный будущий психотерапевт. Холодный, расчётливый, скучный до зубного скрежета. Но при этом красивый, сука, до пиздеца. Я б на него посмотрел, если бы не Хоби. — Эй! — Хосок шутливо пихнул его локтем. — Я вообще-то тут. — Я в курсе, солнце, — Тэхён наклонился и поцеловал его в макушку. — Ты у меня самый лучший. А Юнги — просто эстетический объект. Чонгук заржал, но внутри у него что-то зацепилось. Скучный? Красивый до пиздеца? Курит как паровоз? Умный настолько, что все вокруг — плебеи? Это звучало… интересно. Не то чтобы Чонгуку было дело до каких-то там скучных психологов. Просто он никогда не встречал людей, которые могли бы ему отказать. Или хотя бы посмотреть на него с безразличием. А этот Юнги, судя по описаниям, именно так и делал. Проверить? Однозначно. — Ладно, парни, — Чонгук хрустнул шеей, — я в столовку. Встретимся там. Только… — он вдруг передумал, — дайте-ка мне пять минут. Пойду гляну на вашего ходячего айсберга. Чисто из научного интереса. — О господи, — Тэхён вздохнул, — только не провоцируй его, Чон. Он реально может тебя уничтожить одной фразой. Юнги — это не тот человек, с которым можно играть в твои игры. — Тем интереснее, — Чонгук уже уходил, бросая слова через плечо. — Я, блять, обожаю, когда меня пытаются уничтожить. Это заводит. Он вышел через заднюю дверь, миновал ржавые перила пожарной лестницы и оказался на заднем дворе — тихом, заброшенном пятачке, где обычно ошивались только курильщики-одиночки и парочки, которым некуда было пойти. Здесь пахло сырой листвой, табаком и чем-то ещё, едва уловимым — наверное, мятой. Чонгук сразу его увидел. Парень сидел на перевёрнутом деревянном ящике, закинув ногу на ногу, и читал небольшую книгу в мягкой обложке. Одет был просто, но стильно: чёрная водолазка, обтягивающая худое, но рельефное тело, тёмные джинсы, начищенные ботинки. Волосы — пепельно-чёрные, мягкие, падали на лоб. Кожа бледная, почти фарфоровая, с едва заметным голубоватым отливом на висках. Губы — тонкие, чётко очерченные, сжатые в лёгкой усмешке, будто он читал что-то забавное, но не собирался делиться этим с миром. А глаза… Когда парень поднял взгляд, Чонгук понял, что Тэхён не соврал. Эти глаза были тёмные, как декабрьская ночь, спокойные и абсолютно, чудовищно безразличные. Они скользнули по фигуре Чонгука — по кожаной куртке, по татуировке на шее, по наглой ухмылке — и вернулись обратно к книжке. Ни одной эмоции. Просто пустота. Чонгук почувствовал, как внутри что-то перемкнуло. Его — Чон Чонгука, байкера, любимца женщин и грозы преподов — только что морально обнулили. И не кто-нибудь, а этот скучный доходяга с 17 сигаретами в день. Интересно? Да, блять, ещё как интересно. — Привет, Скучный, — Чонгук подошёл и встал прямо перед ним, заслоняя скудный осенний свет. — Слышал, ты местный гений. Или просто выделываешься? Мин Юнги медленно затянулся сигаретой, которую держал в левой руке (правой он переворачивал страницу), выдохнул дым в сторону, как хорошо воспитанный аристократ, и только после этого ответил: — Нет. И снова опустил глаза. Тишина была такая плотная, что её можно было резать ножом. Чонгук расхохотался. Громко, заливисто, запрокинув голову. — Нет? И всё? Даже не спросишь, кто я такой и какого хера тебя отвлекаю? Неинтересно? Юнги снова поднял взгляд. Медленно, как будто делал одолжение. Затянулся ещё раз — глубже, с прищуром, выпустил мятный дым через нос. И сказал ровным, бесцветным голосом, который почему-то пробирал до костей: — Ты Чон Чонгук. Третий курс, бизнес-управление. Средний балл 4.8, поведение — 2.0, что само по себе диагноз. Ездишь на «Харлее» без глушителя. Спишь с девушками и бросаешь их до завтрака. В школе учился на отлично, но выбешивал учителей своим хамством. Сейчас продолжаешь это делать. Паттерн поведения: провокация ради реакции. Потребность во внимании. Страх быть незамеченным. Мне продолжать или сам свалишь? Чонгук замер. Ухмылка сползла с его лица, как переваренная каша