Сорняк

Гуляя по лесу, Костя порой останавливался, чтобы сделать запись звука на телефон. То дятел по дереву затарабанит, то кукушка запоет, то затрещат сухие ветки под подошвой — все может сгодиться для того, чтобы создать нечто удивительное и неповторимое. Музыка — она везде, она отовсюду — нужно лишь уметь ее расслышать. Так считал Костя. Другие же обычно крутят пальцем у виска, глядя на него. Было бы неправдой, если бы Костя сказал, что его это не волнует. Но пальцы у висков — это меньшее из его переживаний. Хищные взгляды, злобные смешки, противные касания — это намного ужаснее. Но самое страшное в людях — их воображение. Потому что именно из-за него все то ужасное такое… ужасное. Стоит кому-то что-то про тебя рассказать, и слухи по деревне разойдутся моментально. В итоге каждый начнет представлять. Все детали, подробности, додумывая их и придумывая новые. И все — ты уже не просто человек, ты — открытая живая мишень, которая в любой момент может превратить тебя в изгоя. Взгляды сразу становятся острее, смешки становятся язвительнее, а касания — больнее. Все это Костя тоже уже давно понял и прочувствовал на собственной шкуре. На той самой шкуре, от которой, была бы возможность, он бы избавился. Он даже однажды пытался, но чуть не ушел на свет иной. Косте всегда хотелось вырваться из этой безнадежной деревни, да только некуда. Из родных у него — мать и старшая сестра. И они обе — здесь. Точнее, мать постоянно дома — пьет, а сестра дома периодически, а пьет ли до сих пор… Костя не уверен. Не хочет знать. Про это знать ему страшно — страшно разочароваться. Видит он их редко. Летом он вообще не особо дома бывает. Ему уже давно кажется, что хорошо там, где далеко от родных стен, забора, недостроенной бани и разваленной пустой будки без собаки. И от соседей — от всей сраной улицы. От такой же сраной школы, где он остался на второй год в этот раз. Теперь в шестнадцать он снова пойдет в девятый, где ему исполнится уже семнадцать. Костя тупым не был, но вот невезучим он себя считал, хотя в везение и не верил. Он вообще ни во что не верил — бабушка в детстве пыталась заставлять его молиться: перед едой, на ночь, перед уходом и еще когда-либо, но Костя лишь в ответ закатывал глаза. Бабушка никогда не ругалась, лишь разочарованно качала головой, отчего Косте сразу почему-то становилось стыдно. Если бы бабушка сейчас была жива и знала, каким Костя теперь стал, то наверняка бы сказала, что это потому, что он не молился. Мать с сестрой тоже никогда не молились, они в принципе нарушали все, что в бабушкиной вере было запрещено. Насчет сестры Костя не уверен, встала она на путь истинный или нет. Однако мать точно не встала — Костя уже и не помнит, когда она была трезвой, не помнит, когда она не курила хотя бы час, и не помнит, когда бы та хотя бы неделю не ложилась в кровать со своими собутыльниками. От этих размышлений тело Кости непроизвольно вздрогнуло, и он решил, что хватит погружаться в свои мысли, поэтому двинулся дальше в поисках интересных звуков. Он всегда старался бродить там, куда обычно никто не совал свой нос. Костя не любил бывать среди людей, но и одиночество он тоже не любил. Однако золотой середины найти не мог, поэтому выбирал наиболее безопасный путь. По крайней мере, в лесу, в дальних поросших полях и у реки, находящейся ближе к соседней деревне, чем к его, Костя чувствовал себя максимально комфортно и не так отчужденно — здесь водилось много живности. Конечно, иногда в голову приходили тревожные мысли о том, что он мог встретить и кого-то опасного — медведя, волка или змею, но пока что никого не встречал. Самые опасные животные оставались в деревне. Те самые, которые считали его чуть ли не тараканом, которого нужно изжить, либо добить всем, что попадется под руку. В