Destino

Сеул. Май, два года спустя после возвращения из Рима Весна в этом году выдалась ранняя. Вишни зацвели уже в конце марта, и к маю город утопал в зелени. Кампус, знакомый до каждой трещины в асфальте, жил своей обычной жизнью: где-то смеялись студенты, где-то орал на них профессор, где-то на заднем дворе всё так же мигал фонарь, который никто так и не починил. Многое изменилось. Многое осталось прежним. Чонгук защитил диплом с отличием — тот самый красный диплом, к которому он шёл с первого курса, несмотря на прогулы, мат и репутацию главного хулигана. На защите присутствовал отец — Йоханн Штайнмайер сидел в последнем ряду, в идеально отглаженном костюме, и когда комиссия объявила оценку, скупо, но искренне кивнул сыну. Чонгук потом скажет Юнги: «Кажется, он мной гордится». Юнги ответит: «Конечно, гордится. Ты его сын». И поцелует в висок. Юнги получил диплом клинического психолога с рекомендацией в аспирантуру. Его научный руководитель, пожилой профессор с вечно отсутствующим выражением лица, сказал на защите: «У вас редкий талант, Мин. Вы видите людей насквозь. Берегите его». Юнги тогда чуть не рассмеялся — он-то знал, что видеть людей насквозь и жить с ними — совершенно разные вещи. Но он научился. За эти годы — научился. Чимин и Намджун купили новую квартиру и съехались. Намджун поступил в аспирантуру по философии и теперь писал диссертацию о природе человеческой привязанности, а Чимин открыл собственную танцевальную студию — маленькую, но свою. Они жили в квартире над студией, и по утрам Чимин будил Намджуна не кофе, а музыкой, которая доносилась снизу. Хосок и Тэхён уехали в Пусан на полгода — Тэхёну предложили стажировку в крупной юридической фирме, а Хосок нашёл там танцевальный коллектив. Они вернулись в Сеул в феврале, загорелые и счастливые, и Хосок с порога заявил: «Мы решили пожениться». Чонгук тогда поперхнулся пивом, а Юнги спокойно сказал: «Я знал. Ты слишком много улыбался в видеозвонках». А Чонгук и Юнги… Они остались. Не просто вместе — а по-настоящему вместе. С ключами от одной квартиры, с общим счётом в банке и с котом по имени Петрарка, которого Юнги подобрал на улице возле библиотеки. Чёрный, тощий, с надменным выражением морды — идеальный кот для Мин Юнги. Чонгук утверждал, что кот его ненавидит, но каждое утро просыпался от того, что Петрарка спит у него на груди. Сегодня был особенный день. Они собирались на заднем дворе — в последний раз перед тем, как жизнь окончательно разбросает их по разным маршрутам. Не навсегда — они знали это, — но всё равно чувствовали горько-сладкий привкус окончания целой эпохи.