с ложки. Никто — блять, вообще никто — не разговаривал с ним так. Никто не смел. А этот… этот не просто смел. Он разобрал Чонгука на молекулы за три секунды, даже не повысив голоса. Сука. Какой же он, сука, ахуенный. — Ты психолог, да? — Чонгук присел на корточки, чтобы оказаться вровень с его лицом. Теперь они были в нескольких сантиметрах друг от друга. Он чувствовал запах сигарет, мяты, какого-то горького парфюма и — под этим всем — что-то тёплое, живое, почти неуловимое. От этого запаха у Чонгука поплыла голова. — Серьёзно, ты реально психолог. Будущий. Это пиздец как круто. А я думал, ты просто скучный хмырь. Юнги чуть прищурился. В его тёмных глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на интерес — но тут же погасло, сменившись привычным льдом. — Я и есть скучный хмырь, — сказал он, стряхивая пепел прямо на землю. — А ты — хам, наглец и источник шума. Поэтому будь добр, отойди. Твой запах бензина перебивает вкус сигареты. Чонгук не отошёл. Вместо этого он протянул руку, аккуратно вытащил сигарету из тонких пальцев Юнги и затянулся сам. Ментол. Холодный, резкий, покалывающий горло. Точно такой же, как сам Юнги. — Вкусная, — констатировал он, возвращая сигарету обратно в пальцы ошеломлённого (хоть и старающегося не подавать виду) Юнги. — Обычно я не курю, но это даже заебись. Ментол. Подходит тебе. Холодный, острый… но я, знаешь, люблю лёд. Юнги молчал. Только желваки на скулах дрогнули. Он забрал сигарету, взял новую затяжку — глубже, чем нужно, и Чонгук с удовольствием заметил лёгкую дрожь в его пальцах. Не от никотина. От чего-то другого. Химия. Ебучая, плотная химия, от которой воздух трещал и искрился, как оголённый провод. Они оба это чувствовали. И оба делали вид, что нет. — Ты всегда такой нахальный? — наконец произнёс Юнги, стараясь сохранить ровный тон. Получилось не очень. — А ты всегда задаёшь вопросы, зная ответ? — парировал Чонгук, улыбаясь своей самой обаятельной улыбкой — той, от которой девушки таяли, а преподы шли на уступки. — Ты ж психолог. Проанализируй. Сам. Я не буду тебе помогать. Обычно это я не спрашиваю — мне похуй. А ты, смотрю, любишь. Ну давай, спрашивай. Я разрешаю. Разок. Юнги сжал зубы. Чонгук видел: ему хочется ответить колко, жёстко, поставить на место. Но что-то мешало. Может быть, то, что Чонгук сидел слишком близко. Может быть, то, что его глаза — тёмные, дикие, с золотыми искорками — смотрели слишком прямо и не собирались отводиться. — Ты невыносим, — сказал наконец Юнги и потушил сигарету о край ящика — ту, которой ещё оставалось ползатяжки. — И ты нарушаешь моё личное пространство. Отвали. — Не-а, — Чонгук покачал головой. — Мне тут нравится. Воздух свежий, компания… скучная, но красивая до пиздеца. Знаешь, Тэхён сказал, что ты красивый. Я не поверил. А теперь вижу — он был прав. Ты реально пиздец какой красивый. И харизматичный. Даже когда молчишь и строишь из себя ледышку. Юнги закатил глаза, но кончики его ушей — бледные, почти прозрачные — покраснели. Чонгук заметил. Конечно, заметил. Он всё замечал, когда хотел. — Тэхён слишком много болтает. И ты слишком много говоришь, Чонгук. Иди уже. У меня ещё Данте не дочитан. «Ад» сам себя не прочтёт. — Ты читаешь про ад? — Чонгук приподнял бровь. — Подходит. Ты, наверное, себя там ищешь. Среди ледяных кругов. Но я тебя расстрою: ты не лёд. Ты просто очень стараешься им быть. Я это вижу. И я, блять, люблю копаться в том, что подо льдом. Он резко встал, отряхивая колени, и посмотрел на Юнги сверху вниз с выражением, которое сложно было спутать с чем-то невинным. Это был взгляд собственника. Охотника, который нашёл самую редкую дичь и не собирается её упускать. — Ладно, Скучный. На сегодня хватит. Но я вернусь. У тебя впереди ещё одна сигарета — семнадцатая, кажется. Покурим вместе. И поговорим. Серьёзно. Я люблю, когда есть о чём говорить. А ты, походу, единственный, кто может сказать мне что-то новое. Он развернулся и пошёл прочь, насвистывая