прошлый раз это была четверть бревна, которое один из этих животных выудил из дровницы. Спина у Кости болела до сих пор. Сегодня было безоблачно, и закатный теплый свет продирался сквозь ветви. Подняв голову, Костя зачесал мешающиеся волосы за уши и сделал козырек из ладони. На дереве гнездились дрозды, и их голодные птенцы чирикали на весь лес, создавая звонкое эхо. Костя достал телефон и, затаив дыхание, включил запись звука. Телефон был старым и достался от сестры, поэтому часто барахлил, но приложение, где можно монтировать музыку, он тянул. Костя еще не знал, как эти звуки лучше вплести в будущую мелодию, этим он решил заняться чуть позже. Нажав на стоп, он поднес телефон к уху и включил воспроизведение, после чего коротко улыбнулся. Сегодня он записал четкое стрекотание кузнечика, продолжительное жужжание шмеля и вот птенцов. Удачный день на улов. Костя посмотрел на наручные часы, доставшиеся ему от отца, пропавшего, еще когда Косте не исполнилось и десяти, и они показали, что время близится к девяти. Чтобы неспешно добраться обратно до дома, потребуется около часа — тропинок протоптанных мало, поэтому иногда приходится идти обходными путями. Всю дорогу Костя включал записанные им звуки и придумывал, что можно с ними сделать. Для этого он вспоминал не ту музыку, которую включают у него дома или у соседей во время пьянок и тусовок, а песнопения в доме молитвы, куда его в детстве периодически брала с собой бабушка. Такие же верующие, как и она, называли его не церковью, да и на церковь этот дом похож не был, но почему — Костя тогда не спрашивал. Красивые женские и мужские голоса что-то пели про Господа Бога и про Иисуса Христа, но тогда Костя толком не мог разобрать слова — поэтому он больше воспринимал это как мелодию. Порой по нему даже пробегали мурашки, и он чувствовал, как приподнимаются тонкие волоски на коже. Вот и сейчас, пока он прослушивал записанное и представлял, в какую мелодию это вплетется, он почувствовал мурашки. Поежившись, он убрал телефон обратно в карман спортивок и застегнул легкую ветровку, подняв повыше ворот. Тем более, чем ближе Костя к своей деревне, тем сильнее хотелось во что-то укутаться. Он вспоминал книгу Герберта Уэллса «Человек-невидимка» и мечтал стать таким же гениальным ученым, который смог изобрести способ скрыться от чужих глаз. И пусть книга преподносила в итоге эту способность как некие страдания и проклятие, Косте казалось, что по сравнению с тем, когда тебя везде и всюду замечают и не дают проходу, эта способность звучит для него как свобода. Постепенно небо заполонили облака, и сумерки начали опускаться все быстрее и темнее, отдавая мрачной синевой. Вдалеке уже были видны огоньки окон, а в воздухе запахло кострами. Музыка из домов с каждым шагом Кости звучала все громче и громче, и он все чаще и чаще бормотал себе под нос словно заклинание, что все будет хорошо и у него все получится. И пусть в магию он тоже не верил, но хоть как-то успокаивать себя нужно было, а других способов он не знал. Когда он вышел на дорогу, усыпанную гравием, старался идти тише. Казалось, если он случайно шаркнет подошвой кроссовок, вся деревня, все ее жители тут же бросят все свои дела и обратят на него внимание. А внимание он ненавидел. По обе стороны от дороги стали появляться дома, из труб некоторых выходил дым, будто горят крыши и пора вызывать пожарных. Но Костя бы их не вызвал. Иногда ему приходили в голову не то чтобы видения, но как назвать эти всплывающие словно фильм картины он не мог, и он видел то, чего на самом деле нет. Например, как горят крыши и вместе с ними кричащие от боли люди. Воображение было развито у него отлично, как и у всех в этой несчастной деревне, да только собственное играло злую шутку с ним же. А может, и не злую, а просто таким