Сорняк

«Какой ужас». С такой мыслью Глеб жил последние неполных три дня. И, видимо, придется думать эту мысль еще несколько дней минимум. Когда он притащил Костю домой, тетя Вера начала задавать тьму вопросов о том, кто это, что случилось, откуда он и что теперь с ним делать. Она хотела позвонить его матери, но телефон разблокировать не вышло — у него только цифровой пароль. Она уже подумывала обратиться в полицию, скорую, МЧС, к экстрасенсам, но вовремя позвонила Костина сестра. Что-то там наплела про то, что мать положили в больницу, а она сейчас не дома и, когда вернется, не знает. Попросила, если не сложно, присмотреть за ним, про деревню свою даже не намекнула и тупо сбросила трубку, а Глеб — тем более не сказал, ну нафиг. В итоге тетя натянуто согласилась, но потом еще долго ходила и ругалась, мол, «какая же непутевая у бедного Кости семья». С этого самого момента в голове Глеба и закрутилась мысль: «Какой ужас». Ведь это реально ужас! Этот Костя теперь будет здесь, дома, долгое время, еще и в его, блин, комнате. Ведь больше свободной комнаты в доме нет. А еще это тетино: «Поспи на полу, проследи за ним», хотя Глеб мог и в зале спокойно поспать. А если бы он подцепил заразу? Да и вообще… Глеб чувствовал себя все эти дни как на иголках. Он понимал, что, если уж на него банально Костина улыбка действовала так, словно Глеб смотрел на огромный костер — красивый, капец, но одновременно пугающий, — то что уж говорить о том, чтобы находиться рядом с носителем этой улыбки двадцать четыре часа в сутки — будто в этом огне можно в итоге и сгореть. Или расплавиться… Глеб долго бился, чтобы с Кости не снимали его дурацкую ветровку и не надевали что-то другое, каких только тупых причин он не предлагал. Но, как ни странно, сработала только одна — что тот запаникует, ведь и так очнется не дома, а если еще и не в своей одежде, то вообще сойдет с ума. Тетя сдалась, а Глеб в это время осознал, что сходить с ума будет именно он сам. Он помнил те шрамы на шее Кости, и не хотел, чтобы паниковало, как минимум, два человека. Тетя и сам Костя. Да и Глеб, если честно, боялся увидеть, что же там, под одеждой. И боялся по двум причинам, из которых вторая его пугала, наверное, не меньше, чем просто нечто ужасное на чужом теле. Ведь вторая тесно связана с той, что вечно маячит на уровне черепушки. «Бесит!» Глеба теперь просто все бесило. Приятели, из-за которых сейчас мотался на курсы эти актерские, подбирая другой рейс автобуса, чтобы не встречаться с ними — Глеб еще не готов. Курсы эти актерские, где Глеба заставляли делать какие-то тупые упражнения. Сестра, которая постоянно заглядывала в его комнату и спрашивала, ну как он. Тетя, которая носилась с больным как курица-наседка. Сам Глеб себя же бесил, потому что реагировал на нового гостя так, что в пору пить успокоительное, иначе приступ сердечный точно хватит. В свои-то семнадцать лет. Однако… когда он оставался с Костей ночью наедине и слушал, как тот мычит во сне и иногда что-то даже говорит — еле разборчиво, но все же, — Глеб испытывал волнение немного другого уровня. Если Костя молчал, Глеб подбирался ближе и прислушивался, дышит тот вообще или нет. Если мычал, Глеб клал ему на лоб влажное прохладное полотенце. Если тот что-то говорил, Глеб пытался разобрать слова — и ему они не нравились. «Я ничего не сделал». «Не надо». «Отпусти». И по Глебу пробегались мурашки от этих слов, да такие, что казалось, его морозит вместе с этим человеком, который свалился на него как снег на голову. Глеб одновременно и хотел, чтобы Костя поправился, и одновременно этого момента откровенно боялся. Пока тот в отключке, Глеб будто в бета-версии жизни с ним под одной крышей. И в одной спальне. Но как только очнется — все, наступит жесткая игра. И через какое время Глеб проиграет — неизвестно. А ему казалось, что он проиграет точно. И вот когда настал этот момент — Глеб паниковал как никогда раньше. Он судорожно вспоминал все, о чем ему говорили на курсе на последних занятиях, и все упражнения, которые старательно пытался