Destino

День первый. Задний двор, 18:47 Юнги сидел на перевёрнутом ящике, закинув ногу на ногу, и курил. Уже третью подряд. Или четвёртую — он сбился со счёта, что само по себе было тревожным звоночком. Обычно он считал каждую, вёл мысленный календарь самоуничтожения, но сегодня цифры путались, как спутанные лески. Ветер гнал по асфальту сухие листья, швырял их о ржавые перила. Фонарь мигал, отбрасывая рваные тени. Книга Данте лежала на колене закрытой — он даже не пытался читать. В голове крутилось только одно: «Я вернусь. Завтра. В это же время». Слова, которые он тогда проигнорировал, а теперь перемалывал, как жёрнов — зерно. До муки. До трухи. Чон Чонгук не пришёл. Юнги просидел на заднем дворе до восьми, пока холод не пробрался под водолазку и не заставил пальцы дрожать сильнее обычного. Он потушил последнюю сигарету (двадцать вторая за день — новый рекорд, мать его), поднялся, отряхнул брюки — и ушёл, не оглядываясь. Лицо у него было спокойное, как у манекена. Но внутри, там, где он прятал всё, что не поддавалось анализу, скреблась чёрная, липкая, абсолютно иррациональная обида. «Я так и знал, — думал он, шагая через двор под моросящим дождём. — Типичный нарцисс. Обещания — просто слова. Внимание — разменная монета. Сегодня здесь, завтра — где-то ещё. Нечего было и надеяться». Он поймал себя на слове «надеяться» и скривился. Надежда — это не про него. Он реалист. Прагматик. Будущий клинический психолог, который знает: люди не меняются. Особенно такие, как Чон Чонгук. — Illusione è il nome di ogni speranza, — пробормотал он себе под нос, выходя на главную аллею. — Иллюзия — имя всякой надежды. Дождь усилился. Он даже не раскрыл зонт.

***

День первый. Где-то на трассе в сторону Инчхона, 19:12 Чонгук гнал свой «Харлей» по мокрому асфальту, и ветер хлестал его по лицу ледяными плетьми. Телефон разрывался от звонков, но он не отвечал. Потому что если бы он услышал голос Юнги (хотя Юнги, конечно, не звонил — стал бы он, ага), он бы развернулся. А развернуться он не мог. Не сейчас. Два часа назад ему позвонил отец. Это случалось редко. Отец не звонил просто так — только по делу. И каждое такое дело пахло кровью, деньгами и старыми связями, от которых Чонгук бежал всю свою сознательную жизнь, но которые всё равно настигали его, как тень. Отец у него был немец. Наполовину — мать кореянка, но с отцовской стороны текла баварская кровь, тяжёлая и тёмная, как старое пиво. Чонгук унаследовал от него разрез глаз, упрямый подбородок и редкую способность холодеть в самые жаркие моменты. А ещё — наследство. Дерьмовое наследство, от которого он не мог отказаться. — Komm nach Hause. Jetzt, — сказал отец по телефону. Без приветствия, без предисловий. Просто приказ. Возвращайся домой. Сейчас. И Чонгук поехал. Потому что когда Йоханн Штайнмайер, более известный в определённых кругах как Джованни Скарпа, говорил «сейчас» — это значило «сейчас». Не через час, не завтра, не когда у тебя закончатся пары и ты соблаговолишь приехать. Сейчас. Мафиози не ждут. Даже если они твои родители. Чонгук ненавидел это. Ненавидел фамильные разборки, намёки на «общее дело», криминальный итальянский, на котором говорили в их доме, когда думали, что он не слышит. Он вырос среди этих людей — красивых, опасных, пахнущих дорогим табаком и ложью. Он знал их язык, их жесты, их улыбки, за которыми прятались ножи. И он поклялся, что не будет частью этого. Никогда. Но когда отец звонил — он приезжал. Потому что где-то глубоко, под татуировкой дракона и бравадой, Чон Чонгук всё ещё был сыном. А сыновья слушаются отцов. Даже когда не хотят. Он прибавил газу. Впереди темнела трасса. Позади оставался Сеул, университет, задний двор — и парень с бледными пальцами, который ждал его в это самое время. Чонгук стиснул зубы. — Scheiße, — выдохнул он в шлем. — Блять.