образом показывало его правдивые страхи и порой желания. И в том, и в другом Костя часто не мог разобраться — будто сам для себя закрытая книга. А может, воображения остальных людей тоже показывало их страхи и желания, и поэтому их действия были настолько ужасными? Пока Костя проходил мимо домов, косился по сторонам, чтобы не дай Бог пропустить опасность. И вот на пятом с правой стороны доме Костю начало потрясывать, хотя сейчас явной опасности не было. Сердце будто что-то опалило, что-то, что не должно существовать, но однажды оно образовалось. Костя часто не мог контролировать свое тело, отчего ему всегда было стыдно в такие моменты. Оно будто жило своей жизнью, не удосуживаясь договариваться с самим Костей о том, как себя вести. Однако всего лишь осознание того, что это тот самый дом, заставило тело дрожать. Пройти чертов пятый дом и свернуть налево… Просто пройти поскорее мимо… Еще выше задрав ворот, Костя поглубже сунул сжатые кулаки в карманы и ускорил шаг, глядя себе под ноги. Там, за забором, где раньше были слышны громкие пьяные голоса, находился его персональный Ад. Только когда Костя свернул за угол, он смог выдохнуть — почти беззвучно, чтобы никто не услышал. Но к нему тут же поскуливая подбежала соседская собака, у которой не было имени. Ее никак не звали, ее просто подкармливал старый дед, у которого, кажется, будто тоже не было имени. Дед был слеп на один глаз, а вторым всегда провожал Костю, выглядывая из мутного окна своего покосившегося от старости дома, на котором отсутствовала табличка с названием улицы. Погладив собаку, Костя дал ей облизать свою ладонь и двинулся дальше, чтобы никто кроме этих безымянных призраков его не заметил. Костя и правда считал их призраками и завидовал им, ведь до них нет никому никакого дела — даже самому Косте. Призрачный дом остался позади, а дальше — еще два Ада. Проходя мимо очередного ненавистного дома, где слышался знакомый звонкий смех, Костя отвернулся в другую сторону, чтобы не встретиться — не встретиться со взглядом того, кто оставил невидимый шрам вдобавок к вполне себе реальным. Остался последний рывок — и Костя подойдет к третьему Аду. Рассказывая про вероучение, Бабушка почему-то опустила момент про их количество, словно он только один — и других не существует. Но Костя знал — знал, что это неправда. И в последний Ад он периодически возвращался, ведь этим Адом был его собственный дом. Стоя у порога, Костя не мог решиться зайти. Он слышал голос матери, которая еле-еле выговаривала слова, и кто-то так же еле-еле отвечал ей. Сегодня их либо двое, либо остальные уже отрубились. Костя лишь надеялся, чтобы не на его кровати. Он старался запирать свою комнату на ключ, но мамины собутыльники порой ломали дверь вместе с хлипким замком, вваливаясь внутрь и устраивая там бедлам. Костя бы их выгонял, да только сил не хватало — особенно сейчас. Либо собутыльники будут замертво лежать, не сдвинуть их и на миллиметр, либо они будут агрессивными и размажут по стене. Самое дурацкое — что мать даже не шелохнется. Закрыв на пару секунд глаза, Костя втянул носом чистый воздух перед тем, как нырнуть в вонючее болото. Затем открыл дверь и сделал неуверенный шаг за порог. Теперь в нос ударила вонь перегара, табака и еще чего-то кислого, плюс витал запах пота. Приход Кости не оказался не замеченным — на кухне на пару секунд смолкли голоса, а потом мать сказала: — О, явился. — Костя посмотрел на нее: она сидела за маленьким столом на кухне, а напротив нее сидел мужик: то ли Толя, то ли Боря, не запомнить всех «гостей» уже. Вокруг как обычно был беспорядок: стаканы, рюмки, блевотная закуска и… и бутылки, увидев которые Костя сразу же перевел взгляд на фигурку черного креста, висевшую рядом на стене. — Где опять шлялся? — спросила мать, словно