Сорняк

Порой Глеб чувствовал себя теннисным мячиком. Его часто кидало из стороны в сторону. И в плане настроения, и в плане жизни в целом. И одно всегда следовало из другого. Как так вышло, что Глебу было сложно контролировать свои эмоции, никто не знал, включая самого Глеба. Когда он был совсем маленьким, он, как и многие дети, не особо понимал, что чувствуют и имеют в виду другие. Когда он был уже не совсем маленьким, все еще продолжал не понимать, хотя остальные уже начинали догадываться. И вот когда Глебу исполнилось семнадцать, он все еще толком не понимает, но усердно старается понять. Психолог, к которому его направили родители, вечно говорил что-то Глебу про эмпатию. Его бесил этот психолог, но если бы он к нему не пошел, то Глеба могли бы поставить на учет. Конечно, Глеб не всегда тупил в плане чувств — в конце концов, животных в детстве он не мучил, и маньяком становиться в его планах не было. Просто… были некие проблемы. И самая большая из них — это его не контролируемые вспышки гнева. Ему всегда что-то, блин, казалось. Казалось, что кто-то не так посмотрел, не то сказал, не то сделал — а в итоге многое из этого было неправдой. По крайней мере, ему так говорили, вдалбливали в мозг, твердили и твердили. На что Глеб раздражался еще больше. Однако, что бы ни происходило, в какую бы переделку он ни попадал, родители всегда оставались на его стороне. Кроме последнего раза. Но когда все случилось, он для себя четко определил — здесь был прав он, и тот, кому досталось, получил по заслугам. Но доказывать было бы бесполезно, ему никто бы не поверил, потому что всей ситуации рассказать он не мог. Глеб бы рад забыть причину в принципе. Но она теперь будто висела где-то на уровне черепушки и периодически напоминала о себе, отчего Глеб, не зная, как с ней бороться, иногда психовал будто без повода — так это, наверное, выглядело со стороны, но повод был. Обычно летом родители отправляли его в деревню Заречье — к тете Вере. Этим летом они делать этого не хотели — боялись надолго упускать из виду и того, что не будет рядом психолога. Глеб уже приуныл: проводить лето в городе, еще и с психологом — это меньшее, чего он желал. Точнее, он был в ужасе. Вдобавок ко всему все напоминало о том самом случае. Однако психолог вдруг уговорил родителей отпустить Глеба, и Глеб сначала даже подумал, что не такая уж и козлина — психолог этот. Но когда родители озвучили условия, при которых они разрешают уехать… Глеб матерился еще неделю, а потом и вторую неделю, будучи уже в деревне. «И все же козлина». Но ради того, чтобы хотя бы не видеть его рожу как минимум два месяца, а то и больше, можно и потерпеть, подумал Глеб. — И че, тебе теперь надо вот это в рот засовывать? — Светка — двоюродная сестра Глеба — покрутила в руке пробку от шампанского, скептически глядя на нее. А потом, как-то злорадно улыбнувшись, другой рукой схватила со стола лежащий банан: — А может, вот это? — сняв кожурку, просунула его в рот, упирая в щеку. «Извращенка». — Не смешно, — рявкнул Глеб и, потянувшись через стол, выхватил свою пробку: — Отдай сюда. Глеб такое не любил — все вот эти шуточки пошлые. Особенно — в свою сторону, еще и с таким подтекстом — его это вообще выводило из себя. — Да ладно, ладно, не кипишуй, — усмехнулась Светка и, откусив кусок банана, жуя, спросила: — А какие там скороговорки задали? Они сидели на веранде ее дома. Точнее, дома тети Веры, матери ее. Светка была в почти прозрачной майке, максимально коротких шортах и с лохматым пучком выжженных волос на голове. Она расположилась на пластмассовом стуле, поджав под себя ноги. Глеб устроился напротив на табуретке, и ему было очень жарко. На сестру падала тень, а на Глеба — солнечный луч, отчего на лбу уже выступила испарина. — Да бред всякий, огромный список, — вздохнул Глеб и пододвинул к ней мятый листок формата «А4» с кучей скороговорок: — Вот. Светка взяла и, продолжая поглощать банан, начала бегать глазами по строчкам: — О! Они у тебя там шутники, — сказала она и, подавившись, закашляла. Если Бог есть, то это была Божья кара за ее грехи. — Мне вот эта нравится, — ткнув пальцем куда-то