Destino

Сеул. Конец ноября. Три дня спустя Йоханн Штайнмайер никогда не делал ничего наполовину. Если проблема касалась его сына, если угроза была реальной и если кто-то осмеливался играть в игры с людьми, которых Чонгук считал своими, старый немец не оставлял камня на камне. Информация о семье Ким Сокджина легла на его стол в течение суток, и картина оказалась ясной, как зимнее утро в Баварии. Отец — высокопоставленный чиновник, мать — владелица сети клиник, деньги, связи, безупречная репутация. И сын, который слишком долго считал, что может брать то, что хочет, без последствий. Психологическое заключение, которое Йоханн получил по своим каналам, говорило само за себя: обсессивно-компульсивное расстройство с элементами нарциссического, склонность к манипуляциям, несколько замятых дел о преследовании. Ничего, что нельзя было бы предъявить. И ничего, что семья Джина хотела бы видеть в прессе. Звонок немца в администрацию медицинского факультета был коротким. Звонок в Министерство образования — ещё короче. Ким Сокджин получил предложение, от которого не смог отказаться: исследовательская стажировка в Цюрихе, лучшая клиника Европы, доступ к оборудованию, рекомендации. Выезд — в течение сорока восьми часов. Никаких возражений — если он хочет, чтобы его досье не попало в руки журналистов. Джин подписал документы молча, с тем же спокойным лицом, с каким всегда смотрел на мир. Но когда за ним закрылась дверь кабинета, он впервые за долгое время почувствовал, что проиграл. Не Чонгуку. Семье. Системе, которая оказалась сильнее его. Он уезжал, но где-то в глубине его глаз всё ещё тлел холодный, расчётливый огонёк. Одержимость не лечится расстоянием. Но на какое-то время угроза отступила.