ей и правда интересно. Костя молчал. Не потому что боялся, просто не хотел отвечать. Он мечтал, чтобы мать стала немой и больше никогда не издавала ни звука. Тишина ей к лицу. — Эй, ты. Не слышал вопроса? — подал пьяный голос мужик, и Костя покосился на него. Интонация выдавала все его недовольство, будто Костя и его сын. Мужик был в замызганных шортах и такой же замызганной майке без рукавов. Вместе с матерью, сидевшей в старом халате, который годился только в тряпки, они оба походили на бомжей. — Никакого уважения к старшим, — пробубнила мать и выпила залпом рюмку чего-то — водки, наверное. Мужик вдруг поднялся со скрипучего стула, и Костя весь напрягся, уже готовый защищаться или бежать — еще не определился. Пока тот, пошатываясь, приближался, взгляд Кости все поднимался и поднимался, так как с каждым шагом мужик все возвышался и возвышался. Костя не был маленького роста, но и не вырос еще до того уровня, чтобы смотреть этому мужику в глаза прямо. Что его неимоверно бесило. — Слышь, пацан, — мужик оказался совсем рядом, и Костя полностью повернулся к нему, не желая показывать страх, из-за которого сердце уже застучало как бешеное. Мужик был худой, припухлый в лице и с желтушной кожей. — Ты че, свой поганый язык проглотил? — сощурился он, будто пытался сосредоточиться на Костиных глазах. — Я те его щас вытащу и вырву, раз он тебе не нужен. Костя даже не дернулся. — Только прикоснись ко мне, и я тебе откушу пальцы, — сказал он, когда мужик потянул к нему свою руку и в итоге остановился. — Слышала? — он усмехнулся и глянул на мать через плечо. Костя знал, что мать ничего с этим не сделает, а будет продолжать сидеть за столом, словно ничего такого не происходит. — Его некому учить уму-разуму, — промямлила она, а потом громче произнесла: — Тяжелой отцовской руки не хватает. Костя вспомнил отца. Тот часто улыбался, играл с Костей и сестрой в футбол, а еще катал их на тракторе. — Отец никогда на меня руку не поднимал, — Костя приподнял подбородок, чтобы не смотреть на мужика как провинившийся пес. — А зря, — тот наклонился ближе и стал вкрадчиво говорить, периодически заплетаясь в словах: — В итоге вырос позорище всей семьи. И все прешься в этот дом и прешься. — Это мой дом, — процедил Костя и громко спросил: — А вот кто ты такой? — Тут ничего твоего нет, — бросила мать. — Так что веди себя хорошо, пока тебя мать не выгнала, — мужик уперся рукой в стену за Костей, потому что слегка повело. Костя взглянул на чужое предплечье, которое теперь находилось слева от него. Оно было все набито тюремными наколками, от вида которых стало подташнивать. — Она добрая, а я нет. Ненавижу и терпеть не могу таких, как ты! — последнее он почти выплюнул. — Ну и проваливай! — Костя отпихнул его, тот чуть не грохнулся, но, устояв, замахнулся и влепил Косте пощечину, которая отозвалась звоном в ушах. Щека теперь горела, он приложил к ней прохладную ладонь и, когда мужик уже схватил его за ворот, Костя решил исполнить то, о чем предупреждал. Он вцепился в руку мужика, которая сжимала в кулак ветровку, после резко и со всей силой укусил того за большой палец так, что тот заорал благим матом. — Сука! — мужик оттолкнул от себя Костю, сделав пару шагов назад, и Костя врезался спиной в стену, с которой тут же упала фигурка креста. На большом пальце мужика остались следы зубов и стала проступать кровь. — Ах ты, сраный педик, ну-ка иди сюда! — он уже дернулся в сторону Кости, но тот, мельком глянув на мать, которая прикрыла рот ладонью от происходящего, увильнул из потенциального захвата и ринулся из дома на улицу. «Сраный педик», — кричало эхо в голове раз за разом, пока Костя бежал. Он несся как ужаленный мимо всех соседских домов, мимо всех Адов, совершенно сейчас не заботясь о том, увидят его или нет. Даже