в лист, стала медленно читать: — Еду я по выбоинам, из выбоин не выеду я… — А потом воодушевленно решила проговорить это быстро: — Ну-ка, еду я ваебанам из выбоин не выебу я, пхах! — и заржала. Слабачка. Глеб уже так за несколько дней натренировался, что, разбуди его среди ночи, расскажет без оговорок. — Блин, хорошо, матери дома нет, она б меня сожрала за мат. Тетя Вера уехала по делам в поселок Светлый, расположенный относительно близко к их деревне. Поселок — это спасение для многих здешних. Там есть куда сходить и провести время хоть как-то, кроме как на посиделках и на природе. Хотя Глебу наоборот нравилось на природе, но, наверное, потому что он устал от города. — Там еще есть «возле ямы холм с кулями, выйду на холм, куль поправлю», — уставше протараторил Глеб, а у Светки глаза как блюдца стали. — Так не интересно! — возмутилась она. — Ты вообще без ошибок произнес, — и расстроено бросила на стол кожурку доеденного банана. Потом, задумавшись, снова коварно улыбнулась: — Может, и мне к тебе присоединиться? Глеба она уже начала конкретно раздражать. — Ага, щас! — теперь и листок из ее рук выхватил. — Ты меня только так спалишь. И даже не думай никому говорить — придушу ночью, — провел большим пальцем по шее, словно режет ножом. Потом задумался, причем тут удушение и нож, но Светка не дала додумать. — Ой, боюсь-бою-ю-юсь! — протянула она громко, выставив перед собой ладони в примирительном жесте. А потом слегка наклонилась через стол к Глебу и ухмыльнулась: — Вот умора бы была, если б все узнали, что вместо тренировок по боксу, ты зачем-то тренируешь свой рот, — после дернула бровями, которые Глебу сейчас захотелось полностью сбрить. — Достала, пошла вон! — гаркнул он, потому что и правда почувствовал, что сестра вот-вот нарвется, а девушек он не бил и грань эту переступать не хотел. — Все, ариведерчи! — Светка, подскочив со стула, ускакала внутрь дома, посылая по пути Глебу воздушный поцелуй. Когда она исчезла с поля зрения, Глеб постарался медленно подышать, как советовал ему психолог для успокоения, но, вспомнив еще и про эту козлину, резко встал и, пнув табуретку, которая упала на пол, вдобавок толкнул и стол. Он грохнулся в стену — и весь этот грохот будто лучше всех вот этих вот психологических техник самопомощи. — Истеричка! — послышался Светкин голос из глубин дома. Да, Глеб истеричка, и это одно из качеств, которое он в себе ненавидел. Глеб закрыл ладонями лицо и глубоко вздохнул. Нужно было проветриться. Он не хотел сейчас с кем-либо видеться из приятелей, хотя они частенько вместе зависают у кого-либо из них. В основном, у Тимура. Тимур был здесь Глебу ближе всех. По крайней мере, он так считал. Именно с ним ему было проще находить общий язык, чем с остальными. Тимуру уже восемнадцать, и он окончил школу в прошлом году, но почему-то дальше идти учиться не хочет. Его родители недавно развелись, и, как ни странно, он остался жить с отцом, а не поехал с матерью в Москву. Отец в свою очередь всегда работал вахтовым методом — вместе с дядей Вовой, мужем тети Веры, — а так как Тимур уже совершеннолетний, продолжил так работать и после развода. Вот его дома подолгу и не бывает. Глеб всегда стремался разводов — эта тема его пугала. Сам факт того, что люди могут кого-то полюбить, а потом вдруг разлюбить. Он смотрел на распадающиеся семьи и не понимал, как можно связать себя с человеком, а затем разорвать эту связь и разбежаться по разным сторонам, будто ничего и не было. Наверняка и здесь он просто не мог разобраться в чувствах других, поэтому для него все это было странным. А еще у людей порой появляются дети, и тогда их словно насильно ставят перед выбором. Глеб даже не мог представить, с кем бы остался в итоге из родителей, потому что он их обоих любил одинаково. Точнее, одинаково по силе, но по-разному по смыслу. От каждого из них он ощущал своеобразное тепло, мать учила одному, отец — другому, и оба они никогда друг с другом не ругались. Так, порой пререкались, но до крупных ссор никогда дело не доходило. И эта их черта распространялась и на него. Но слушая и видя истории других семей, Глеб всегда