***

День второй. Университет, главный холл, 12:34 Слухи расползались быстрее, чем ментоловый дым по заднему двору. К полудню уже весь кампус гудел: Чон Чонгук исчез. Его байк не парковался у главного входа. Его смех не разносился по коридорам. Его мат не сотрясал аудитории. Преподаватели недоумевали. Девушки вздыхали. Парни пожимали плечами — кто-то с облегчением, кто-то с любопытством. — Говорят, он заболел, — предположил Хосок, нарезая круги по столовой с подносом в руках. — Чонгук? Заболел? — Тэхён скептически изогнул бровь, усаживаясь за их обычный стол. — Скорее ад замёрзнет. У него иммунитет, как у носорога. Тут что-то другое. Чимин, сидевший напротив, тревожно кусал губу. Рядом с ним Намджун листал какую-то толстую книгу по философии, делая вид, что не прислушивается, но уши у него горели. — Может, семейное? — тихо спросил Чимин. — Вы же знаете, у него семья… ну… специфическая. Полунемецкая, полуитальянская. И отец занимается чем-то непонятным. — Непонятным — это мягко сказано, — фыркнул Тэхён. — Я слышал, его отец связан с итальянской мафией. Старая семья, корни ещё оттуда, из Неаполя. А мать — из Баварии, что-то связанное с банками. Чонгук никогда об этом не говорит, но я пару раз видел, как он отвечает на звонки. Он тогда становится другой. Холодный. Злой. Не похожий на себя. — Да ладно? — Хосок чуть не выронил поднос. — Чонгук — сын мафиози? Это ж сюжет для дорамы! — Это сюжет для полицейской хроники, — мрачно поправил Намджун, наконец отрываясь от книги. — И если это правда, то его исчезновение — плохой знак. Очень плохой. Юнги вошёл в столовку как раз в этот момент. Он, как всегда, выглядел безупречно: чёрная рубашка, зауженные брюки, итальянские лоферы, волосы уложены с небрежной точностью, которая даётся только долгой практикой. В руке — стаканчик с кофе. На лице — выражение ледяного безразличия. Но те, кто знал его достаточно хорошо (а таких было немного), заметили бы тени под глазами и то, как крепко он сжимает картонный стакан. — О, Юнги! — Чимин помахал ему. — Иди к нам! Слышал про Чонгука? Он пропал! Юнги подошёл, сел за стол с грацией, которой позавидовал бы любой аристократ, и сделал глоток кофе. Медленно. Неспешно. Как будто речь шла о погоде, а не о человеке, который обещал прийти и не пришёл. — Слышал, — ровно сказал он. — И что? — Как «и что»? — возмутился Хосок. — Ты же с ним… ну… вы же общались! На заднем дворе! Тэхён видел, как вы сидели вместе и химия там была — мама не горюй! Юнги поставил стаканчик на стол с тихим стуком. Поднял глаза на Хосока. Взгляд был спокойный, как поверхность замёрзшего озера перед рассветом. — Мы не общались. Он подошёл, наговорил кучу глупостей с матами, украл мою сигарету и ушёл. Это не общение. Это вторжение в личное пространство. Я рад, что он не появляется. Меньше шума. — Юнги… — начал Чимин, но тот уже встал, забирая свой кофе. — У меня пара по клинической диагностике. Если этот байкер объявится — мне всё равно. Передайте ему, чтобы не приближался ко мне. Я не его личный психотерапевт. Он развернулся и ушёл — прямой, холодный, безупречный. Никто за столом не проронил ни слова, пока его шаги не стихли в коридоре. — Ничего себе, — выдохнул Хосок. — Он реально его ненавидит. Тэхён покачал головой, и на его губах заиграла странная улыбка — понимающая, почти печальная. — Нет, — сказал он тихо, — не ненавидит. Он обижен. А обида — это обратная сторона ожидания. Юнги ждал его вчера. И Чонгук не пришёл. Это его сломало. — Но почему он просто не скажет? — спросил Чимин. — Потому что он — Мин Юнги, — ответил Тэхён. — Он скорее язык себе откусит, чем признает, что ему не всё равно.

***

День второй. Задний двор, 19:03 Он всё равно пришёл. Юнги сидел на своём ящике, курил двадцать первую за день (пачка уже заканчивалась, и это было плохо) и смотрел на пустую дорожку, ведущую к заднему двору. Он злился на себя за то, что пришёл. За то, что ждал. За то, что внутри, под ледяной коркой, что-то сжималось и ныло при мысли, что Чонгук, возможно, не вернётся вообще. — L’assenza è una presenza più forte, — прошептал он, выпуская дым. — Отсутствие — это присутствие, только сильнее. Итальянский всегда успокаивал его. В этом языке было что-то древнее, музыкальное, способное облечь любую боль в красивые слова. Юнги часто думал на итальянском, когда реальность становилась слишком громкой. Это был его секретный сад, куда он сбегал от мира, от людей, от собственных чувств. — Sei un idiota, Min Yoongi, — сказал он себе под нос. — Ты идиот. Ждёшь парня, который даже не потрудился предупредить. Который наверняка сейчас где-то с очередной девушкой, забыв о твоём существовании. Классический нарцисс. Я же знал. Я же сразу сказал. Он затянулся глубже, чувствуя, как никотин обжигает горло. Не помогало. Ничего не помогало.