выполнять. Они как раз начали проходить тему эмоций: какие бывают, как распознать, как понять, как увидеть, как показывать и самое главное — как их контролировать. На сцене нужно уметь контролировать эмоции — собственно, как и в жизни. И сейчас Глеб понял, что, возможно, психолог на самом-то деле и не козлина все же. И курсы эти, возможно, тоже не так уж его теперь и бесили. И упражнения все эти вот не такие уж и тупые. Потому что если бы он не использовал способы — пусть и с горем пополам, — о которых там рассказывали, то взорвался бы еще на этапе Костиного пробуждения. Жаль, что он ни одного способа не знал весной, тогда, возможно, с другом он перестал бы общаться не так болезненно. Особенно для друга. Пока что он узнал два способа, как погасить ненужную эмоцию. Этих способов там, на самом деле, тьма, но проходить они их будут постепенно. — Сначала, ребята, разберем два важных метода, — заговорила руководительница Саша — вообще, Александра Николаевна, но она сказала Глебу еще на первой встрече в театральной студии называть просто «Саша». Все стояли перед ней на сцене полукругом, а она ходила туда-сюда и плавно, будто руки не состоят из плоти, а состоят из сливочного масла, жестикулировала. — Первый — якорение. Закройте все глаза. — Глеб пробежался взглядом по остальным, и все почти сразу сделали так, как она сказала. И тут она шагнула к нему: — Закрывай, закрывай. — Вздохнув, Глеб закрыл. — И представьте тот момент жизни, который приносил вам радость, удовольствие, тепло, а может, близость. Прочувствуйте его, вспомните все-все мелочи, которые происходили в это время. Где вы были, что делали, что вас окружало или, возможно, кто был рядом. Вспомните ощущения, которые вы испытывали. Я дам вам минуту… Глеб вспомнил момент своего воодушевления, когда взбирался на высокий холм, где были ромашки, красивые виды и свежий ветер. Ему тогда стало очень комфортно — наедине с самим собой, что бывает нечасто. Тогда он выбился из сил — ненадолго, — но получил от этого какое-то наслаждение. И почувствовал предвкушение чего-то… Чего-то интересного, необычного, будто какого-то подарка. — Теперь вам нужно придумать действие, любое, которое вы сможете совершать не особо заметно, но которое для вас будет сигналом — «Вспоминай». Этим действием может быть почесывание, дергание за ухо, скрещивание пальцев — короче, что придумаете, вы же у меня тут умные и сообразительные все. Стоя с закрытыми глазами, Глеб думал, что для того, чтобы ему отвлечься в минуты гнева, ему нужно делать нечто такое, на что он точно сможет перевести внимание. Почесывания всякие и скрещивание пальцев — ерунда полная. Он себя ущипнул — сильно — и даже дернулся. Решил, что это подойдет, хотя уже заранее предвидел, сколько на нем в итоге расцветет синяков. — И чтобы стали еще и счастливее, — продолжила Саша, — делайте дома упражнение: вызывайте у себя те самые ощущения выбранным действием, которое закрепится за тем воспоминанием. Тренируйтесь как можно чаще, особенно, когда чувствуете негативную эмоцию. Хотя знайте, негативных эмоций не существует, есть негативные последствия, так что особо часто этот метод использовать не стоит, а то сорветесь. Иногда нужно эти эмоции принять — они есть, они с вами, и их нужно пережить. А еще лучше — направить в нужное русло. Но об этом поговорим позже… Вот про то, куда направлять, в какое такое русло, Глеб бы с удовольствием послушал. — А сейчас — улыбнитесь, — вновь послышался голос Саши, заставляя вынырнуть из мыслей. Улыбнуться? — Да-да, улыбнитесь все — сильно или слабо, но главное искренне. — Глебу стало неловко, совершенно не по себе, еще и улыбаться искренне, когда, по сути, нечему. Только если и правда тому самом моменту — и он чуток приподнял уголки губ, надеясь, что делает это не только он. — Помните — наши лицевые мышцы при улыбке отправляют сигнал в мозг, который в итоге вырабатывает некие «гормоны счастья». Вы о них слышали — эндорфины, серотонин и дофамин. Кстати, можете этот метод использовать и в повседневной жизни. Глеб не чувствовал