удивлялся, ведь, оказывается, то, какие взаимоотношения в их семье, — это редкость. Наверное, поэтому он и редко ходил в гости, если у кого-то дома находились родители. Он чувствовал себя некомфортно, так как постоянно сравнивал их родителей и своих, и в итоге внутри себя ощущал какую-то тоску, но откуда она взялась — вопрос, на который ответа он еще не смог найти. Вздохнув, Глеб зашел в дом и направился в выделенную для него комнату — переодеться. Он решил побегать, заодно добраться до речки и освежиться, только надо будет немного сместить привычный маршрут, чтобы не встретиться ни с кем из приятелей. Глеб бегал неплохо, но не так, чтобы выигрывать призовые места в марафоне. Однако он любил это занятие и, когда ему никуда днем не нужно было ехать, частенько отправлялся ранним утром на пробежку. Особенно, когда его мучило много надоедливых мыслей. Он как-то слышал, что ночью мозг перерабатывает полученную информацию за день, но к Глебу этот факт будто не относился. Все обмозговывать у него лучше всего получалось именно во время пробежки. Из головы словно вместе с ветром вылетало все ненужное, и оставалось лишь то, на что действительно стоило обратить внимание. В городе он всегда бегал в наушниках, но здесь, в деревне, ему не мешали посторонние звуки: не было ни истошных криков детей, ни шума машин, ни асфальтоукладчиков, ругающихся людей, попрошаек, рекламы из громкоговорителей и все в этом духе. На природе все звуки воспринимались иначе — они словно умиротворяли и успокаивали, будь то пение птиц, стрекот насекомых, шелест листьев и даже когда горланит петух. Напялив плавательные шорты и сменив обычную футболку на футбольную, которую ему зачем-то подарили родители, хотя он футбол не любил, Глеб сунул ноги в кроссы и, крикнув Светке, что вернется нескоро, выбежал из дома. Он проложил себе путь через холмы, которые окружали деревню и длились вплоть до одной из ближайших к дому тети речек. И пусть бежать будет труднее, чем по прямой дороге, но зато Глеб очутится у берега, где обычно никто не плавает. Где-то там есть даже старый деревянный мостик, по которому опасно ходить, но один раз он все же перешел. Но дальше противоположного берега никуда не уходил, потому как берег этот сразу же упирался в лес, а желания совать туда нос не возникало. Глебу рассказывали, что за лесом находились поросшие заброшенные поля, которые заканчивались у начала другой деревни. Приятели предупредили, что та деревня — обилие алкашей, наркоманов и бывших зеков. Заодно и будущих. Тимур чуть ли не в красках описывал, как однажды в детстве забрел туда и словно очутился в другом мире. В темном, забытом Богом, месте. Даже название у деревни стремное — Призрачная. В какой-то момент он чуть не распрощался с жизнью, когда его к себе в дом стал заманивать старый, полуслепой дед, собака которого оскалилась и залаяла на Тимура, брызгая во все стороны слюной. Как Тимур в итоге оттуда выбрался, он так и не рассказал, поэтому Глеб посчитал, что это просто деревенские байки. Ну не может же по одну сторону реки быть такое наполненное солнцем и улыбчивыми людьми место, где сейчас находился он, а по другую — кромешный мрак. Во время пробежки Глебу на пути встретился высокий холм. Сначала он думал как обычно его оббежать, но потом решил попробовать на него взобраться. Раньше у него бы не хватило сил, так как холм был с очень крутым склоном, но за год Глеб немного заматерел. И пусть ростом он не удался, но силу и выносливость значительно прокачал. Помимо бега он еще любил тренироваться на школьном стадионе, где стояли всякие турники, и его тело трансформировалось в более-менее годное для того, чтобы Глеб не чувствовал себя обделенным, ведь все парни вокруг вымахали, а он так и остался где-то на уровне семиклассницы на невысоких каблуках. Встав у основания холма, он запрокинул голову и прищурился. Затем осмотрел весь склон. Поискал возможные способы, чтобы подняться, и, выбрав самый, по его мнению, подходящий, стал взбираться. Одним носком кроссовка в ямку, рукой за камень, другим носком на выступ, рукой за ветки, немного поскользнулся, но удержался, и таким образом спустя пару