тот самый пошлый мотивчик, который обычно сопровождал его, когда он был в отличном настроении. Юнги смотрел ему вслед, сжимая в пальцах мятую пачку сигарет. Шестнадцать за сегодня. Скоро будет семнадцатая. «Он невыносим, — думал Юнги, закуривая дрожащими пальцами. — Он просто невыносим. Хам. Наглец. Байкер с татуировкой дракона. И у него руки… нет. Стоп. Ненавижу его. Ненавижу таких, как он. Весь мир крутится вокруг них, и они думают, что могут получить всё, что захотят». Но внутри, в той части, которую он как будущий психолог умел анализировать, но не всегда мог контролировать, разрасталось что-то тёплое и опасное. Он вспомнил взгляд Чонгука — наглый, прожигающий, голодный. Так на него ещё никто не смотрел. И это пугало. И заводило. Одновременно. Тем временем в столовой друзья уже обсуждали произошедшее. Пак Чимин, сияя, рассказывал Намджуну, как Чонгук «пошёл знакомиться с Юнги», а Намджун только качал головой: — Это плохая идея. Юнги ненавидит таких, как Чонгук. Он мне вчера сказал, что люди с завышенной самооценкой — главный источник шума в этой вселенной, и он мечтает когда-нибудь от них изолироваться. — О, расслабься, Джун, — Чимин прижался к нему плечом. — Может, это как раз то, что нужно. Юнги слишком много курит и слишком мало чувствует. Может, Чонгук его растормошит. Химия там точно была — Тэ видел из окна. Говорит, воздух искрил. — Химия — это не всегда хорошо, — мрачно заметил Намджун. — Иногда это просто означает, что грядёт взрыв. Чонгук вошёл в столовку как ни в чём не бывало, плюхнулся за стол и стянул у Хосока яблоко. — Ну как? — спросил Тэхён, прищурившись. — Убил тебя? — Нет, — Чонгук хрустнул яблоком, размышляя. — Наоборот. Он меня оживил. Знаете, я двадцать два года жил и думал, что видел всё. А тут приходит какой-то Мин Юнги с сигаретами и Данте и говорит мне, что я — предсказуемый паттерн. И я, блять, впервые чувствую, что меня раскусили. Это заводит, парни. Очень заводит. — Ты влип, — резюмировал Хосок, улыбаясь. — Возможно, — Чонгук не стал спорить. — Но я влипаю красиво. С дымом, с матами и с итальянскими стихами. Так что не ссыте. Этот айсберг будет моим. Рано или поздно. А пока… — он взглянул на часы, — мне пора на пару. Но вечером я вернусь на задний двор. У нас там свидание. Юнги просто пока об этом не знает. За столом повисла тишина, после чего все дружно рассмеялись. Никто не знал, чем обернётся эта встреча — катастрофой или чем-то большим. Но одно было ясно: в этом университете больше не будет скучно. Потому что Чон Чонгук нашёл себе новый вызов. И этот вызов курил семнадцать сигарет в день, учил итальянский и смотрел на мир так, будто он — забавная, но совершенно неважная деталь. Пока. Пока для них этого хватило. Первый контакт. Первая искра. Первое обещание войны, которая либо заморозит обоих, либо сожжёт дотла. Чонгуку нравился огонь. А Юнги… Юнги ещё не знал, что лёд тоже умеет гореть. Особенно когда рядом оказывается тот, кто не боится об него обжечься.

***

Вечер накрыл кампус быстро — по-октябрьски резко, будто кто-то выключил свет гигантским рубильником. Фонари зажглись, но горели тускло, словно им самим было холодно. Ветер гнал по асфальту сухие листья, закручивал их в маленькие смерчи и швырял обратно в темноту. Пахло дождём — ещё не пролившимся, но уже близким, висящим в воздухе тяжёлым обещанием. Чон Чонгук вышел из корпуса после последней пары, даже не потрудившись записать домашнее задание. Домашку он делал по наитию, на лету, в последний момент, и всё равно получал высший балл. Мозги — страшная сила. Он потянулся, хрустнув позвонками, и посмотрел на часы. Почти семь. Где-то в районе заднего двора прямо сейчас Мин Юнги докуривает свою семнадцатую сигарету и, возможно, дочитывает чёртового Данте. Идеальное время для второй атаки. Чонгук усмехнулся, застёгивая кожаную куртку на все молнии. Ветер был не просто холодным — он был пронизывающим, с той самой влажной промозглостью, от