счастья, а вот придурком себя еще как чувствовал. Щипать, вспоминать, щипать, вспоминать и при возможности даже улыбаться. Глеб решил, что можно попробовать, с последним сложнее, но первое еще куда ни шло. — Открывайте глаза, — сказала Саша. Глеб открыл и пощурился от света, хотя на сцену он падал от прожекторов приглушенный и не яркий, но все остальные тоже потерли веки и проморгались. — Такие вы у меня тут все улыбчивые — кроме тебя, — глянула на Глеба, который чувствовал себя максимально скованным на занятиях, и на этом — тоже. Если ее руки — сливочное масло, то его — какая-то заржавевшая деталь от машины. — Кое-кому нужно учиться расслабляться. И тут мы как раз приходим ко второму методу: мышечная разрядка. Ну-ка, давайте все очень-очень сильно напряжем мышцы, — Саша вся скучковалась, подобрала все части тела и даже нахмурилась, — желательно как можно больше, но можно определенные мышцы — главное не жалеть сил. — Все повторили за ней, и Глеб еще сильнее напрягся, сковался, сжался. — Простойте так как можно дольше, а затем, как только почувствуете, что терпеть уже невозможно, выдохните, — Саша протяжно выдохнула, еще плечи опустились, а руки повисли, словно и не масло вовсе, а слабая лиана в тропиках. — И расслабьте мышцы, перестаньте сдерживать их. — Все тоже начали выдыхать и ослаблять мышцы. Глеб вдруг почувствовал ту самую — приятную — усталость. — Часть эмоций, которые доставляют вам дискомфорт в данную минуту, уйдут вместе с напряжением. Ну как — отдохнули? — Будто побывали на приеме у психолога, — усмехнулся Слава, один из учеников, и многие его поддержали. — Немного странно и стыдно, но после выхода из кабинета — будто легче, чем было. Глебу оставалось только надеяться, что он и правда сможет справиться, никого не убить и ничего не сломать, если начнет накатывать — точнее, накатывать будет точно. И вот, когда Костя очнулся, когда он весь трясся, когда он смотрел, когда говорил свои дурацкие «спасибо» и — о боже — улыбался, Глеб снова чувствовал злость — он понимал почему, но от этого понимания легче не становилось. Ненавидеть себя слишком просто, как и винить в этой ненависти кого-то другого. И он ненавидел. И он винил. И что со всем этим делать — понятия не имел. Поэтому пока что спасался попытками побороть свой гнев, который так и лился из него еле сдерживаемым потоком. Глебу казалось, что он только и будет постоянно щипать себя и напрягаться. Собственно, это оказалось не далеко от правды. А когда Костя на него налетел из ванной комнаты — Глеб настолько испугался, что моментально от себя его оттолкнул, словно ошпарился. Ну конечно, ведь тот как костер. «Костя» и «костер» — даже четыре буквы одинаковые в одном и том же порядке. А вот Глеб совсем не в порядке. Он так всего этого остерегался, всю жизнь сознательную обходил стороной, а когда обойти не получилось — пострадал человек. А сейчас есть еще один нервирующий человек, которого не обойти стороной. Он не где-то там, не просто встречный, не тупо тот, кто несет глупые бесящие фразы. А целый человек в доме. Всего несколько минут после его пробуждения — а уже было так сложно. Но не только способы управления эмоциями ему слегка помогали заземлиться, но и воспоминание о том, как Костя во сне говорил тревожные слова. С ним явно что-то происходило нездоровое, и портить его здоровье еще и Глебу — ужасно не хотелось. Еще и Костина паника в ванной… Если бы тот не отвернулся от зеркала и со страхом не покосился в ту сторону, Глеб бы и не догадался, в чем проблема. Чем ему оно не угодило? Глеб даже решил не отдавать ему сразу то его складное зеркало с фотографией. Потому что… хотелось вообще от этого зеркала избавиться. Мало ли. Дома незаметно не разобьешь, пришлось аж на улицу тащить. «Какой же он проблемный!» Но этот проблемный человек не сдал его. Хотя Глеб, который не хотел тому вредить, все же навредил. А Костя почему-то наврал, выгородил. Такое впервые. Вся эта эмоциональная смесь и внутренняя борьба буквально за короткий промежуток времени так растрясла Глебовы нервы, что он