минут все же смог добраться до самого верха, сразу же упав в траву и перевернувшись на спину. Пока восстанавливал дыхание, лежал с закрытыми глазами и думал о том, каким отсюда должен быть красивым вид на деревню ночью. И на небо, наверное, тоже. Учитывая, что Глеб находился далеко за городом, звезды наверняка будут заметны ярче. Приподнявшись на локтях, Глеб обнаружил себя на небольшом участке, покрытом мелкими ромашками. Потом, уже нормально сев, глянул с высоты холма и помимо домов увидел и речку с тем самым деревянным мостом. Когда Глеб встал на ноги, то, почувствовав порыв ветра, пронизывающего сквозь футболку, глубоко втянул воздух. Казалось, здесь он был другим — и воздух, и Глеб. Вдруг прокралась мысль о том, чтобы никому не показывать это место, какое-то оно особенное. Достав телефон, он сфотографировал вид на деревню с высоты, после сфотографировал вид на речку с мостом и, сунув телефон обратно в карман шорт, решил, что пора спускаться. Однако спускаться оказалось еще сложнее, чем взбираться, и в какой-то момент он все же поскользнулся на подошве, после чего проехался задницей по земле. Сматерившись, Глеб поднялся и, отряхнувшись, стал разглядывать полученные ссадины: на голени, локте и ладони. Закатив глаза, сам себе покачал головой и двинулся в сторону берега. С каждым шагом до него все громче и громче доносился бурлящий поток, хотя течение у этой реки было и не особо сильным. Подойдя к воде, он потрогал ее пальцами — холодная. Как раз подойдет для того, чтобы освежиться. Сбросив кроссовки и футболку, Глеб вбежал в реку и сразу окунулся, чтобы быстрее привыкнуть к температуре. Тело будто опустилось в замерзший зимний пруд, но через несколько секунд это ощущение прошло, и стало кайфово. Глеб не собирался долго находиться в воде, ему было достаточно просто освежиться, поэтому вскоре выбрался на берег. Солнце уже было вечерним и не помогало согреться. Накинув поверх влажной кожи футболку, Глеб пожалел, что не взял дополнительные шорты — сухие. Еще и футболка прилипала, а с коротких волос стекали струйки воды, из-за чего Глеб поежился. Возвращаться домой не хотелось — после высокого холма и уединения здесь, где он находился один, Глеб словно почувствовал какое-то воодушевление, которого никогда не было. Он не знал точно, с чем это связано. Возможно, именно сейчас его мысли немного очистились, и поэтому стало спокойнее и легче дышать. Год выдался трудным, особенно весна, и Глеб долгое время находился в состоянии сильного напряжения. Все со всех сторон давило, но не сейчас. Не в данный момент. Посмотрев на мост, он подумал о том, что, может быть, все же снова стоило посетить противоположный берег, но на этот раз пройти чуть дальше? Раз идти обратно сейчас желания не было, оставаться тут надолго — тоже, а так хоть какое-то разнообразие. Тем более душа будто требовала продолжения его одиночной вылазки. Когда ноги немного обсохли, Глеб снова натянул кроссовки и направился к мосту. Мост выглядел еще хуже, чем когда Глеб пересекал его в прошлом году. Деревяшки еще сильнее усохли, где-то их уже вообще не было, и на их месте красовались дыры, а перила шатались тупо от того, что Глеб положил на них ладони по обе стороны от себя. Еще немного постояв, Глеб глубоко вздохнул и двинулся вдоль мостика, который сразу же начал скрипеть под ногами и шататься. Глеб успокаивал себя тем, что, если что — он неплохо умеет плавать. И что, да, течение не сильное. И что сам он тоже стал сильнее… — Черт! — выругнулся Глеб, когда последняя дощечка провалилась вместе с его кроссовком, и некоторые щепки вонзились в кожу. Глеб через боль выдернул ногу, и капельки крови потекли по ней прямо в обувь. Плюнув на это, Глеб посмотрел вперед — через несколько метров начинался тот самый таинственный лес. Коротко оглянувшись на берег, откуда пришел, Глеб двинулся вперед, и постепенно вечерний солнечный свет стал падать лишь отдельными лучами, продираясь сквозь листву деревьев и покрывая землю пятнами. Шагая, Глеб думал о том, что надо бы не потеряться. Он запоминал по пути определенные детали, чтобы потом по памяти быстро вернуться обратно. В лесу