если увидят — не догонят, потому что Костя бегал очень быстро, быстрее всех в классе, а сейчас — тем более. Он знал, куда направлялся. На окраину по другую сторону деревни. Чем дальше от своей улицы, тем безопаснее казался путь. Словно опасность распределялась по деревне от одного ее конца до другого по убывающей. Он снова представлял, как горит вся деревня, как языки пламени пытаются достать до него и тоже сжечь. Из-за таких картин в голове Костя начал бежать еще быстрее, будто от скорости зависела его жизнь. Хотя он уже и не понимал, зачем живет и какой от него толк. Возможно, все, что от него зависело, он уже выполнил — выполнил свое предназначение. Еще тогда, полгода назад. Добежав до последнего жилого дома, Костя обогнул его и упал, споткнувшись о корень огромного дуба, который словно разделял мир живых от мира мертвых. Там, за ним, находились только заброшенные и разрушенные ветхие здания. Сев на земле, Костя отряхнул колени и поднялся. Пнул дурацкий корень — и после еще несколько раз попинал. Одышка сушила горло, и даже слюной смочить его не выходило. Но Костя знал, что недалеко от дуба есть старая водоколонка, и двинулся туда — тем более, ему по пути. На небе облака скрывали луну, она лишь изредка проглядывалась среди них, поэтому дорога была очень темной, но Костя помнил ее уже наизусть. Он часто приходил сюда, но в последнее время совсем зачастил. Причиной всегда были пьянки и неадекватное поведение как матери, так и ее собутыльников. Такое происходило не всегда — точнее, пьянки — да, а поведение — нет. В основном Костю либо не замечали, либо просто провожали взглядами. Но когда пьяные тела валялись на его кровати, либо как сегодня угрожали и пытались побить, Костя сбегал в старый заброшенный сарай — и только, когда уже темно, чтобы никто не проследил. Можно сказать, это было его тайным логовом. Добравшись до водоколонки, Костя начал нажимать на тугой и скрипучий рычаг до тех пор, пока из трубы с брызгами не полилась вода. Он подставил сначала ладони, немного отпив из них, а затем подставил под струю и голову. Почти ледяная, вода словно заставила разум встряхнуться и успокоиться, а сердце сначала вздрогнуло, но затем наоборот притормозило с ударами, словно подморозилось. Костя выпрямился и потряс головой как собака, после зачесав волосы назад. Они были прямыми, гладкими и непослушными, поэтому снова спали на лицо. Уже полгода Костя вообще их не стрижет. Не знает, почему. Что-то останавливает, как и останавливает смотреть на себя в зеркало. Тогда, когда Костя в порыве эмоций решил избавиться от собственной шкуры, он разбил то огромное, что стояло дома. Мать ругалась, говорила, что оно было ей дорого, а Костя, стоя весь в крови, осознал, что это даже хорошо — и от этих мыслей ему стало еще хуже, хотя, казалось, хуже уже было некуда. Сейчас мать о том зеркале уже и не вспоминает. Наверное, оно было не то чтобы дорого ей, скорее, она считала, что его можно было дорого продать. Итак уже большинство вещей из дома куда-то втюхала, лишь бы поиметь лишнюю копейку. Порой Косте кажется, что она бы и его могла продать. Но о том, что он ей дорог, он еще никогда не слышал. Видимо, к счастью. Проходя мимо заброшенных домов, Костя вглядывался в пустые глазницы окон. Они были настолько темными, будто втягивали в себя весь свет. Рядом с ногой вдруг пробежала крыса, и Костя отпрыгнул в сторону. Осталось пройти еще немного, и он наконец сможет расслабиться — ненадолго, но все же. Из-за холодной воды и поднявшегося ветра Костя ежился, мечтая о горячем чае. Чтобы прям кипяток, который ошпаривает язык. «Поганый язык», — произнес в голове голос того пьяного мужика. Костя вдруг вспомнил, как укусил его, отчего тут же сплюнул в траву, после вытирая губы рукавом. Надо было тщательнее мыть лицо