аж пошел дрова рубить, лишь бы отвлечься, потому что щипаний уже было недостаточно. Хотя дров и так была огромная куча. Вообще не подозрительно ни разу. Но Глеб и так понимал, что все замечают его настроение. Он словно уже выступал на сцене — игра одного актера. Совершенно неопытного, осталось закидать помидорами — но со сцены не уйти. Светка еще — дура — со своим: «Хорошенький». Хотя нет, дурак тут только Глеб. Потому что с ней согла… «Какой ужас». Глеб вздохнул. — Сильно болит? — спросил и бросил какой-то камень в воду, когда они уже сидели с Костей на берегу реки. Глеб все еще чувствовал вину. — Что? — Тот даже не понял, о чем он… Неужели Костю совсем-совсем это не расстроило? Не взбесило? Ему не захотелось дать сдачи? Он настолько привык, что его бьют? А Глеб ему еще выдал, чтобы тот смотрел, куда прет, тогда бы меньше получал. А еще, чтобы от грязи своей отмылся, словно тот в говне своей деревни испачкался. И что зубы хрен знает когда чистил. Вот не мог Глеб просто так щетку, блин, оставить? Вдобавок ляпнул, что сраное кухонное полотенце ему «и такое сойдет», будто тот нормального не достоин. Какой же Глеб мудак. — Голова, — он бросил еще один камень, словно речка — это он. Хотелось всю ее камнями закидать. — А… — Костя тоже взял какой-то камень, погладил его, но в речку не кинул. — Нет, бывало и хуже, — сказал так, будто это какая-то ерунда. Но Глеб знал, что нихрена это не ерунда. Что у него в этой больной голове творится вообще? Он и правда странный, раздражает. — Ясно, — произнес Глеб, хотя ему было совсем не ясно. Нужно было возвращаться, а то и правда Костя еще раз заболеет — Глеб не выдержит проходить через все дважды. Он встал и, подняв рюкзак, накинул на себя. — Пойдем. — Костя тоже поднялся, отряхнул руки и сразу двинулся в обратную сторону. — Стой, — Глеб неожиданно для себя самого схватился за Костин рукав. За рукав водолазки, своей водолазки, которая теперь на Косте, которая еще больше показывала его худобу. Да ему бесполезно было бы давать Глебу сдачу, ведь это очевидно. — М-м-м? — притормозив, Костя развернулся и вопросительно глянул на Глеба, который сразу опустил глаза. Что-то ведь щелкнуло за эти доли секунды в его голове, что он решил того остановить. Что-то, что Глеб не успел даже обдумать, но тело будто лучше него знало, что ему нужно все же хотя бы немного — совсем самую малость — но сбросить противное чувство вины. — И тебе спасибо, — выдавил из себя Глеб, надеясь, что тот понял, что именно он имел в виду. Потому что повторять и объяснять Глеб не намерен, ему и так было нервно все это. — Пожалуйста, — Костя в очередной раз улыбнулся, и Глеб сразу же отпустил его рукав, после чего, зашагав в сторону дома, стал снова с силой щипать себе руку. Костя сразу же догнал и просто продолжил молча идти рядом. А Глеб продолжил загоняться. В прямом смысле этого слова — загонять себя в какую-то клетку, откуда так сложно выбраться. Она давит своими прутьями. И никакие приятные воспоминания о вылазке ничерта не помогают. Хотелось оставить Костю там, на берегу, не впускать его в дом — словно тот инородное тело в организме. Он не то чтобы лишний там, он вообще лишний в жизни Глеба, и дарит лишние эмоции, которые Глебу не нужны совершенно. Особенно сейчас, когда Глеб после всего, что происходило с ним весной, и так на взводе — почти перманентно, только степень силы гнева менялась волнообразно, а теперь резкими скачками. Казалось, сейчас он чувствовал вину просто вселенского масштаба. Что за тот случай, что за все случаи с этим человеком, который шел и что-то тихо мычал себе под нос — какую-то мелодию. И ведь красиво мычал — даже мычал, блин, красиво. Глеб ненадолго зажмурился — если надолго, то обязательно во что-нибудь бы врезался, и так уже споткнулся пару раз, — в итоге снова открыл глаза и поднял их на небо. Там пролетал самолет. Очень хотелось, чтобы Глеб вообще не встречал этого Костю. Понятно, почему воспоминания о вылазке толком не работали, ведь вскоре произошла их встреча. Но просто взять и избавиться от него