***

День третий. Особняк семьи Штайнмайер-Скарпа, где-то за Инчхоном, 08:15 Особняк был огромный, тёмный, построенный в колониальном стиле. За высокими воротами шумели кипарисы, а мраморные ступени блестели от утренней росы. Внутри пахло старыми деньгами, сицилийским вином и немецким табаком. Чонгук ненавидел этот запах с детства. Он стоял в кабинете отца, засунув руки в карманы, и смотрел в окно. Йоханн Штайнмайер, седовласый мужчина с лицом римского сенатора и глазами убийцы, сидел за массивным дубовым столом и медленно крутил в пальцах бокал с красным вином. — Ты опоздал, — сказал он по-немецки. Голос был низкий, с хрипотцой, как у человека, который много курил и ещё больше приказывал. — Я сказал — сейчас. А ты приехал через три часа. — Пробки, — коротко бросил Чонгук. — И я был занят. — Занят. — Отец растянул слово, пробуя его на вкус, как вино. — Университет? Девушки? Или, может быть, тот мальчик, с которым ты куришь на заднем дворе? Чонгук замер. Ничего не дрогнуло в его лице, но внутри всё похолодело. Семья знала. Семья всегда знала. — Это не твоё дело, — сказал он, оборачиваясь. — Зачем ты меня вызвал? Отец улыбнулся — тонко, как лезвие ножа, которое прячут в рукаве. — Wir haben ein Problem, — сказал он. — У нас проблема. Старая семья из Неаполя. Они хотят встречи. И они просят, чтобы присутствовал ты. Как наследник. — Я не наследник. — Ты — мой сын. Это не обсуждается. Твоя кровь — моя кровь. Твоё имя — моё имя. Blut ist dicker als Wasser. Кровь гуще воды. Ты можешь делать вид, что ты просто студент с байком и татуировками, но ты — Штайнмайер. И Скарпа. Ты принадлежишь семье. Чонгук сжал кулаки. Ему хотелось заорать, разбить окно, выхватить пистолет, который, он знал, лежал в ящике отцовского стола. Но он сдержался. Сдержался, потому что за двадцать два года научился: с отцом криком ничего не добьёшься. Только холодом. Только расчётом. — Сколько у меня времени? — спросил он. — Два дня. Потом ты возвращаешься в Сеул. Но будь готов. Они придут. — Кто — они? — De Luca. Старая семья. И у них к нам счёт. Долгий и кровавый. — Отец отпил вина, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Я не хотел втягивать тебя, сын. Das schwöre ich. Клянусь. Но выбора нет. Ты — единственный, кому они поверят. Молодой, горячий, не запятнанный старыми делами. Ты — наше будущее. Чонгук молчал. В голове билась одна мысль: Юнги. Юнги, который ждал его вчера. Юнги, который, наверное, сейчас сидит на заднем дворе и курит свои семнадцать сигарет с таким видом, будто весь мир — ошибка, которую он вынужден терпеть. Холодный. Колючий. Прекрасный. Он хотел к нему. До скрежета зубов. — Я вернусь в Сеул через два дня, — сказал он наконец. — И я решу этот вопрос с De Luca. Но с одним условием: после этого ты оставишь меня в покое. Я не буду твоим наследником. Я не буду частью семьи. Я сам по себе. Ich bin mein eigen. Я — свой собственный. Отец посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул. — Два дня. Потом посмотрим. Чонгук вышел из кабинета, хлопнув дверью, и в коридоре его уже ждали. Трое. Все в чёрном, с пустыми лицами и пустыми глазами. Семья. Он обошёл их, не глядя, и направился к выходу. Ему нужен был воздух. И телефон. И возможность услышать — нет, не голос, хотя бы просто новость — о том, что Юнги всё ещё там. Ждёт. Злится. Живой.

***

День третий. Задний двор, 19:15 На третий день Юнги почти не ждал. Почти. Он сидел на ящике, но уже без книги. Просто курил, глядя на закатное небо — серое, низкое, пронизанное оранжевыми прожилками. На коленях лежал телефон. Экран был тёмным, но он всё равно косился на него каждые пару минут. — Pazzo, — сказал он себе. — Безумец. Жду неизвестно чего. Неизвестно кого. Он уже знал — Чимин рассказал — что Чонгук не просто пропал. Что у него семья. Что у него проблемы. Что он, возможно, в опасности. И от этого было ещё хуже. Потому что злиться на человека, который, возможно, прямо сейчас рискует жизнью — это низко. Но и не злиться он не мог. Потому что эмоции — это не математика. Их не просчитаешь. — Ты так и будешь сидеть тут один, Скучный? Голос раздался сзади. Низкий, с хрипотцой, с той самой ленивой интонацией, от