было… красиво. Вот что понял Глеб. Будто этот лес тоже был каким-то особенным. Он не был непроходимым и темным, наоборот — словно создан для прогулки. Птицы пели песни, листья что-то шептали, а по стволу одного дерева спустилась и куда-то ускакала белка. Глеб подобрал шишку и двинулся за зверьком. Белка вдруг остановилась, села на задние лапки и вылупилась на него. Глеб присел на корточки и протянул шишку, но зверек не шелохнулся, однако и не убежал. В итоге Глеб просто положил эту шишку и убрал руку. И только тогда белка потихоньку подобралась ближе, мило двигая туда-сюда носиком. Глеб любил животных и всегда хотел домой кошку. Но у матери была аллергия. Однажды она притащила ему хомяка, который постоянно бегал в колесе. Но почему-то через месяц он помер, и тогда Глеб решил, что ему животных брать нельзя. Интересно, если бы он поставил сейчас такое же колесо перед белкой, она бы в нем бегала? Есть же фраза «как белка в колесе». Но стоило об этом подумать, как зверек тут же схватил шишку, понюхав, снова бросил и скрылся в неизвестном направлении, скача зигзагами. В итоге Глеб сел на ближайшее бревно, вновь достал телефон и сфотографировал место, где видел белку — без нее, но все же. Все равно деревья и падающий солнечный свет тоже хотелось запечатлеть. Вдруг Глеб услышал шорох и притаился, навострив уши. Он, конечно, животных любил, но какие еще водятся в этом лесу, не знал. Вдруг кто-то большой и опасный? Придется нестись со всех ног, которым и так досталось. Но этим «большим» и «опасным» оказался человек, идущий неподалеку. Глеб вспомнил о другой деревне, которая как раз находилась с этой стороны, и аккуратно сполз с бревна, чтобы его не заметили. Если деревня Призрачная и правда такая, как описывал ее Тимур, то лучше остерегаться ее жителей. Однако перед глазами, буквально через несколько метров от Глеба, оказался на вид безобидный парень. Тощий, будто скелет, на котором с трудом удерживались спортивные штаны, а поверх была надета мешком болтающаяся ветровка. Словно на улице не жаркое лето, а дождливая осень. Парень остановился и, зачесав волосы, поднял голову, после сделав из ладони козырек. Негустые прямые волосы свисали как сосульки. Глеб тоже поднял голову и, заметив гнездо, только сейчас явно услышал чириканье каких-то птенцов. Опустив взгляд, увидел, как тот парень достал телефон и, что-то нажав, замер, будто вообще не дыша. Глеб тут же понял, что и сам почти не дышал все это время. Затем парень снова что-то понажимал и, поднеся телефон к уху, искренне улыбнулся тому, что там услышал. Видимо, записывал голоса птенцов. У Глеба в голове сейчас крутилось две мысли. Первая, нафига ему это записывать? А вторую мысль подкинула ему та самая причина, которая висела где-то на уровне черепушки, и мысль эта касалась увиденной улыбки. На Глеба начинало накатывать ненавистное ощущение, которое он мечтал искоренить, но оно все цеплялось и цеплялось. Глеб сжал со всей силой кулаки, чтобы как-то отвлечься, но не вышло. В итоге он ткнул пальцем себе в рану на ноге, сковырнув застрявшую щепку, и эта боль слегка отрезвила и на время прогнала ненужные мысли. Глеб зажмурил глаза, желая, чтобы, когда откроет, уже перед ними никого не было. Так и произошло. Когда Глеб поднял веки, не только увидел, но и почувствовал, что находился в лесу уже один. Встав и вытерев о шорты кровавый палец, он еще какое-то время смотрел туда, откуда появился тот лесной парень, и думал, что тот не был похож на какого-то алкаша, наркомана и тем более зека. И ужаса он точно не внушал. Скорее всего, Тимуровские байки — и правда чушь собачья. Но проверять сейчас эту теорию Глеб не хотел, уже совсем вечерело, и лучше выйти из леса затемно. А вот завтра… А завтра сходить на разведку чуть дальше. Глеб точно не знал, зачем ему это. Но почему-то чувствовал, что необходимо. Как и необходимо было залезть на высокий холм и пройти через старый мост. Когда Глеб вернулся домой, тетя Вера охала и ахала вокруг него, а Светка смеялась, говоря, что он будто только что вернулся с войны. В итоге раны Глеба обработали, хотя он старательно отнекивался, но угроза отмены ужина