которой не спасает даже бензиновый огонь в крови. Но Чонгука это не останавливало. Его вообще мало что останавливало. Особенно когда впереди маячил вызов, упакованный в бледную кожу, чёрную водолазку и два километра ледяного безразличия. Он двинулся через двор не спеша, вразвалочку, засунув руки в карманы. Под ногами хрустели листья, где-то вдалеке смеялись студенты, но он их не слышал. В голове крутилась только одна картинка: Юнги, затягивающийся сигаретой, с этим его грёбаным аристократическим прищуром, и то, как дрогнули его пальцы, когда Чонгук забрал сигарету. Задний двор встретил его тишиной. Фонарь над пожарной лестницей мигал, как неисправный прожектор в дешёвом нуарном фильме, и в его рваном свете фигура на перевёрнутом ящике казалась миражом. Но это был не мираж. Чонгук узнал бы этот силуэт где угодно — худой, напряжённый, с острыми, как лезвия, плечами и облаком дыма вокруг. Юнги сидел на том же месте, что и днём. Будто вообще не двигался. Только книга уже лежала закрытой на колене, а в руке дымилась сигарета — семнадцатая, как и было обещано. Он смотрел куда-то в сторону, на ржавые перила, и о чём-то думал. О чём? Чонгук аж зубами скрипнул от желания залезть в эту красивую голову и вывернуть её содержимое наружу. — Ну чё, Скучный, — Чонгук подошёл и плюхнулся рядом прямо на холодную землю, не боясь испачкать джинсы, — дочитал свой ад? Юнги не вздрогнул. Он явно услышал шаги заранее — психолог, чтоб его. Только повернул голову медленно, лениво, как кот, которого отвлекли от созерцания вечности. — Ты вернулся, — констатировал он без эмоций, но в голосе всё же проскользнула тень удивления. — Я думал, угроза «я вернусь» была просто бравадой. — Я не бравирую, — Чонгук снова вытащил сигарету из его пальцев — на этот раз Юнги не сопротивлялся, просто позволил, наблюдая за его действиями с лёгким, едва заметным прищуром. — Я просто всегда делаю то, что говорю. Это, блять, моя суперсила. Он затянулся. Ментол. Холодный, острый, проникающий в лёгкие как жидкий азот. В голове слегка зашумело — то ли от никотина, то ли от близости этого невозможного парня, который сидел слишком близко и дышал слишком ровно. — Ты куришь чужие сигареты, — заметил Юнги, — это уже во второй раз. У тебя свои есть? — Мне нравятся твои, — Чонгук выпустил дым через нос, глядя прямо на Юнги. — У них вкус… особенный. Мятный. И ещё что-то. Тёплое. Как твоя кожа, наверное. Юнги моргнул. Всего один раз. Но Чонгук заметил. Он, блять, всё замечал, когда дело касалось этого парня. — Тебе не говорили, что ты слишком много себе позволяешь? — спросил Юнги, и его голос был всё таким же ровным, но где-то в глубине зрачков что-то дрогнуло. — Говорили. Постоянно. И я каждый раз отвечал: «Пошли нахуй». Хочешь, тебе скажу? — Нет, спасибо. Я сам могу послать. И посылаю прямо сейчас. Уходи, Чонгук. Дай мне спокойно докурить. — Не-а, — Чонгук качнул головой и вернул сигарету обратно в пальцы Юнги, на этот раз специально коснувшись его руки — задержав касание на секунду дольше, чем нужно. Кожа у Юнги была холодная. Но не ледяная — скорее прохладная, как вода в горной реке. Чонгуку захотелось согреть её своим дыханием. — Я лучше тут посижу. Мне нравится смотреть, как ты куришь. Это красиво. Юнги издал короткий, сухой смешок. — Красиво? Я курю по семнадцать сигарет в день. У меня лёгкие, как у столетнего шахтёра, и пальцы пахнут табаком. Это не красиво. Это зависимость. — Зависимость, — повторил Чонгук задумчиво. — А что ты ещё любишь, кроме сигарет и Данте? Итальянский учишь, мне сказали. Для чего? Хочешь уехать? Юнги затянулся, потом выпустил дым тонкой струйкой вверх, к мигающему фонарю. — Хочу. В Рим. Или во Флоренцию. Туда, где тепло, много мрамора и никто не задаёт идиотских вопросов. — Типа моих? — Типа твоих. Чонгук заржал, откидываясь на локти. Земля была холодная, но ему было плевать. — Ты мне нравишься, Скучный. Вот серьёзно. Ты единственный, кто говорит мне в лицо, что я