которой у Юнги всегда что-то переворачивалось внутри. Он не обернулся. Не сразу. Сначала затянулся, выпустил дым — ровно, без дрожи в пальцах (почти без дрожи) — и только потом повернул голову. Чонгук стоял в нескольких шагах, прислонившись к перилам пожарной лестницы. Выглядел он дерьмово: под глазами тени, куртка мятая, на скуле — свежая царапина. Но глаза горели. Те самые, тёмные, с золотыми искорками, которые Юнги видел во сне последние две ночи. — Пришёл, — ровно сказал Юнги. Без вопросительной интонации. Как констатация факта. — Пришёл, — подтвердил Чонгук, отталкиваясь от перил и делая шаг вперёд. — Извини. Задержался. — Мне всё равно. — Конечно. Поэтому ты сидишь здесь третий вечер подряд. Юнги отвернулся. Сжал сигарету так, что фильтр деформировался. — Это моё место. Я здесь всегда сижу. Ты здесь ни при чём. — Ага, — Чонгук усмехнулся, присаживаясь рядом, прямо на холодную землю, как в прошлый раз. — И сигарет ты с собой берёшь на три пачки больше обычного тоже просто так. На всякий случай. — Иди к чёрту. — Уже там был. Не понравилось. Решил вернуться к тебе. Они помолчали. Ветер трепал волосы — чёрные с пепельным отливом и тёмные, почти каштановые у корней (Чонгук, оказывается, красился, и это было… мило? Юнги подавил эту мысль). Где-то вдалеке гремела музыка из общежития, смеялись студенты, шумели машины. Но здесь, на заднем дворе, время застыло. — У меня отец — немец, — вдруг сказал Чонгук, глядя куда-то в сторону. — Мать — кореянка, но выросла в Италии. Они… сложные люди. Сложная семья. Я не мог не поехать, понимаешь? Familie ist eine Pflicht, kein Vergnügen. Семья — это долг, а не удовольствие. — Твой немецкий ужасен, — заметил Юнги, стряхивая пепел. — Акцент как у баварского крестьянина. Чонгук заржал — громко, запрокинув голову. — Блять, я скучал по этому. По тому, как ты меня опускаешь. Никто не умеет так, как ты. — Я не опускаю. Я констатирую факты. — Констатируешь, что мой немецкий ужасен? — Да. И то, что ты пропал на два дня и даже не предупредил. И то, что ты думаешь, будто можешь просто прийти — и я тут же всё забуду. Чонгук повернулся к нему, и его лицо стало серьёзным. Даже ухмылка исчезла. — А ты забыл? Юнги молчал, глядя на тлеющий кончик сигареты. Потом поднял глаза — и в них, впервые за весь разговор, мелькнуло что-то живое, тёплое, спрятанное под слоем льда. — Нет. Не забыл. И это меня бесит. — Меня тоже, — тихо признался Чонгук. — Меня тоже бесит, что я думаю о тебе постоянно. Даже там, в отцовском особняке, среди всех этих… неважно. Я думал о тебе. О том, как ты сидишь здесь, куришь, читаешь своего Данте и ждёшь меня. Хотя говоришь, что не ждал. — Я не ждал. — Lüg nicht. Ich sehe es in deinen Augen. Не ври. Я вижу это в твоих глазах. Юнги вздрогнул. Немецкий из уст Чонгука — пусть и с ужасным акцентом — прозвучал неожиданно. Интимно. Как прикосновение. — Ты говоришь на немецком, — сказал он медленно. — А твоя семья, насколько я слышал, связана с итальянцами. Что за гремучая смесь? — Гремучая — подходящее слово, — Чонгук потёр переносицу. — Скажем так, мой отец — не просто немец. Он ещё и часть старой неаполитанской семьи. А мать — баварский банк в юбке. Так что я, блять, генетический коктейль из пива, эспрессо и криминала. Ein verdammter Cocktail. Грёбаный коктейль. Юнги присвистнул. — Итальянская мафия? Ты серьёзно? — Абсолютно. De Luca, Скарпа, вот это всё. Я никогда этого не хотел. Я хотел просто закончить универ, гонять на байке и… — он запнулся, бросил короткий взгляд на Юнги, — …и, может быть, трахаться с кем-то, кто реально интересен. Не с девочками, которые смотрят на меня как на икону. А с кем-то, кто видит меня насквозь. Кто не боится сказать, что я идиот. — Таких много, — сухо заметил Юнги, но его пальцы, державшие сигарету, снова дрогнули. — Таких — ноль. Кроме тебя. — Чонгук подался вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. — Ты единственный, кто смотрит на меня и видит не байкера, не сынка мафиози, не отличника с дерьмовым поведением. Ты видишь меня. Это ахуеть как редко. И ахуеть как ценно. — Ты романтизируешь клинический интерес, — отрезал Юнги, но голос его звучал глуше, ниже. — Психологов