все же подействовала, и он согласился. Залеченный и сытый, Глеб лежал в кровати и копался в телефоне. За окном вдруг поднялся ветер, словно днем не палило знойное солнце. Из-за выключенного света экран ослеплял глаза, но по правилам этого дома все вырубают свет в одиннадцать часов. Переписываясь с ребятами, которые звали потусить завтра вечером, конечно же, у Тимура, Глеб на фоне размышлял о своей вылазке. Свернув переписку, он залез в галерею и стал рассматривать фотки. Вид с холма на деревню, на речку и фотка внутри леса, который и правда показался ему таинственным. Особенно из-за того, кого он там увидел. Особенно из-за дурацкой улыбки. Мысли о ней раздражали. Глеб тяжело вздохнул и направил палец на значок мусорки, чтобы удалить фото, будто это сотрет из головы ненужный образ, но в итоге просто снова развернул переписку, написал, что придет, и, заведя будильник, поставил телефон на зарядку в ближайшую розетку. Спать не хотелось, но Глеб пытался себя заставить, потому что решил направиться к другой деревне как можно более ранним утром. Он не помнил, как уснул, но как проснулся — точно не забудет. Будильник заорал, как петух, которого решили зарезать, и он это заранее понял. Если бы не было так рано, то Глеб бы и не делал бы такие сравнения, но эхо звонка отдавалось в голове даже тогда, когда Глеб уже чистил зубы. Дома все еще спали, хотя ему казалось, что он мог разбудить всю деревню. Но на деле просто его недовольный мозг тоже хотел еще поспать и воспринимал все слишком резко. Одевшись попроще — в то, во что не жалко, — Глеб прокрался к веранде и, как только вышел на улицу, побежал по тому же пути, что и вчера, разминая сонные мышцы. Солнечные лучи мягко касались кожи, слегка пригревая. Когда Глеб обогнул высокий холм, двинулся в сторону речки, потом — к мосту, через который решил перебраться осторожнее, чем вчера, и в итоге ни одна нога не пострадала. Подойдя к лесу, притормозил, вглядевшись в него. Немного постоял, дав себе время на случай, если передумает. Но, не передумав, зашел в самую гущу. Глеб ощущал себя маленьким любопытным мальчиком, потому что снова чувствовал прилив вдохновения, казалось бы, от такой ерунды. А для взрослых часто кажется ерундой то, от чего дети могут быть в восторге. Минут двадцать он шагал, ступая по хрустящей от веток земле, по валяющимся стволам деревьев и разглядывая растения, муравейники и гнезда на ветвях. Еще кричала кукушка, но Глеб побоялся спрашивать, сколько ему осталось жить, учитывая, что он направлялся в деревню не с самой хорошей репутацией. Когда он наконец выбрался из леса, перед ним оказалось поле, которое простилалось так далеко, что вдали еле были видны верхушки деревьев. Наверное, где-то за ними и находилась та самая Призрачная деревня. Глеб решил, если не поймет, куда идти, или если поймет, что идти туда не стоит, то сразу развернется на сто восемьдесят и свалит. Бугристое поле было и правда давно заброшено и поросло разной травой, которая по мере приближения к тем самым верхушкам деревьев становилась все выше и выше. В какой-то момент Глеб оказался в ней по грудь, и если бы не штаны, которые он надел вместо шорт, то внезапно взявшаяся из ниоткуда крапива прикончила бы его буквально за несколько пройденных метров. Вдруг Глеб услышал чей-то смех и, остановившись, начал осматриваться по сторонам. Неподалеку он смог разглядеть нечто рыжее и, пригнувшись, осторожно двинулся в ту сторону. И постепенно до него стало доходить, что это чья-то рыжая голова. Рядом стоял еще один человек с темными волосами, который что-то говорил, затем снова рыжий, а после — бам! И кто-то вскрикнул, из-за чего сердце Глеба ускорило свой ход, как и сам Глеб. Еще одна проблема Глеба — это обостренное чувство справедливости. Из-за нее он тоже часто вступал в драки, даже если его не просили и его это не касалось. Он не знал наверняка, кто начал первым и все такое, просто моментально анализировал ситуацию так, как умел, и действовал не особо обдумывая, будто на инстинкте, хотя он слышал, что у людей их нет. И сейчас, когда перед Глебом наконец открылась вся картина происходящего, он снова положился