***

Задний двор. Тот самый вечер Фонарь всё ещё мигал. Ящик был на месте, только теперь на нём кто-то нарисовал маркером сердечко — первокурсники, наверное, — и оно уже наполовину стёрлось от дождей. Шестеро собрались, как когда-то: Чимин принёс плед и расстелил на асфальте, Намджун — термос с чаем, Хосок — пачку шоколадного печенья, Тэхён — бутылку красного вина и пластиковые стаканчики, которые тут же разлетелись от ветра. Чонгук, разумеется, пришёл с пустыми руками, зато с гитарой — где взял, никто не понял, — и настроение у него было такое, будто он собирался петь серенады. Юнги опоздал на десять минут, но никто не удивился. Мин Юнги всегда опаздывал, когда нервничал. А он нервничал — не из-за встречи, нет, из-за слов, которые хотел сказать, но не знал как. Они сидели кругом, передавая друг другу стаканчики с вином, и говорили. Сначала о пустяках — о погоде, о сессии, о том, как Хосок чуть не провалил последний экзамен по хореографии и как Чимин проспал защиту диплома, и Тэхёну пришлось бежать через весь кампус с его папкой. Потом о большем — о планах, о мечтах, о том, что будет дальше. — Я боюсь, — вдруг сказал Чимин, и все замолчали. Он сидел, прижавшись к Намджуну, и его голос был тихим, не похожим на обычный. — Боюсь, что всё изменится. Что мы разъедемся, и больше не будет таких вечеров. — Будут, — спокойно ответил Намджун, гладя его по волосам. — Может, не такие. Может, другие. Но будут. Потому что мы — это не место и не время. Мы — это выбор. Пока мы выбираем друг друга, ничего не кончается. Чимин всхлипнул, уткнувшись в его плечо, и Намджун продолжил — тихо, будто говорил только для него, но слышали все: — Знаешь, я раньше думал, что любовь — это что-то, что приходит и уходит. Как погода. Как сезоны. Но с тобой я понял: любовь — это не чувство. Чувства переменчивы. Любовь — это решение. Каждый день просыпаться и решать: «Я выбираю тебя». Даже когда трудно. Даже когда страшно. Особенно когда страшно. — Он поцеловал Чимина в макушку. — Я выбрал тебя. И буду выбирать. Sempre. Всегда. Чимин поднял заплаканные глаза и улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то растопила сердце серьёзного философа. — Я тоже тебя выбираю, — прошептал он. — Навсегда. Тэхён, сидевший рядом с Хосоком, долго молчал, глядя на огни кампуса. Потом взял Хосока за руку и сказал странное, неожиданное, но такое тэхёновское: — Ты — единственный человек, с которым я могу молчать и чувствовать, что меня слышат. Хосок моргнул. Его глаза, всегда полные смеха, сейчас были серьёзными и влажными. — Тэ, ты чего? Ты меня до слёз доведёшь. — Я серьёзно. — Тэхён повернулся к нему, и в его обычно отстранённых глазах была такая глубина, что Хосок замер. — Всю жизнь я думал, что должен всё контролировать. Друзей. Отношения. Себя. Но ты научил меня, что можно просто быть. Просто танцевать на кухне в два часа ночи. Просто смеяться над глупыми шутками. Просто жить. — Он сжал его пальцы. — Я не умею говорить красиво, как Намджун. Но я знаю одно: без тебя моя жизнь была бы серой. Ты — мой цвет, Хосок. Мой единственный цвет. Хосок всхлипнул и уткнулся лицом в его плечо, совершенно не стесняясь слёз: — Я люблю тебя, придурок. Я так тебя люблю. Даже когда ты пьёшь чай и смотришь на меня как на неразумного ребёнка. — Ты и есть неразумный ребёнок, — ответил Тэхён, но его руки обняли Хосока крепче, а губы прижались к макушке. — Но мой. Il mio. Чонгук смотрел на них, и его собственные глаза подозрительно блестели. Он сидел чуть в стороне, рядом с Юнги, и их плечи соприкасались. Он взял гитару, тронул струны — неумело, он вообще не умел играть, — и тихо сказал: — Знаете, я раньше не понимал, зачем люди живут. Серьёзно. Байк, скорость, адреналин — это круто. Но это всё снаружи. А внутри была пустота. Я думал, что я — одиночка. Герой-одиночка, блять. — Он усмехнулся. — А потом я встретил вас. И особенно одного скучного засранца, который курил на этом самом ящике и сказал мне, что я — предсказуемый паттерн. Юнги фыркнул, но промолчал. — И я понял: пустота — это не отсутствие людей. Пустота — это отсутствие смысла. — Чонгук отложил гитару и посмотрел на Юнги. — Вы все дали мне смысл. Но ты… ты дал мне дом. Mein Zuhause. Мой дом. Не место — человека. Он замолчал, подбирая слова — что случалось с ним редко, — и заговорил снова, медленно, словно вырезая каждую фразу из цельного куска тишины: — Я много думал. О нас. О том, как мы встретились. О том, сколько дерьма пережили. Пули. Мафию. Разлуки. Твою ледяную стену и мой идиотский характер. И я понял одну вещь: я не хочу без тебя. Не в смысле «не могу». Могу. Я сильный, я переживу что угодно. Но я не хочу. Потому что без тебя всё теряет вкус. Скорость — просто скорость. Смех — просто звук. Жизнь — просто дни в календаре. Он протянул руку и взял ладонь Юнги. Холодные пальцы привычно дрогнули в горячей ладони. — Ты говорил когда-то, что боишься меня потерять. Что боишься, что я уйду. Но я не уйду. Я не могу уйти от того, кто стал частью меня. Я уже не знаю, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. И это не слабость. Это самое сильное, что со мной было. Он поднял глаза и посмотрел на Юнги — прямо, без ухмылки, без масок, с обнажённой уязвимостью, которую Чон Чонгук никогда никому не показывал: — Ты — мой, Мин Юнги. И я — твой. И если однажды ты снова решишь, что тебе нужно пространство, я снова дам его тебе. Но я буду ждать. И вернусь. Потому что я выбрал тебя. Ich habe dich gewählt. И я выбираю тебя каждый день. Даже когда ты бесишь. Даже когда ты молчишь. Даже когда ты называешь меня идиотом. Особенно тогда. Юнги смотрел на него. Его лицо — ледяное, бесстрастное лицо, которое он носил как щит, — дрогнуло. Он снял очки, медленно, аккуратно, и отложил их на ящик. Потом провёл ладонью по глазам, но не стал скрывать, что они мокрые. — Ты невозможен, — сказал он, и его голос был хриплым, сломанным, но живым. — Sei impossibile. Ты всегда был невозможен. С первого дня. С той минуты, как подошёл ко мне и украл сигарету. — Он помолчал, глядя на их сплетённые пальцы. — Я планировал жизнь. Я хотел контролировать всё. Я думал, что чувства — это слабость. Что любовь — это уравнение, которое можно решить. — Он слабо усмехнулся. — А ты пришёл и разрушил всё. Мои планы. Мой контроль. Мой лёд. Ты заставил меня чувствовать так сильно, что иногда мне казалось — я умру. От боли. От страха. От любви. — Он поднял глаза, и в них стояло то, что Чонгук никогда раньше не видел. Открытость. Полная. Беззащитная. — Я не могу без тебя, Чонгук. Не в том смысле, что не выживу, — выживу. Но я не хочу. Non voglio. Потому что без тебя мир становится тихим. Слишком тихим. А я больше не люблю тишину. Я люблю твой шум. Твой смех. Твой немецкий с баварским акцентом. Твой дурацкий байк и то, как ты крадёшь мои сигареты. Я люблю тебя. Всего. Даже то, что ты сам в себе не любишь. Он сжал ладонь Чонгука и заговорил тише, но каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами: — Я ошибался. Много раз. Я думал, что контроль — это сила. Но настоящая сила — это отпустить контроль и довериться. Довериться тебе. Я думал, что Рим — моя мечта. Но Рим — просто город, а мечта — это ты. Я думал, что любовь — это зависимость. Но любовь — это свобода. Быть собой. С тобой. — Он всхлипнул — сухо, коротко, без слёз, но с дрожью в голосе. — Ты когда-то спросил меня: «Когда Мин Юнги проигрывал?» Я отвечу. Мин Юнги проигрывал каждый день, когда думал, что сможет без тебя. Чонгук притянул его к себе — крепко, до хруста, зарываясь лицом в волосы, пахнущие табаком и цитрусом. Его плечи дрожали, и он не скрывал этого. — Ты не проигрывал, — прошептал он. — Du hast nie verloren. Потому что я всегда возвращался. И всегда буду возвращаться. Ты и я. Tu ed io. Навсегда. Für immer. Они сидели, обнявшись, а вокруг молчали друзья — Чимин, уткнувшийся в плечо Намджуна и уже откровенно плачущий; Намджун, держащий его за руку и тихо улыбающийся; Хосок, вытирающий слёзы и одновременно смеющийся над собой; Тэхён, молча наливающий всем ещё вина. И фонарь над ними наконец-то перестал мигать и загорелся ровным, тёплым, золотым светом. — La vita comincia adesso, — сказал Юнги, не поднимая головы с плеча Чонгука. — Жизнь начинается сейчас. — Zusammen, — добавил Чонгук, целуя его в макушку. — Вместе. — Per sempre, — закончил Юнги. — Навсегда.