учат смотреть на людей без прикрас. Это не магия. Это профессия. — Может быть. — Чонгук был уже совсем близко. Юнги чувствовал его дыхание — тёплое, с примесью кофе и какого-то странного, терпкого запаха, похожего на немецкий трубочный табак. — А может, это судьба. Как по-итальянски «судьба»? — Destino, — прошептал Юнги, прежде чем успел себя остановить. — Destino, — повторил Чонгук, пробуя слово на вкус. — Красиво. Мне нравится. Destino. Значит, ты — моя судьба, Скучный. — Я не твоя судьба. Я просто человек, который хочет курить в одиночестве. — Врёшь. Ты хочешь, чтобы я был рядом. И я буду. Теперь — точно. Просто… у меня могут быть проблемы. Семейные. Если ты захочешь держаться подальше — я пойму. Это дерьмо опасное. Люди из моей семьи… они не играют в игры. Они их заканчивают. Юнги долго молчал. Докурил сигарету до фильтра, потушил её о жестянку, спрятал окурок. Потом поднялся, поправил рубашку и посмотрел на Чонгука сверху вниз — с тем самым выражением, которое у него всегда появлялось, когда он принимал решение. — Я не боюсь опасности, — сказал он ровно. — Я боюсь скуки. А ты, при всех твоих недостатках, не скучный. Так что… — он сделал паузу, затянувшуюся на целую вечность, — …я, пожалуй, останусь. Пока что. Чонгук просиял. Вскочил на ноги, оказавшись вплотную к Юнги — так близко, что их тени на асфальте слились в одну. — Grazie, — сказал он. — Это по-итальянски «спасибо», да? Я выучил пару слов. Для тебя. — Ужасный акцент, — снова прокомментировал Юнги, и в уголках его губ — о чудо! — заиграла тень улыбки. — Но я оценил. Они стояли друг напротив друга в холодном октябрьском воздухе — байкер с татуировкой дракона и психолог с итальянским вайбом. Между ними всё ещё трещал оголённый провод — та самая химия, которую оба чувствовали и оба пока не решались назвать. Но теперь к ней добавилось что-то новое. Доверие. Понимание. Общая тайна. — У меня через два дня встреча с De Luca, — сказал Чонгук тихо. — Это старая семья из Неаполя. Они хотят говорить о долгах. Я должен быть там. Как наследник. — Опасно? — Возможно. Но я справлюсь. Я всегда справляюсь. Юнги кивнул. Потом, неожиданно для самого себя, протянул руку и коснулся царапины на скуле Чонгука — легко, едва ощутимо, кончиками пальцев. Чонгук замер. — Болит? — спросил Юнги. — Нет, — выдохнул Чонгук. — Уже нет. — Stai attento, — сказал Юнги, отдёргивая руку и делая шаг назад. — Будь осторожен. И ещё — не пропадай больше без предупреждения. Иначе я действительно перестану ждать. А я не люблю, когда я перестаю ждать. Это значит, что я перестаю надеяться. А без надежды я — просто циник с сигаретой. Это скучно даже для меня. Чонгук смотрел на него во все глаза, и внутри у него — там, где раньше была пустота, — расцветало что-то огромное, горячее, похожее на сверхновую. — Я больше не пропаду, — сказал он хрипло. — Ich verspreche. Обещаю. — Посмотрим, — Юнги закурил новую сигарету — уже двадцать четвёртую, кажется, и направился прочь, к корпусу, оставляя Чонгука стоять у ржавых перил. — Эй, Скучный! — крикнул Чонгук ему вслед. — Как будет «я скучал» по-итальянски? Юнги обернулся через плечо. На его губах играла та самая тень улыбки — загадочная, итальянская, как полотна Караваджо. — Mi sei mancato, — сказал он. И скрылся за углом. Чонгук остался один, но впервые за долгое время он не чувствовал одиночества. Он запомнил эти слова — на итальянском, с мягким тосканским прононсом, которым Юнги, кажется, владел в совершенстве. — Mi sei mancato, — повторил он, пробуя на вкус. Получилось коряво, с баварским акцентом, но ему было плевать. Потому что где-то впереди маячили проблемы с неаполитанской мафией, долги, разборки и, возможно, опасность. Но всё это меркло перед одним простым фактом: Юнги ждал его. Юнги касался его лица. Юнги сказал «будь осторожен». А это значило, что лёд тронулся. И Чон Чонгук, байкер, бестолочь, сын мафиози и наполовину немец, собирался растопить его до самой сердцевины. Чего бы это ни стоило. Дождь снова заморосил — мелкий, холодный, октябрьский. Чонгук запрокинул голову к небу и засмеялся. Смех получился счастливым. — Destino, — сказал он в пустоту. — Блять, какое же красивое слово.