на свои несуществующие инстинкты. Двое парней на одного. Двое издевались над другим. Над тем, чья чертова улыбка так Глеба взбесила, но лучше бы он сейчас увидел ее, чем это. — Какого хрена! — заорал он и, нахмурившись, понесся вперед сквозь всю эту огромную траву со жгучей крапивой. Все трое на него обернулись, и через секунду Глеб влетел в рыжего, который начал что-то хныкать, но Глеб двумя ударами захлопнул тому пасть. Сразу же схватив за ногу темноволосого, который стоял все это время и тупил Глебу на радость, дернул ее, поваливая того на спину. Парень успел только ахнуть перед тем, как получил кулаком в рожу, и отключился. Глеб замер, тяжело дыша. Опять — опять, опять, опять. Он опять влез в драку, и если об этом узнают… Но лучше покалечить говнюков, чем они какого-то несчастного. И неважно, что он тоже мог оказаться говнюком. Но почему-то в это верилось с трудом. Глеб медленно поднялся и опустил взгляд на свои сбитые костяшки на руках. Стиснув зубы, сжал-разжал кулаки, затем отряхнул штаны и, развернувшись, пошел к тому лесному парню, до сих пор сидящему на земле. Он казался растерянным и глядел то на тех, кто валялся без сознания, то на Глеба, из-за чего последнему стало неловко — вдруг тот сейчас его боится. Нужно будет сделать попроще мину, что ли. Но когда Глеб к нему подошел, парень даже не дернулся. — Ты в порядке? — Глеб постарался улыбнуться и протянул ему руку, чтобы помочь встать. Но парень все еще никак не реагировал: только лишь сощурился и внимательно посмотрел в глаза. Глебу жутко хотелось отвернуться, но он упорно продолжал стоять с протянутой рукой, не отрываясь от взгляда напротив. Зеленый — редкий цвет, еще и такой чистый, будто и сам их хозяин должен быть таким же чистым. Будто только чистые люди достойны такого. Глеб же достоин только своих почти черных, и он понимал, почему. Внезапно парень ожил. Отмахнув протянутую ему руку своей, он встал на ноги и, больше не глядя на Глеба, уверенно пошел вперед, переступая через два лежащих тела. «Совсем охренел!» Возмущению Глеба не было предела — он, значит, спас его, а тот даже и словом не обмолвился. Тупо ушел, будто ничего такого не произошло. Глеб не намерен был такое терпеть — поэтому последовал за этим, видимо, все же тоже говнюком, который наверняка свои чистые зеленые глаза у кого-то украл. — Стоя-я-ять! — догнав парня, Глеб схватил его за плечо, чтобы развернуть к себе, но тот отшатнулся от него, будто Глеб когти в плечо всадил. — Что тебе надо? — злобно глянул на него парень, сделав шаг назад. — Тебе здесь не место. Он был довольно выше Глеба, но такой щуплый, что, если бы Глеб захотел, то вырубил его, наверное, даже щелбаном в лоб. — Я сам выбираю, где мне место, а где нет, — Глеб шагнул к нему. — Тогда выбирай его не тут, — тот снова отошел от него. Глеб не знал, кого считать идиотом — себя, или его. Но по привычке посчитал идиотом себя, потому что снова не понимал, что вообще происходит. Однако понять очень хотелось. — И почему же? — он назло сделал еще один шаг к парню и почему-то улыбнулся. Наверное, тоже назло. Или нервно. — Потому что… — тот опустил взгляд на улыбку, и Глебу показалось, что в выражении лица промелькнуло удивление. — Уходи и не мешай, — в итоге зеленый взгляд снова врезался в глаза Глеба, отчего тот неожиданно для себя дернулся. — Кому? — не понял сначала он, но как только спросил, сразу же понял. — Мне, — закатив глаза, подтвердил его догадки парень. — Я тебе мешаю? — Глеб усмехнулся такой наглости и сложил руки на груди, лишь бы не чесались врезать этому говнюку. Но потом вспомнил, что тому и так уже перепало. — Тебя так ударили по голове, что ты забыл, кто тебе помог? Парень мельком глянул с презрением на тех, кто все еще валялся, и это презрение в итоге перевелось и на Глеба. — Спасибо, — спокойно сказал парень и, развернувшись, бросил через плечо: — А теперь вали и не приходи сюда больше. Руки Глеба расслабились и повисли вдоль тела. Кажется, настолько он еще никогда не запутывался в том, что чувствовал другой человек, а главное, что чувствовал он сам. Он не жалел, что помог этому парню, но его расстроило, что