***

Декабрь. Задний двор, 18:45 Первый снег в этом году выпал рано. Он лежал на ржавых перилах, на перевёрнутом ящике, на асфальте, который ещё не остыл и плавил снежинки в серую кашу. Фонарь, всё ещё мигающий, отбрасывал рваные оранжевые пятна, и задний двор выглядел так же, как год назад, когда два человека впервые встретились здесь. Только всё было другим. Юнги пришёл первым. Сел на ящик, закурил. Пальцы не дрожали, но внутри было холоднее, чем снаружи. Он думал о том, сколько ошибок совершил за последние месяцы. Сколько раз отталкивал единственного человека, который был ему нужен. Сколько раз выбирал контроль вместо чувств. И как этот человек продолжал возвращаться. Не потому, что был слабым, — Чонгук никогда не был слабым. А потому, что любил. Любил так, как Юнги сам не умел. Шаги раздались как всегда — тяжёлые, уверенные, со скрипом кожаной куртки. Юнги не обернулся, но сердце пропустило удар. Чонгук сел рядом, достал из кармана пачку ментоловых сигарет — тех самых, которые покупал специально для Юнги, хотя сам ненавидел ментол, — и молча протянул. Их пальцы соприкоснулись. Холодные пальцы Юнги, горячие — Чонгука. Всё как в первый раз. Но не так. Молчание затянулось. Первым заговорил Чонгук — без ухмылки, без привычного сарказма. Только усталость и что-то ещё, глубоко запрятанное. — Почему ты позволил ему подойти так близко? Вопрос был не обвинительным, скорее усталым, и от этого у Юнги внутри всё сжалось. — Потому что я думал, что не заслуживаю тебя, — ответил он, глядя на тлеющий кончик сигареты. — Нет, не перебивай. Дай мне сказать. — Он глубоко затянулся и выдохнул дым в снежное небо. — Я всю жизнь строил стены. Ты их разрушил за месяц. И я испугался. Не тебя. Себя. Того, кем я становлюсь рядом с тобой. Слабым. Зависимым. Чувствующим. А Джин… он появился и сказал именно то, что я хотел услышать. Что я сильный. Что мой контроль — это дар, а не проклятие. Что мне не нужен хаос, чтобы быть живым. Чонгук слушал, не перебивая, только скулы заострились, а пальцы сжались в кулаки на коленях. — Я не знал, что он одержим. Не видел, — продолжал Юнги, и его голос стал ниже, глубже. — Я, будущий клинический психолог, который читает людей за пять минут, не заметил манипулятора у себя под носом. И знаешь почему? Потому что он давал мне иллюзию, что я всё ещё контролирую свою жизнь. А ты… ты всегда был для меня потерей контроля. Лучшей. Самой желанной. Но потерей. Он повернулся к Чонгуку и посмотрел прямо в глаза — без льда, без маски, без защиты. Впервые за всё время. — Ты сказал мне тогда: «Когда Мин Юнги проигрывал?» Я много думал об этом. И понял: я проигрывал каждый день, когда просыпался и убеждал себя, что ты мне не нужен. Что Рим важнее. Что одиночество — это свобода. Но это не свобода, Чонгук. Это трусость. А ты — самое смелое, что со мной случилось. Чонгук молчал. Снег падал на его волосы, таял на ресницах. Потом он медленно, будто пробуя слова на вкус, заговорил. — Знаешь, я никогда не был сильным, — сказал он негромко. — В Неаполе, когда я сидел в той чёртовой комнате с видом на Везувий и думал о тебе, я ревел. Как щенок. Я, Чон Чонгук, байкер, мажор, сын мафиози, ревел в подушку, потому что думал, что больше никогда тебя не увижу. Что ты найдёшь кого-то лучше. Более спокойного. Более… достойного. — Он усмехнулся криво, но глаза оставались серьёзными. — Ты всё время говоришь, что я — хаос. Что я — ураган. Но знаешь, что такое ураган на самом деле? Это энергия. Тепло, поднимающееся с океана. Без тепла нет урагана. И моё тепло — это ты, Юнги. Всегда был ты. С первой секунды, когда ты посмотрел на меня как на пустое место и сказал: «Паттерн очевиден. Следующий». Я тогда подумал: «Вот он. Единственный, кто не будет врать». И я не ошибся. Ты не врал. Ты просто боялся. Юнги выдохнул облако пара и закрыл глаза. Когда он их открыл, в них блестело что-то, чему он не позволял пролиться. — Ho paura, — прошептал он. — Мне страшно. До сих пор. Но я больше не хочу, чтобы страх управлял мной. — Он взял холодными пальцами горячую ладонь Чонгука и сжал. — Ты спрашивал меня тогда, перед отъездом к отцу, кого я выбираю. Рим или тебя. И я не ответил, потому что думал, что это взаимоисключающие вещи. Но теперь я знаю: Рим — это просто город. Камни. Улицы. Кофе. А ты — моя реальность. Моя. Реальность. La mia realtà. Если ты поедешь со мной — я поеду. Если останешься здесь — я останусь. Я выбираю не Рим и не Сеул. Я выбираю тебя, Чон Чонгук. В любой точке мира. На любых условиях. Без условий. Чонгук долго смотрел на их сплетённые пальцы. Потом взял его руку, поднёс к губам и поцеловал, чувствуя, как ледяная кожа постепенно теплеет. — Ich auch, — сказал он хрипло. — Я тоже. Всегда выбираю тебя. Даже когда ты бесишь. Даже когда ты строишь стены. Даже когда ты называешь меня «просто ребёнком». — Он слабо улыбнулся. — Между прочим, это было обидно, Скучный. Но я переживу. Я всё переживу, если ты будешь рядом. Wenn du bei mir bist. — Я буду, — ответил Юнги с той самой, редкой улыбкой, уголками губ. — Ci sarò. Обещаю. И мне жаль. За всё. За Джина. За холод. За то, что я не умею быть таким, как ты. — Не надо быть как я. — Чонгук придвинулся ближе, и их плечи соприкоснулись. — Ты — Мин Юнги. Лучший на курсе. Человек, который курит по пятнадцать сигарет в день и читает Данте в оригинале. Ты разобрал меня на молекулы в первый день. Ты заставил меня влюбиться в твой лёд. Не в кого-то другого. В тебя. Так что не смей извиняться за то, кто ты есть. Юнги посмотрел на него долгим взглядом и чуть кивнул. — Ты тоже не извиняйся, — сказал он тихо. — За свой хаос. За громкость. За «блять» через слово. Это ты. И я люблю это. Даже когда это бесит. Чонгук усмехнулся. — Ну наконец-то. Я думал, ты никогда не скажешь это вслух. — Я Мин Юнги. Я не говорю то, что очевидно. Но для тебя делаю исключение. Они замолчали — но это была другая тишина. Не та, что разделяет, а та, что обволакивает теплом. Юнги закурил новую сигарету и, глядя в снежное небо, процитировал вполголоса: — «L'amore che move il sole e l'altre stelle». Данте. Любовь, что движет солнце и светила. Чонгук хмыкнул, вытаскивая сигарету у него из пальцев. — Красиво. Но Данте не знал, что светила — это просто я на байке, который возвращается к тебе. Юнги закатил глаза, но улыбка тронула его губы. — Ты невыносим. — Ага. Ich weiß. Но ты всё равно меня любишь. — К сожалению. Они просидели на заднем дворе до темноты — два человека, которые прошли через ад, недопонимание, манипуляции и разлуку, и вышли с другой стороны. Крепче. Честнее. Настоящими.