***

Четыре дня спустя. Задний двор, 18:22 Октябрь окончательно сдал позиции ноябрю. Холод стал кусачим, небо затянуло серой пеленой, а дождь теперь моросил почти постоянно — не сильный, но противный, пронизывающий до костей. Задний двор университета опустел окончательно: нормальные студенты прятались в тёплых аудиториях, обжигались кофе из автоматов и жаловались на сессию. Но Мин Юнги никогда не был «нормальным студентом». Он сидел на своём ящике, в неизменной чёрной водолазке, закинув ногу на ногу, и курил. Рядом стоял одноразовый стаканчик с остывшим эспрессо, а на коленях лежал раскрытый томик Петрарки — он переключился с Данте на сонеты, потому что рифмованная тоска лучше резонировала с его нынешним состоянием. Пальцы, державшие сигарету, были ледяными, но он не собирался уходить. Потому что ждал. Снова. — L’amore è un fuoco che brucia senza vedere, — пробормотал он, выпуская дым в серое небо. — Любовь — это огонь, который сжигает, не видя. Он тут же скривился, осознав, какую именно строчку выбрал. Любовь. Какая, к чёрту, любовь? Это всего лишь клинический интерес. Фиксация. Нездоровая привязанность к объекту, который нарушал все его личные границы и при этом умудрялся оставаться единственным ярким пятном в этом сером ноябре. — Блять, — сказал он вслух. Редкий случай — он почти не матерился. Но сейчас другого слова не находилось. Шаги раздались как раз вовремя. Тяжёлые, уверенные, с характерным скрипом кожаной куртки. Чонгук. Юнги узнал бы эту походку из тысячи: немного вразвалочку, немного хищную, с той особой ленцой, которая бывает только у людей, знающих себе цену. — Привет, Скучный, — Чонгук плюхнулся рядом, на этот раз даже не на землю, а прямо на край ящика, прижавшись плечом к плечу Юнги. От него пахло бензином, кожей, табаком — но не ментоловым, а каким-то другим, более горьким. — Опять куришь? Ты когда-нибудь останавливаешься? — Когда сплю. И то не всегда. — Пиздец. — Чонгук покачал головой и вытащил сигарету из пальцев Юнги — в третий раз за историю их знакомства. Затянулся, скривился. — Ментол. Ненавижу ментол. Но курю только твой. Что ты со мной делаешь, а? — Ничего, — ровно ответил Юнги, отбирая сигарету обратно. — Ты сам клеишься. Я тебя не звал. — Ой, блять, да конечно! — Чонгук заржал, откидываясь назад и опираясь на руки. — Ты тут сидишь каждый вечер, как приклеенный, с книжкой Петрарки — Петрарки, Карл! — и говоришь, что не ждал? Lüg nicht so offensichtlich. Не ври так очевидно. Юнги чуть прищурился. Немецкий Чонгука действительно был ужасен — с баварским акцентом, который он, видимо, унаследовал от матери, и с грубыми, рублеными интонациями. Но Юнги находил это… милым? Нет. Не милым. Просто занятным. Клинически занятным. — Твой немецкий становится лучше, — признал он сквозь зубы. — Грамматика всё ещё отвратительна, но произношение уже не такое, как у крестьянина, который первый раз увидел алфавит. — Это самый тёплый комплимент в моей жизни, — Чонгук театрально прижал руку к сердцу. — Слышь, Скучный, а ты всегда такой холодный или только со мной? — Со мной теплее, чем с остальными. Спроси у Чимина. Он говорит, я — ходячий кондиционер. — А я люблю кондиционеры. Особенно летом. Особенно когда жарко. — Он придвинулся ближе, и Юнги почувствовал тепло его плеча сквозь слои кожи и водолазки. — Но сейчас, блять, ноябрь. Ты мог бы хоть немного подтаять. — Не мог бы, — Юнги стряхнул пепел в жестянку. — У меня терморегуляция работает иначе. — Врёшь. Я видел, как ты улыбался в прошлый раз. Уголками губ. Это была почти улыбка. Я запомнил. — У тебя галлюцинации от выхлопных газов твоего байка. — У тебя — хроническая эмоциональная недостаточность. Давай лечиться вместе. Я буду смешить, ты — морозиться. Идеальная пара. Юнги молчал, затягиваясь глубже. Разговор становился опасным. Чонгук снова лез под кожу — с этими его шутками, ухмылочками, с этим идиотским баварским акцентом и взглядом, от которого хотелось одновременно врезать ему и… неважно. — Как прошла встреча? — спросил он, меняя тему резко, как сворачивают на трассе. — С De Luca. Ты говорил, через два дня. Чонгук перестал улыбаться. Это произошло мгновенно, как будто кто-то выключил свет в его глазах. Он потёр переносицу, уставился куда-то в сторону ржавых перил и долго молчал. — Прошла, — сказал он наконец. — Если можно назвать «прошла» ситуацию, где я два часа сидел в прокуренном кабинете, окружённый шестью мужиками в костюмах, которые смотрели на меня как на кусок мяса. Семья De Luca — это не просто мафия. Это, блять, аристократия преступного мира. У них дворцы в Неаполе, коллекции искусства и руки по локоть в крови. Они вежливые, улыбаются, предлагают вино — и при этом просчитывают, сколько ты стоишь, если продать тебя по частям. Юнги слушал, не перебивая. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри что-то сжалось — холодно, липко. — И чего они хотели? — Меня, — Чонгук невесело усмехнулся. — Вернее, моего имени. Мой отец когда-то задолжал им услугу. Знаешь, как это бывает в таких семьях? Услуга — это не деньги. Это обязательство. Кровное. Старый Скарпа обещал им что-то двадцать лет назад, но не выполнил. И теперь они хотят компенсацию. — В виде тебя? — В виде моего участия. Они хотят, чтобы я стал связным. Курьером между их семьёй и нашей. Ein Vermittler. Посредник. Я молодой, горячий, не засвеченный в полиции, у меня даже судимостей нет. Идеальная кандидатура. — И ты согласился? — голос Юнги стал на полтона ниже. Чонгук повернулся к нему. В его глазах плясали странные огоньки — не страх, скорее злость пополам с азартом. — Согласился. Но с условиями. Я — не их пешка. Я буду делать только то, что считаю нужным. Никакой крови. Никакой грязи. Только информация. Если они попытаются втянуть меня глубже — я выхожу. И отец их поддержит. Das haben wir schriftlich. Мы заключили письменное соглашение. — Письменное соглашение с мафией? — Юнги приподнял бровь. — Ты либо гений, либо безумец. — Я и то и другое, детка. Genie und Wahnsinn. И то и другое. — Чонгук подмигнул, но улыбка вышла кривоватой. — Но есть одна проблема: сделка обязывает меня иногда исчезать. Как в прошлый раз. Я могу пропадать на день-два. Без предупреждения. Я ненавижу это, но выбора нет. Пока что. Юнги докурил сигарету до фильтра, затушил её с большей силой, чем требовалось, и тут же закурил новую. Двадцать пятая? Двадцать шестая? Он сбился. Это начинало раздражать. — Значит, ты будешь исчезать, — сказал он ровно, глядя в сторону. — И ты думаешь, я буду сидеть здесь и ждать, как дурак? — Ты уже сидишь. — Не передёргивай. — А что, блять, я должен делать? — Чонгук вдруг взорвался, вскакивая на ноги. Он начал мерить шагами пятачок перед ящиком, как зверь в клетке. — Думаешь, мне это нравится? Думаешь, я хочу быть связанным с этими уродами? Я ненавижу их! Ненавижу их мир, их деньги, их чёртовы дворцы! Я хочу просто жить — байк, универ, ты. Ты, блять, единственное нормальное, что у меня есть. И я должен рисковать этим, потому что мой папа двадцать лет назад кому-то что-то не доплатил? Это пиздец, Юнги. Полный пиздец! Он остановился, тяжело дыша. Изо рта вырывались облачка пара. Глаза горели диким, почти безумным огнём. Юнги смотрел на него — на этого дерзкого байкера, который только что признался, что он, Юнги, «единственное нормальное», — и чувствовал, как лёд внутри даёт новую трещину. Более глубокую. Более опасную. — Calmati, — сказал он тихо, сам не зная, почему перешёл на итальянский. — Успокойся. — Что? — Успокойся, говорю. Ты разбудишь весь кампус своим ором. Садись. Чонгук выдохнул — шумно, со свистом, — и снова плюхнулся на ящик. На этот раз ближе. Их бёдра соприкасались. Юнги не отодвинулся. — Слушай, — сказал он, глядя на огонёк новой сигареты, — я не могу обещать, что буду ждать каждый раз. Я не собачка. У меня есть гордость, учёба, пациенты (ну, почти пациенты), и я вообще-то планировал через два года уехать в Рим. У меня есть цели, Чонгук. Я не часть твоего хаоса. — Я знаю, — тихо ответил Чонгук. — Но, — продолжил Юнги с нажимом, — я могу обещать, что если ты будешь предупреждать меня, когда есть возможность… если ты не будешь врать… если ты вернёшься каждый раз… тогда я, возможно, буду здесь. Иногда. Не каждый вечер. Не как по расписанию. Но здесь. Чонгук повернул голову. В его глазах — тех самых, тёмных, с золотыми искорками — зажглось что-то, похожее на надежду. Осторожную, почти детскую. — Этого достаточно, — сказал он. — Das reicht. Этого более чем достаточно. — И перестань говорить на немецком. Твой акцент режет ухо. — Мой акцент — часть моего шарма. — У тебя нет шарма. У тебя просто громкий выхлоп и наглая рожа. — Но ты всё равно ждал меня. Юнги закатил глаза и выдохнул дым в сторону. — Non ti sopporto, — сказал он. — Я тебя не выношу. — Ma mi aspetti ancora, — ответил Чонгук, ухмыляясь. — Но всё равно ждёшь. Видишь? Я выучил! Чимин помог с произношением. — У Чимина акцент лучше твоего. — У Чимина акцент — как у оперного певца после бутылки соджу. Не прибедняйся, Скучный. Я стараюсь. Для тебя. Юнги промолчал. Но не потому, что не нашёлся с ответом. А потому, что в горле вдруг образовался ком. Чонгук старался. Для него. Этот дерзкий, невыносимый, матерящийся байкер, который никогда в жизни не спрашивал разрешения и делал только то, что хотел, — он учил итальянские фразы, чтобы говорить с Юнги на его тайном языке. Это было… трогательно? Глупо? Опасно? Всё сразу. — Что именно ты должен делать для