невозможно. Не потому что Глеб не сможет это сделать физически, а потому что не сможет сделать это морально. Как можно ощущать одновременно весь ворох таких противоречивых чувств, Глеб не знал, но почему-то подобное уже не в первый раз ощущал. А ведь он с Костей, считай, толком и не знаком. Сумерки опускались на землю плавно, но поднявшийся сильный ветер дул порывисто, и, когда Глеб с Костей дошли до дома, уже оба успели изрядно замерзнуть — и тот, и тот дрожали, пока разувались в прихожей. Внутри было тепло и пахло какой-то выпечкой. В зале слышался гул телевизора, тетя Вера сидела на диване и громко сказала, чтобы быстро шли пить горячий чай, чайник недавно вскипел. Светка сидела вместе с ней, но сразу же встрепенулась и вскочила с дивана. — Я с вами! — воскликнула она, и Глеб закатил глаза. Как же он устал — от всех. Голова начала гудеть, хотелось спрятаться, скрыться, где-то осесть в тишине, как осадок в воде падает на дно. Правда, Глеб ощущал себя уже на каком-то дне, не пробить бы его. — Тогда завари, мы руки мыть. Пойдем, — Глеб кивнул Косте в сторону лестницы, и, когда они стали подниматься, он произнес: — Не хочу я никакой чай. — А что хочешь? — тихо спросил Костя позади. — Не знаю. — Глеб знал — чтобы все от него отъебались. — Спать, наверное, — вздохнул и завернул в сторону ванной. — О… Так ложись, — сказал Костя, когда Глеб открыл дверь. — А ты? — обернулся на него. — Я… А я посижу со Светой, — Костя пожевывал губу, теребя край водолазки. — Неудобно, она же хотела вместе и заваривает уже, — пожал плечами. — Господи, ты невыносим, — Глеб покачал головой, зашел в ванную и, врубив воду, начал яростно мылить руки. — Что опять не так? — недовольно задал вопрос Костя, сделав шаг, но остановился на пороге, словно врезался в невидимую стену. Точно, тут же зеркало. И прикрыть нечем — Глеб проверил, тетя вечно все разложит не пойми как, не найти потом. — Ничего, — буркнул он, ополаскивая руки и думая над тем, как Косте-то сейчас их помыть: — Вали на кухню, там руки мой, — сказал в итоге, активно вытираясь полотенцем, — а я расстелю все чистое, ложись потом на кровать. — Нет! — возразил Костя, а Глеб протаранил его плечом, выходя в коридор. Тот снова как хвостик увязался за ним — все ходит по пятам и ходит. — Это твоя кровать, я и так… Короче, я полежу на полу, — сказал, а Глеб остановился и развернулся к нему: — Наслаждайся удобствами, пока можешь, — только и ответил, наконец пристально взглянув тому в глаза — которые в этот момент будто потухли, отчего Глеб снова почувствовал себя мудаком. — Иди уже, — вздохнул и закрыл перед его носом дверь. Как только оказался в комнате — один, — подошел к кровати, упал на нее и, облокотившись на колени, схватился за голову. «Какой ужас». И Глеб ужасный, и ведет себя с ним ужасно, че толку говорить «спасибо» и сбрасывать этим вину, если собираешься и дальше вести себя неадекватно. Захотелось вставить себе транквилизатор — лошадиную дозу, — он не знал, какое после него чувство, но, наверное, становится на все все равно. Глеб мечтает о том, чтобы ему было все равно. Вообще ничего не чувствовать — избавиться от чувств этих дурацких, обнулить их, лучше быть амебой. Просто существовать — есть, пить, рубить дрова и пялиться в телик. Ведь многие примерно так будто и живут. Почему тогда не может Глеб? Скорее бы Костина мать поправилась, и Костя убрался к себе домой. Глеб не знал, как он там живет, только предполагал, что пиздецово. Понимал, что там ничего хорошего, но и тут хорошее в итоге обернется против него самого. Глеб бы хотел, чтобы у Кости все наладилось, но точно не он сможет ему как-то помочь. Слишком большая — непомерная — ноша, а еще ноль возможностей. Нельзя, чтобы тот привыкал к теплому отношению, уюту и нормальной еде. Как бы это отвратно ни звучало. Просто потом ему будет только больнее возвращаться обратно. Им всем нельзя с ним сближаться. Особенно Глебу. Иначе будет сложно — еще сложнее. И ему, и Косте. Косте — потому что слишком большая разница между тем и этим миром, куда он вернется при