и рот прополоскать. Дойдя до обветшалого забора в самом конце Богом забытой улицы, Костя прошел сквозь дыру, которую сам же когда-то и выбил ногой, и направился к небольшому деревянному строению — тому самому логову. Отворив скрипучую дверь, захлопнул за собой на засов. И протяжно выдохнул. Достав телефон, он посмотрел на засветившийся экран, который показал, что осталось пять процентов заряда. Вот зачем Костя и возвращался всегда домой — чтобы зарядить телефон, иначе без него он бы вообще сошел с ума. Он включил фонарик и подошел к одной из уцелевших полок. Под ней стояла гитара его отца и поломанный велик. А сверху находились пара оставшихся канистр с дизелем, используемым ранее для трактора, наверное; несколько книжек, которые Костя сам же сюда и притащил; плед, который он тоже спер из дома; и несколько фигурок машин — подарки отца. Так себе сокровища, конечно. Взяв плед, Костя кинул его на порядком просевший стог сена и сам же туда и упал, укутываясь, словно в кокон. Если бы он был бабочкой, то, проснувшись, возможно, смог бы расправить красивые крылья и улететь отсюда. Он читал, что бабочки живут недолго. Зато свободно. Включив на последние проценты заряда одну из мелодий, которую он сочинил и смонтировал на прошлой неделе, Костя начал погружаться в сон под гитарный перебор, который переплетался со звуком дождя, а воющий сквозь щели сарая ветер словно подпевал несуществующей песне… Ночь длилась недолго. С первыми лучами солнца Косте пора было вставать, чтобы добраться до дома, пока многие еще спят. Тем более, на всякий случай по утрам он делает крюк, и надо бы поторопиться. Аккуратно сворачивая плед, он очищал ткань от прилипших кусочков сена, затем положил плед обратно на место рядом с книгами. Посмотрев сквозь щели в двери на улицу, проверил, нет ли кого рядом, и, удостоверившись, что нет, вышел наружу. Сильный ветер сменился на легкий ветерок, воздух посвежел, а трава блестела каплями росы. Пока Костя шагал до поломанного забора, его кроссовки покрывались влажными пятнами. На этот раз Костя пошел не через забытую всеми улицу, а свернул к перелеску неподалеку, за деревьями которого он и собирался проскочить до другого конца деревни. Высокая трава и крапива доставали почти до груди, и если бы Костя был голым, то нижняя часть тела уже бы горела и обсыпалась воспаленными пузырями. Натянув на руки рукава, чтобы те закрывали их полностью, Костя поглаживал верхушки колосков райграса, которыми в детстве он с другими детьми играл в игру «петух или курица». Мимо пролетали маленькие птички и стрекозы, отчего теперь Костя вспомнил старый мультик про какую-то принцессу, которую вечно окружали звери. Он усмехнулся и, остановившись у того самого перелеска, подставил лицо солнцу. Утром оно всегда грело приятно, а не знойно. В голове всплыли какие-то воспоминания — о чем-то теплом, касающемся его щек и лба. От этих прикосновений становилось так спокойно — даже умиротворенно. Он вспоминал это каждый раз, когда мог вот так с утра погреться в солнечных лучах. Только вот вспомнить, кто это был или что, никогда не получалось. И был ли вообще… Вздохнув, он опустил голову и двинулся дальше, вступая в тень деревьев. От легкого ветра листья шелестели, словно камушки у речки, только более нежно. Костя хотел записать этот звук, но, достав телефон, осознал, что тот сел еще ночью. Придется теперь ловить момент, когда он снова услышит именно такое звучание. Напевая мычанием мелодию, которую слушал перед сном, Костя почти добрался до конца перелеска. Оставалось лишь несколько метров, чтобы свернуть в сторону нужной улицы деревни, как вдруг он почувствовал что-то. Если бы он ничего не пел, обостренный слух наверняка предупредил бы его об опасности заранее, но Костя нарушил свое правило тишины и теперь