идиот. Это, блять, освежает. — О, поверь, — Юнги стряхнул пепел в маленькую жестяную баночку, которую достал из кармана (эстет чёртов), — это не комплимент. Это диагноз. — Поставь мне его, — Чонгук повернул голову и посмотрел на Юнги снизу вверх, лёжа на локтях. — Ты ж психолог. Поставь мне диагноз. Мне интересно. Юнги чуть повернулся, и их взгляды встретились. В свете мигающего фонаря его лицо казалось ещё более резким, скульптурным, а глаза — бездонными, как нефтяные озёра. Он молчал долго. Потом затянулся снова — жадно, глубоко, словно пытался набраться смелости. — Хорошо, — сказал он наконец, и в его голосе появилась новая интонация — не просто холодная, а профессиональная. Та, с которой будущие психотерапевты раскладывают пациентов по полочкам. — Ты, Чон Чонгук, — классический нарциссический тип с ярко выраженной потребностью в восхищении. Твоя самоуверенность — это защитный механизм, выросший из глубокой неуверенности в собственной значимости. Ты провоцируешь людей, чтобы получить реакцию, потому что боишься, что без этой реакции ты просто исчезнешь. Ты трахаешь всё, что движется, но никогда не влюбляешься, потому что настоящая близость требует уязвимости, а ты панически боишься быть уязвимым. Твоя дерзость, твой мат, твой байк — это всё фасад. А внутри ты просто маленький мальчик, который хочет, чтобы его заметили и полюбили. Просто. По-настоящему. Тишина. Чонгук перестал дышать. Это длилось секунду, две, может, три. Он лежал на холодной земле и смотрел на Юнги снизу вверх, и что-то в его груди — там, где обычно было пусто, где он прятал все свои «не важно» и «похуй» — треснуло. Как лёд весной. И в трещину хлынуло что-то горячее, жгучее, почти болезненное. Никто. Блять. Никто никогда не говорил ему такого. Никто не смел. Никто не смотрел на него так глубоко. А этот… этот скучный, курящий, замороженный психолог — он увидел. Он понял. Он разобрал Чонгука на запчасти и назвал каждую. И это было страшно. И восхитительно. И… возбуждающе. Чонгук резко сел, так что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Юнги. Тот даже не отодвинулся. Просто смотрел — прямо, спокойно, с лёгким вызовом в тёмных глазах. — Знаешь, что, Скучный, — сказал Чонгук тихо, и его голос прозвучал ниже, чем обычно, с хрипотцой, от которой у него самого мурашки по спине, — ты прав. Во всём прав. Кроме одного: я не просто хочу, чтобы меня заметили. Я хочу, чтобы меня заметил ты. Конкретно ты. Потому что ты — единственный, кто смотрит на меня не как на икону, а как на интересный клинический случай. И мне это нравится. Ахуеть как нравится. — Это нездоровая фиксация, — прокомментировал Юнги, но его голос дал трещину — едва заметную, на последнем слове. Чонгук услышал. И улыбнулся. — Мне плевать на здоровье, — он приблизился ещё на сантиметр. — Я нездоровый. Я дерзкий, бестолочь, байкер, хам и всё такое. А ты — скучный, правильный, холодный. Но я вижу, Юнги. Я вижу, как ты дышишь чаще, когда я рядом. Я вижу, как твои пальцы дрожат. Я слышу тебя. Ты тоже хочешь, чтобы я тебя заметил. И я заметил. Заметил, блять, с первой секунды. Юнги отвёл взгляд. Впервые за весь разговор — отвёл. Посмотрел куда-то в сторону, на ржавые перила, и сжал зубы так, что желваки заходили ходуном. Чонгук торжествовал. Нет, правда — внутри у него пел целый хор победных фанфар. Ледяной айсберг дал трещину. Маленькую, почти незаметную. Но достаточную. — Ты невыносим, — повторил Юнги свою дневную фразу, но теперь она прозвучала иначе. Не как констатация факта. Как мольба. Как признание поражения. — Я в курсе, — Чонгук поднялся, отряхивая джинсы от земли и листьев. — Но ты будешь скучать, если я уйду. Так что я останусь. Пока что. На сегодня — хватит. А завтра я приду снова. Может, даже принесу тебе новые сигареты. Ментоловые. И мы поговорим о Данте. Или о твоём Риме. Или о том, какого хера ты до сих пор один, хотя ты красивый до пиздеца и умный, как целая академия наук. — Я не один, — Юнги