***

Фонарь наконец-то, впервые за долгое время, перестал мигать и загорелся ровным, тёплым светом. А через две недели, в середине декабря, в почтовом ящике кафедры психологии лежало письмо из Цюриха. Ким Сокджин приступил к стажировке. К письму прилагался короткий, сухой отчёт от службы безопасности Йоханна: контактов не предпринимает, попыток связи не зафиксировано, наблюдение продолжается. Джин не сдался, но пока что он был далеко. И с каждым днём, проведённым вдали от Сеула, его влияние таяло, как забытый лёд на весеннем солнце.

***

Radici e Ali

Корни и крылья

Сеул. Декабрь, три недели спустя Зима вступила в полную силу. Снег лежал на крышах, на карнизах, на ветках голых деревьев, и кампус, обычно серый и шумный, теперь казался притихшим, укутанным в белую вату. Сессия надвигалась, студенты сидели по библиотекам, и даже задний двор опустел — только перевёрнутый ящик сиротливо торчал из сугроба, как памятник ушедшей осени. Чонгук и Юнги больше не прятались друг от друга. Они приходили на задний двор вместе — не каждый день, но часто. Сидели, курили, молчали. Иногда Чонгук воровал у Юнги сигарету, иногда Юнги закатывал глаза на его дурацкие шутки. Но между ними установилось что-то новое: не страсть, не лёд, не хаос, а тихое, спокойное понимание, которое приходит только после того, как люди прошли через самое страшное и выжили. Сегодня они сидели у окна в кофейне недалеко от кампуса. Чонгук пил американо, Юнги — эспрессо, как всегда. За окном падал снег, внутри пахло кофе и корицей, и где-то на заднем плане играла тихая джазовая мелодия. — Я получил ответ из Рима, — сказал Юнги, глядя в чашку. Чонгук замер. Его рука, державшая кружку, напряглась, но голос остался ровным: — И что? — Меня приняли. Весенний семестр. La Sapienza. Клиническая психология. Молчание. Чонгук поставил кружку на стол и медленно выдохнул, готовясь к тому, что будет дальше. Он помнил их разговор на заднем дворе, помнил обещание Юнги выбрать его. Но одно дело — слова, сказанные под снегом, и совсем другое — реальность. Чонгук знал: Рим был мечтой Юнги задолго до него. — Когда? — спросил он. — В феврале. Но… — Юнги поднял глаза, и в них не было ни колебаний, ни страха. Только покой. — Я не поеду один. — Что? — Я сказал им, что есть условие. — Он поправил очки. — Я еду только в том случае, если мой партнёр тоже получит место по обмену. Бизнес-факультет. У них есть программа. Я уже отправил запрос от твоего имени. Чонгук уставился на него, открыв рот. — Ты… что? — Я подумал: если Рим — это моя мечта, а ты — моя реальность, то единственный способ совместить их — это сделать так, чтобы реальность поехала со мной. — Юнги чуть склонил голову к плечу. — В конце концов, кто-то же должен следить, чтобы ты не гонял на байке по римским серпантинам и не бесил итальянских профессоров. — Ты серьёзно? — Чонгук всё ещё не мог поверить, но его губы уже расплывались в улыбке. — Я всегда серьёзен, — ответил Юнги, и только лёгкий румянец на скулах выдавал его волнение. — Sono sempre serio. Ты должен это знать. Чонгук вскочил, обошёл стол и, не обращая внимания на других посетителей, схватил Юнги в охапку и поцеловал — крепко, жадно, с тем самым напором, от которого у Юнги всегда подгибались колени. — Ты, блять, невыносим, — выдохнул он, отрываясь. — Du bist unmöglich. Но я люблю тебя. Рим? Да хоть на Луну. Zusammen. Вместе. — Вместе, — подтвердил Юнги, поправляя сбившиеся очки. — Insieme.