понимал, что он здесь — не один. Он резко остановился и замер, словно заяц, чувствующий хищника. Но это ему не помогло — было поздно. В голову прилетело нечто тяжелое и врезалось прямо в висок, отчего Костя, зажмурившись, упал на колени. Вспышка боли пронзила будто острым шилом. Он бесполезно схватился за место удара и услышал приближающийся смех. Костя узнал его — трудно было не узнать смех прихвостней того, взгляд которого он так боится встретить. Но среди них его не было — это он тоже знал. — Смотри-ка, уже на коленях перед нами стоит, — усмехнулся Белка, и Костя зло посмотрел на него. Белка — это прозвище придурка, который любит напиваться до беспамятства и творить какую-то дичь. То ли из-за этого прозвище, то ли из-за того, что он рыжий. То ли из-за того, что он постоянно грызет семечки. — Даже заставлять не пришлось, — надменно произнес Коля. Коля — это уже придурок немного иного разряда. Он вечно ходит с ухмылкой, а смотрит так зловеще, будто сейчас сотрет тебя в порошок. Но на деле чаще стоит в стороне, прилизывая свои темные волосы. Будто боится их растормошить. — Его и не надо заставлять, да? — Белка наклонился к Косте и, схватив за волосы, дернул на себя, после довольно сказал: — Эта шлюха подзаборная и сама рада. Костя оцепенел от этих слов и словно куда-то провалился — в глубокую яму, наполненную лавой. Он не хотел сгорать — не хотел снова это делать. Ему казалось, что уже гореть нечему. Тело вмиг покрылось потом из-за удушающего жара, обнявшего со всех сторон. — Шлюха его сестра. Чего молчишь? — вопрос, заданный Колей, вырвал Костю из оцепенения, возвращая в реальность. — Ты все время молчишь, — раздраженно рявкнул Коля. На что Белка хохотнул и покачал головой: — Не-е-е, не все время. — А затем, отпустив Костины волосы, крикнул: — Смотри! Костя не успел среагировать на пинок, прилетевший ему прямо в челюсть. — А-ах… — вырвалось из него, и он отшатнулся, падая на бок. Казалось, что у него между собой сдвинулись зубы, но точно он понять не мог — вся боль перемешалась, во рту вкус крови, а перед глазами замелькали темные пятна. — Букву «а» мы из него уже выбили, — снова хохотнул Белка. Костя на них уже не смотрел — его взгляд еле фокусировался. — Надо бы пройтись по всему алфавиту, — голос Коли опустился вместе с ним, севшим перед Костей на корточки. Запах дешевых сигарет долетал вместе со словами. Столько времени прошло, а Костя так и не понял, что ему делать, когда они к нему цепляются. В одного с ними справиться в драке просто нереально. Бежать не всегда выходит, например, как сейчас — хоть бы Костю не стошнило, какой тут бегать. Остается просто ждать — ждать, когда они наиграются, и им станет скучно. А потом снова собирать себя по крупицам. — Какого хрена! — вдруг вклинился чужой голос — совершенно незнакомый, и Костя, повернув голову в его сторону, попытался разглядеть, кто там. Этот кто-то приближался — и очень-очень быстро. Так быстро, что парни, видимо, не ожидали. Не ожидали, что будет сейчас происходить. — Это еще кто… — лишь успел удивиться Белка перед тем, как в него врезался неизвестный, и они оба упали прямо перед Костей. Он отполз в сторону, вглядываясь в то, как неизвестный двумя ударами вырубил Белку, затем дернул за ногу стоявшего рядом в шоке Колю. Тот тоже свалился на землю и был вырублен еще одним ударом. Сказать, что Костя был ошарашен, ничего не сказать. Он уже снова подумал, что это лишь его воображение, которое показывало скрытые желания. Однако это запыхавшееся воображение поднялось, повернулось к Косте и, подойдя, протянуло ему руку. — Ты в порядке? — спросил вполне себе настоящий парень. Все еще сидя на земле, Костя наконец смог сфокусировать взгляд: короткие темные волосы, легкая улыбка и черные, как глазницы заброшенных домов, радужки глаз.