этому парню на его помощь словно было плевать. В другой бы ситуации Глеб наверняка уже бы и его вырубил, да и дело с концом — а дальше обратно к себе в деревню, а все это забыть, как глупый и бессвязный сон. Но вспоминая идиотскую улыбку лесного человека, которую Глеб больше мог не увидеть, он не хотел причинять ему боль. Но и просто вот так отпускать — тоже. — Ты меня бесишь! — не выдержал он, сказав это громко и четко, только не мог осознать, кому именно это было сказано — парню этому, или самому же себе. Внутри словно все закипало и лопалось горячими пузырями. Однако парень вдруг остановился и медленно повернулся, а поднявшийся ветер, всколыхнувший его волосы, будто попытался Глебу на что-то намекнуть. Но это все продлилось буквально миг, а в следующий миг Глеб услышал позади какое-то мычание. Он сразу глянул туда, но не успел толком заметить, кто очнулся, поскольку над ухом вдруг прошептали: — Идиот. — Чт… — хотел спросить Глеб, но ему накрыли рот ладонью, и он почувствовал, как его уводят в сторону — прямо в высокую траву. — Сюда, — тихо сказал лесной парень, когда Глеб уже хотел возмутиться и дать отпор, но тело его не послушалось — с чего-то оно стало инертным в чужих руках, куда толкнут — туда и упадет. И они правда упали, скрывшись в зарослях. Ветер все еще гонял туда-сюда воздух, заглушая шелестом травы тяжелое дыхание и Глеба, который мог дышать в принципе только через нос, и лесного парня, который все еще ладонью держал рот Глеба закрытым. Глеб толком ничего не видел, что там с теми двоими, даже почти не слышал, только что-то типа «вот тварь» и «я убью его». Но Глеб надеялся, что эти слова относились к нему, а не к тому, кто лежал рядом и периодически косился в его сторону. Глеб может отсюда свалить, а этот парень тут живет. Или выживает. Когда ругательства стихли, парень отпустил Глеба и, чуть присев, вытянул шею, видимо, чтобы проверить обстановку. Продолжив лежать, Глеб заметил, как на открывшейся из-под поднятого ворота части шеи показались пятнами шрамы, наслоенные один на другой и уходящие дорожкой под одежду. Словно о бледную кожу тушили сигареты. Много сигарет. Ужас, что же там дальше, под этой ветровкой… Вздохнув с облегчением, парень упал обратно и немного поерзал. Они лежали теперь плечом к плечу, и оба молча то косились друг на друга, то смотрели на небо, по которому заскользили облака. Глеб хотел спросить имя, но боялся, что тот сразу сбежит, или еще что, поэтому продолжал лежать тихо. — Правда, спасибо, — неожиданно произнес парень. Переведя взгляд с неба на его лицо, Глеб встретил ту самую — черт подери, красивую — улыбку. Глеб чуть отодвинулся, почувствовав себя неуютно. — Но тебе действительно пора. И сейчас Глеб был согласен с ним. Причина, которая вечно тыкала в его черепушку, надоедливо засуетилась, и в груди вдруг с разгона что-то упало и полетело в свободном падении. Глеб присел и забегал глазами. Тогда, весной, он отчетливо понимал, кто прав, а кто нет. Но со временем в душе зародилось зерно сомнения — однако нужно было не поддаваться, не сдаваться, не давать зерну прорасти, потому что так должно быть правильно, а Глеб боялся быть неправильным. Его бросило в пот — хотелось что-нибудь сломать, что-то разбить, чем-то грохнуть, разгромить в пух и прах. Резко поднявшись на ноги, Глеб сказал коротко: — Пожалуйста, — после выдвинулся в сторону леса — далекого-далекого, будто и правда сейчас Глеб находился в другом мире. Глеб решил, что нужно бежать, чтобы встречный ветер смог выгнать из мозга ненужные мысли, ведь это всегда — всегда помогало. И Глеб как можно быстрее побежал через поле сквозь высокую траву, думая, что хорошо, что он не узнал имя. Когда человек остается безымянным и чужим, не вспоминать о нем гораздо проще. Его раздражало, что нечто красивое вызывало у него реакцию, сложную для осмысления, для понимания. А перед глазами, словно издеваясь, все еще мелькал образ той самой… Глеб из-за этого надоедливого образа чуть ли не зарычал от злости и ускорился. Он ненавидел свою неконтролируемую агрессию. Как и ту самую причину, по которой он избил до серьезных травм своего лучшего друга.