***

Квартира Тэхёна и Хосока, вечер того же дня Они собрались вшестером — впервые за долгое время. Чимин принёс шампанское, Намджун — книгу об итальянской философии эпохи Возрождения, которую тут же начал зачитывать вслух, пока Тэхён не забрал её у него со словами: «Джун, мы празднуем, а не готовимся к экзамену». Хосок, узнав новость, расплакался — не сильно, но достаточно, чтобы Чимин обнял его и тоже заплакал. Тэхён молча налил всем чаю. — Вы правда уезжаете? — спросил Хосок, вытирая глаза. — Оба? — Оба, — подтвердил Чонгук, обнимая Юнги за плечи. — На полгода. Может, больше. — А как же мы? — спросил Чимин тихо. Юнги отставил чашку и посмотрел на них — на всех четверых, которые за последний год стали ему семьёй, — долгим, тёплым взглядом. — Вы остаётесь здесь, — сказал он. — Но мы вернёмся. Мы всегда возвращаемся. Torniamo sempre. Это не прощание. Это просто… расширение горизонтов. — Это называется «семестр по обмену», — фыркнул Тэхён. — А не «расширение горизонтов». Звучит так, будто вы на Марс летите. — Мы летим в Рим, — поправил Чонгук. — Это почти Марс, только с пастой. Все рассмеялись. Напряжение, висевшее в воздухе последние недели, наконец-то рассеялось. Они просидели до поздней ночи — говорили о будущем, вспоминали прошлое, строили планы. Хосок обещал приехать в гости весной. Чимин — слать фотографии всего, что будет происходить в кампусе. Намджун — писать длинные письма о философии. Тэхён просто сказал: «Берегите друг друга». И это было самое важное.

***

Январь. Аэропорт Инчхон Зал вылета гудел. Рейс до Рима, с пересадкой в Стамбуле, отправлялся через час. Чонгук стоял у окна, глядя на взлётную полосу, и в его руке была зажата пачка ментоловых сигарет — тех, что он купил в дьюти-фри. Юнги стоял рядом с двумя чашками кофе, протянул одну Чонгуку. — Ты нервничаешь? — спросил он. — Нет. — Пауза. — Да. Немного. — Чонгук повернулся. — Это странно. Я улетал из Сеула дважды, и оба раза это было дерьмово. А сейчас… сейчас я лечу туда, куда хочу, с тем, с кем хочу. Это непривычно. — Привыкай, — Юнги отпил кофе. — Теперь твоя реальность — это я. И итальянские профессора, которых ты будешь бесить. — А ты будешь сидеть на балконе и делать вид, что я тебя бешу. — Esattamente. Именно. Они улыбнулись. Объявили посадку. Чонгук подхватил рюкзак, второй рукой взял Юнги за ладонь. — Готов, Скучный? — Готов. Pronto. — Юнги сжал его руку в ответ. — Andiamo a casa. Поехали домой. — Дом — это где ты, — тихо сказал Чонгук, и они пошли к гейту.

***

Рим. Квартира с видом на Тибр, февраль Квартира была маленькая, но светлая. Окна выходили на реку, и по утрам солнце заливало комнату золотом. На подоконнике стояла пепельница, на столе — две чашки эспрессо, на книжной полке — Петрарка и учебник по макроэкономике. На спинке стула висела кожаная куртка. Юнги стоял на балконе, курил и смотрел на Тибр. Чонгук вышел к нему, обнял сзади, уткнулся подбородком в плечо. — Ну что, профессор Мин, — прошептал он на ухо, — стоило оно того? Рим? Италия? — Стоило, — Юнги стряхнул пепел и чуть улыбнулся. — Хотя ты до сих пор не выучил итальянский. — Я выучил главное. Ti amo. Sei il mio destino. Non ti lascerò mai. — Акцент всё ещё ужасный, — Юнги повернулся и поцеловал его — медленно, нежно, с привкусом кофе и утренней прохлады. — Но я оценил. — Я стараюсь. Ich gebe mein Bestes. — Я знаю. — Юнги надел очки. — Поэтому я тебя и люблю. — Из-за стараний? — Из-за всего. — Он коснулся ладонью его щеки и посмотрел в глаза. — Ты — мой хаос, Штайнмайер. И я больше никогда не захочу порядка. Чонгук прижал его к себе и улыбнулся — не нагло, не дерзко, а так, как улыбаются люди, которые наконец-то нашли своё место. Свой дом. Свою любовь.

***

Полгода спустя Лето в Риме было жарким, липким, пропитанным запахом кипарисов и бензина — потому что Чонгук, разумеется, купил байк. Подержанный Ducati, который рычал на узких улочках Трастевере и пугал туристов. Юнги к этому привык. Более того — он иногда сам садился сзади, обхватывал Чонгука за талию и закрывал глаза, доверяя ему скорость, ветер, повороты. Это было лучшее, что он мог дать, и Чонгук знал цену этому доверию. Они вернулись в Сеул в конце августа. Не навсегда, но надолго. Впереди был последний курс, дипломы, планы. Но теперь эти планы были общими. Рим остался с ними — в воспоминаниях, в фотографиях на телефоне, в итальянских фразах, которые Чонгук всё ещё произносил с чудовищным акцентом. И в том, как Юнги иногда, глядя на закат над Ханганом, говорил: — Torneremo. Мы вернёмся. — Zusammen, — добавлял Чонгук. — Вместе. И они возвращались. Всегда возвращались. Потому что дом — это не город. Дом — это человек.