***

Август. Рим. Квартира с видом на Тибр, три года спустя Они вернулись в Рим насовсем — или почти насовсем. Юнги получил место в римской клинике, Чонгук открыл небольшой бизнес по импорту мотоциклов (разумеется, с помощью отца и его связей). Квартира была та же, только теперь на балконе стояли два стула, а на подоконнике, кроме пепельницы, лежал потрёпанный томик немецкой поэзии — Чонгук начал читать Рильке, потому что «должен же я чем-то впечатлять твой итальянский мозг». В тот вечер они сидели на балконе, смотрели, как солнце садится за купола соборов, и молчали. Юнги, в своей неизменной чёрной водолазке, курил и пил эспрессо. Чонгук, в футболке с надписью «Property of Min Yoongi» (подарок Хосока), сидел рядом, положив ноги на перила. — Знаешь, — заговорил он, глядя на закат, — я тут подумал. Мы прошли через столько дерьма, что хватило бы на три жизни. И всё равно мы здесь. Вместе. В Риме. С видом на Тибр и с котом, который до сих пор меня ненавидит. — Петрарка тебя не ненавидит. Он тебя терпит. Это большая разница. — Ну да. Как и ты когда-то. Юнги фыркнул, стряхивая пепел. — Я тебя никогда не терпел. Я просто не знал, что делать с твоим присутствием. — А теперь? — Теперь знаю. — Он повернулся к Чонгуку, и в его глазах, освещённых закатом, не было льда — только тепло. — Наслаждаться. Godere. Каждой минутой. Чонгук потянулся, взял его лицо в ладони и поцеловал — медленно, без спешки, будто у них было всё время мира. И у них действительно было. — Ti amo, Professore Min, — прошептал он в его губы. — Ich liebe dich auch, — ответил Юнги. — А теперь дай мне докурить. Чонгук засмеялся, откидываясь на спинку стула, и закат догорел, уступая место римской ночи — тёплой, звёздной, бесконечной, как их будущее. Где-то в Сеуле, на заднем дворе, фонарь всё ещё горел ровно. Где-то в Пусане Хосок и Тэхён танцевали на своей кухне. Где-то в студии над танцевальным залом Чимин и Намджун читали друг другу книги. А где-то в Риме, на балконе с видом на вечность, два человека, прошедшие через лёд и пламя, через разлуку и войну, через страх и гордость, наконец-то обрели то, что искали. Не покой. Не тишину. Не контроль. Друг друга. Навсегда. Per sempre. Für immer.