De Luca? — спросил Юнги, снова меняя тему, потому что эмоции — это не то, с чем он готов был разбираться прямо сейчас. Чонгук вздохнул, откидываясь на спинку импровизированного сиденья (ящик был прислонён к стене). — В основном — информация. У них есть конкуренты, другие семьи, в основном на юге. Я должен быть «почтовым голубем», как они выразились. Передавать сообщения. Иногда — встречаться с людьми. Ничего криминального с моей стороны — только разговоры. Они не хотят марать меня. Я слишком ценный как «чистый» актив. — Чистый актив с татуировкой дракона на шее и репутацией главного хулигана кампуса? — Я хамелеон, — Чонгук усмехнулся. — Могу быть кем угодно. Это фамильное. Отец научил. — Опасный навык. — Полезный. Особенно когда нужно очаровать скучного психолога, который не ведётся на обычные трюки. — Я не очарован. — Конечно, нет. — Чонгук наклонился ближе, и его дыхание коснулось щеки Юнги. — Ты просто сидишь тут каждый вечер, куришь, читаешь Петрарку и ждёшь меня. Чисто из научного интереса. — Именно, — Юнги повернул голову и оказался лицом к лицу с Чонгуком. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. — Клинический интерес. Я изучаю нарциссические расстройства. Ты — идеальный образец. — Тогда изучай внимательнее, — прошептал Чонгук. — Я могу показать тебе кое-что, чего нет в учебниках. Воздух между ними накалился до предела. Юнги чувствовал запах бензина и кожи, видел золотые точки в тёмных глазах, замечал, как дрожит жилка на шее Чонгука — прямо под татуировкой дракона. Ему хотелось… — Basta, — сказал он резко, отстраняясь. — Хватит. Ты давишь. Я не люблю, когда давят. Чонгук тут же отодвинулся, поднимая руки в примирительном жесте. — Понял. Без давки. Только лёгкое подтапливание. Я терпеливый, Скучный. Очень терпеливый. Я могу ждать. Но учти: я не сдаюсь. Ich gebe nicht auf. Никогда. — Я уже понял. — Юнги допил остывший эспрессо, поморщился от горечи и спрятал книгу в рюкзак. — Мне пора. Завтра утром практикум по клинической диагностике. Будем разбирать случаи пограничных расстройств. Если хочешь, могу взять тебя как пример. — Возьми. Я люблю быть в центре внимания. — Я знаю. В этом твоя проблема. Юнги встал, отряхнул брюки и закинул рюкзак на плечо. Чонгук остался сидеть, глядя на него снизу вверх с выражением, которое сложно было описать: смесь обожания, азарта и какой-то щемящей нежности. — Эй, Скучный, — окликнул он, когда Юнги уже сделал несколько шагов. — Как будет «ты важен для меня»? По-итальянски. Юнги замер. Не обернулся. Пауза затянулась на несколько ударов сердца. — Sei importante per me, — сказал он наконец, и его голос прозвучал тише обычного. Почти как признание. — Sei importante per me, — повторил Чонгук, старательно выговаривая каждое слово. — Запомню. Спасибо. Юнги кивнул и зашагал прочь — через мокрый асфальт, под моросящим дождём, в сторону тёплых окон корпуса. Он не обернулся. Но Чонгук видел его уши. Они были розовыми. — Лёд тронулся, — прошептал Чонгук в пустоту двора. — Медленно, но тронулся. Langsam, aber sicher. Медленно, но верно. Он достал телефон, набрал короткое сообщение отцу: «Всё в силе. Я в игре. Но условия помни». Потом набрал другое — Хосоку: «Ставь пиво, он мне импонирует». Ответ пришёл через секунду: «ДА ЛАДНО??? КТО???». Чонгук усмехнулся и написал: «Тот, кто меня ненавидит. Идеально, правда?» Хосок прислал смеющийся смайлик и строку: «Ты безнадёжен, Гук. Абсолютно безнадёжен». Чонгук убрал телефон в карман, закурил свою сигарету (обычную, не ментоловую) и поднял глаза к тёмному ноябрьскому небу. Где-то там, за пеленой облаков, прятались звёзды. А где-то впереди — сделка с мафией, опасные игры, исчезновения и возвращения. Но всё это казалось мелким по сравнению с одним: Юнги сказал «ты важен для меня». Сказал. Вслух. По-итальянски. А это значило, что Чон Чонгук, байкер, бестолочь, сын мафиози и наполовину немец, только что одержал самую важную победу в своей жизни. И он не собирался останавливаться. — Destino, — сказал он в пустоту и затянулся горьким дымом. — Ты моя судьба, Скучный. И ты сам это знаешь. Ноябрьский дождь шуршал по листьям, как старый библиотекарь, перебирающий страницы. А где-то в окне четвёртого этажа горел свет — там, в комнате общежития, Юнги смотрел на себя в зеркало и пытался понять, почему его губы всё ещё помнят расстояние в несколько сантиметров до губ Чонгука. И почему это расстояние кажется ему самым важным измерением в мире. Он закурил в комнате — первая сигарета за день, выкуренная не на заднем дворе, — и прошептал в тишину: — Amore è un fuoco che brucia senza vedere. Любовь — это огонь, который сжигает, не видя. Он всё ещё не верил в неё. Но огонь уже горел. И этот огонь имел имя. Чон Чонгук.