снова поднял глаза, и в них мелькнуло что-то тёмное, ревнивое? — У меня есть друзья. — Друзья — это не то, — Чонгук покачал головой. — Я не про друзей. Ты знаешь, про что я. Юнги промолчал. Потушил сигарету о край жестянки, аккуратно спрятал окурок в баночку и поднялся. Они стояли друг напротив друга — почти одного роста (Чонгук был чуть выше, но Юнги держался так, будто это он смотрел сверху вниз). Ветер трепал их волосы, швырял в лицо холодные капли, предвещая дождь. А между ними воздух плавился. — Завтра я буду здесь в это же время, — сказал Чонгук, отступая на шаг. — Если хочешь, можешь не приходить. Но ты придёшь. — С чего ты взял? — Юнги скрестил руки на груди, и его водолазка обтянула точеные плечи. Чонгук сглотнул. — С того, что ты психолог, но ты не дурак. Ты тоже это чувствуешь. Химию. Искры. Как там у вас, психологов, называется? Когнитивный диссонанс? Ты ненавидишь меня, но хочешь меня. Это нормально. Я тоже хочу. Только я, в отличие от тебя, этого не стесняюсь. — Я тебя не хочу, — отрезал Юнги, но кончики ушей снова покраснели. Чонгук запомнил этот оттенок. Розовый на бледном. Красиво. — Врёшь, — легко сказал он и развернулся. — Ладно, Скучный, до завтра. И не кури слишком много. Мне нужны твои лёгкие. Для разговоров. И для другого. Он зашагал прочь, насвистывая тот самый пошлый мотив, а Юнги остался стоять у ржавых перил, сжимая в пальцах жестяную баночку с окурками. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту было сухо. В голове — ни одной связной мысли, кроме той, что этот невыносимый, наглый, матерящийся байкер только что перевернул его мир с ног на голову. «Ненавижу его, — подумал Юнги, закуривая восемнадцатую сигарету (первую после установленного лимита, и это случилось впервые за год). — Ненавижу. Он же типичный плохой парень. Он же сердцеед. Он же…» Но внутри, в той части, которую даже он сам не всегда мог проанализировать, что-то сладко ныло. Чон Чонгук сказал, что он — не объект восхищения, а интересный клинический случай. Но смотрел он на Юнги так, будто тот был единственным человеком во всей вселенной. И от этого взгляда кружилась голова быстрее, чем от целой пачки ментоловых сигарет. Юнги выдохнул дым в тёмное небо и впервые за долгое время улыбнулся — не саркастично, не холодно, а почти мечтательно. Завтра он снова придёт на задний двор. Не потому, что Чонгук предсказал. А потому, что он сам этого хотел. И это осознание пугало его больше, чем весь «Ад» Данте вместе взятый. Где-то вдалеке, растворяясь в шуме кампуса, ревел мотор «Харлея». Чонгук ехал домой, и ветер бил ему в лицо, а губы сами собой растягивались в дурацкой улыбке. Он думал о бледных пальцах, сжимающих сигарету. О тёмных глазах, которые смотрели насквозь. О том, как дрогнул голос Юнги на слове «диагноз». «Я никогда не влюблялся, — подумал Чонгук, сворачивая на ночную трассу. — Серьёзно. Была Соён, были другие, но это всё не то. Просто тепло, просто удобно. А тут… тут пиздец. Тут я сам не свой. И это пугает. И это ахуенно». Он прибавил газу, и ветер засвистел громче. Впереди была ночь, полная холода и обещаний. А завтра — завтра он снова встретит свой личный айсберг. И попробует растопить его ещё немного. Совсем чуть-чуть. Пока хватит. Потому что Чон Чонгук знал: с Юнги нельзя спешить. С ним нужно медленно, осторожно, как с редким зверем, который может либо укусить, либо — если повезёт — позволить себя приручить. Но Чонгук был терпеливым охотником. И он умел ждать. Дождь наконец пролился — холодный, колючий, октябрьский. Юнги спрятался под козырёк пожарной лестницы, закурил уже девятнадцатую и смотрел, как капли барабанят по ржавому железу. Где-то в груди, под слоем льда, впервые за долгое время что-то горело. И это пламя имело имя — Чон Чонгук. «На сегодня хватит», — сказал он себе, туша сигарету и пряча руки в карманы. Но подсознание, коварное и натренированное на анализ чужих паттернов, шепнуло: «Это только начало. И ты это знаешь».