любом раскладе, а Глебу — потому что тяжко будет в тот дерьмовый мир его отпускать, помимо всего прочего. Ранее Глеб об этом не думал, лишь хотел защитить того, кто сам себя защитить не может. Но ведь на деле и Глеб не мог. Только вот так — ситуативно. А в итоге от самого Глеба еще как бы защищать не пришлось. Глеб нехотя поднялся, стащил с кровати грязное постельное белье и бросил в кучу на пол. Достал из шкафа новое и минут десять все заправлял. Взбил подушку, расстелил так, чтобы Костя смог безошибочно ввалиться и накрыться без лишнего копошения. Себе же снова все расстелил на полу. Схватив в охапку кучу грязного белья, вышел из комнаты и направился в ванную, где запихнул все это в стиральную машину. Почистил зубы заодно и уже на обратном пути остановился у лестницы, прислушиваясь. Телевизор все так же что-то вещал, а с кухни был слышен Светкин смех. Костя ей там что, анекдоты рассказывает? Казалось, что он вообще не умеет шутить, хотя сам постоянно улыбался по всякой фигне. Наверное, это Светка там стендап устроила — ей только повод дай. Внутри что-то заволновалось и пошевелилось, словно в груди находился какой-то зверек. Тот самый — который в клетке. Теперь Глеб прислушался к себе и понял, насколько зверьку там неуютно, и что его тянет пойти и тоже попить чай, пошутить и забить на все. Но Глеб помнил и понимал — с ним всем некомфортно, с ним не посмеяться и вообще… Тихо двинувшись обратно в комнату, он прикрыл за собой дверь, выключил свет и, на ощупь добравшись до импровизированной «кровати» на полу, завернулся в плед вплоть до головы. Пол был твердым — не удивительно, конечно, но казалось, что еще тверже, чем обычно. Подушка же казалась слишком мягкой, отчего шея быстро начала затекать. Плед не давал нормально дышать. Глебу было ужасно неудобно, душно, все не так. Он перевернулся на спину и раскрылся. Сквозь тонкие шторы просачивался свет от фонарей, небо заполонили тучи, а откуда-то с улицы, издалека, доносилась музыка, будто даже та самая, Тимуровская. За все эти дни Глебу в личку написали только он и Карина. Но Глеб до сих пор не ответил. Не хотелось. Он не обижен, ничего такого, просто… Ему было не по себе. Благодаря тому, что он с тетей Верой и Светкой возились с больным Костей, Глебу было не до ребят, он отодвинул все мысли насчет них подальше, и общаться с ними всеми без обмозговывания ситуации желания не возникало. И обмозговывать все, что в ту ночь случилось, тоже. Ну что тут думать? Они правы. Точнее, Толик, но согласны наверняка все. И пусть все были под градусом, но, как говорится, что у трезвого на уме… А сейчас Глеб еще более нервный, и контролировать себя еще сложнее. Да и что он скажет насчет Кости? Приютили как брошенного котенка с той самой Призрачной деревни через речку? Хотя какая им разница, кто он и откуда. Не их дело. В итоге Глеб ворочался то в одну сторону, то в другую, все никак не находя себе места. Вечно нигде не может найти себе место. Его уже самого задолбало собственное самобичевание. Вот бы просто все отпустить, избавиться от лишнего, но он чувствовал, будто не помещался в собственную кожу. Сколько прошло времени, Глеб не знал, но явно уже перевалило за одиннадцать, потому что весь дом затих, только шепот в коридоре говорил о том, что все расходились по комнатам. Глеб слышал робкие, шаркающие тапками, шаги, приближающиеся к двери, и он снова укутался в плед, отвернувшись в сторону кровати. Дверь тихо скрипнула, затем, закрываясь, скрипнула еще раз. Глеб затаился. А потом шаркающих шагов не было — были аккуратные, босые, которые перешагнули через Глеба — он почувствовал небольшое движение воздуха над собой. Открыл глаза — Костя поставил рядом с кроватью тапки. Отложил телефон на тумбочку и осторожно, явно стараясь не шуметь, лег на кровать, накрывшись после одеялом. Глеб повернул слегка голову и всмотрелся в подсвеченный фонарями образ. Увидел глаза, направленные в окно. Даже так, в полутьме, было видно, что они все еще такие, какими Глеб видел их в последний раз. Потухшие. Он застал их всякими — злобными, настороженными, теплыми, сонными, грустными, застенчивыми, благодарными, а сейчас — будто все стерлось. В горле застряли слова, которые следовало бы произнести, но Глеб не уверен, что скажет их правильно, что эти слова — правильные. До этого они будто все были неправильными. Ведь Глеб сам неправильный, как он может быть уверен в них, в себе, в том, что будет после? Поэтому Глеб, вздохнув, просто перевернулся на другой бок, надеясь, что получится уснуть. Но тут же в спину прозвучало: — Спокойной ночи. И Глеб понял, что сегодня вряд ли нормально поспит. Так и вышло. Дыхание Кости со временем замедлилось и стало равномерным, а Глеб просто лежал и слушал его. Почему-то оно, спокойное, и его успокаивало. Но как только он проваливался в сон, Костя начинал снова что-то невнятно мычать. Опять обрывочные фразы, которые Глеб не только распознавал до этого, но еще и новые. Затем вновь Костя успокаивался, но спустя пару минут — по новой. Раз за разом, раз за разом. Не выдержав, Глеб сел и придвинулся ближе. Не успел понять зачем. Будто его присутствие что-то значит, хотя явно, это не так. Он захотел проверить, вдруг у того температура, и приложил ладонь ко лбу. Но так и не понял, это у него рука холодная, или лоб горячий. Вспомнил, как мама прикладывала не ладонь, а губы, и сразу же вздрогнул, одернув руку. — Тише, — прошептал, словно Костя мог его услышать сквозь собственное мычание. — Эй, тихо-тихо, — Глеб снова потянул руку, только не знал, куда хотел положить. В этот момент Костя перевернулся со спины на бок, лицом к нему, и чуть слышно простонал — будто ему больно. Закрыв на секунду глаза, Глеб вздохнул и положил ладонь на Костино плечо. — Все хорошо, — сказал, чувствуя исходящее от него тепло. — Тише, — слегка погладил, потом еще немного, чувствуя себя… странно. Будто рука — не его. Или наоборот — до этого была не его, а сейчас стала ему принадлежать. Какое-то раздвоение личности, но кто из личностей основная — неизвестно. Однако Костя наконец-то стих и снова медленно задышал. Глеб просидел так, наверное, еще минуты три, поглаживая того по плечу. Потом еще минут пять, просто прислонившись к тумбочке и ожидая, начнет ли тот опять что-то говорить. Но когда понял, что вроде как тот успокоился, почувствовал, как же он вымотался за весь день. Нет, три дня. Нет, не три и не дня. А вообще. Доползя до своего места, он накрылся пледом, еще раз посмотрел на образ Кости и вскоре провалился в сон. Ему снилось что-то неприятное, абстрактное, без определенных очертаний, людей, животных — просто «что-то». Оно все резонировало, звенело, словно Глеб оказался внутри огромного колокола, который недавно издал звук и еще не до конца замолчал. И все же ночь кончилась, и Глеб проснулся, но не сразу смог поднять веки — они будто примагнитились друг к дружке. Голова болела еще сильнее, чем вечером. В комнате было светло, но серо. Глеб посмотрел в окно — все еще тучи и капал дождь. Кровать пустовала, и Глеб сел, пытаясь зацепиться взглядом за подсказки, куда подевался Костя. Но он явно еще в доме — телефон лежал на тумбочке. Глеб достал свой — разряжен — и поставил на зарядку. Уже, оказывается, десять утра. Выйдя из комнаты, прислушался к тому, что происходит на первом этаже — как обычно телик, Светкин смех сквозь звук нагревающегося чайника и даже голос Кости. Тетя Вера сегодня на сутках, так что ее не будет до завтрашнего утра. Глеб сходил в ванную, привел себя в порядок и поплелся вниз. Зашел на кухню. — О! Проснулась, Белоснежка, — воскликнула Светка прямо тогда, когда выключился электрочайник, и Глеб дернулся, зажмурившись. Звонкий голос вдарил по вискам. — Неужто принц прискакал и поцеловал? Не успел Глеб толком проснуться, а его уже начало накрывать. Он зло глянул на Светку, на ее бесстыжие глаза, в которых застыла смешинка. — Не трезвонь, — сказал и перевел взгляд на Костю, — башка болит. Тот сидел, помешивая ложкой чай. Или кофе. Без понятия, но ложка постоянно стучала о стенки кружки. Рядом на тарелке лежал надкусанный бутер с маслом. Заметив взгляд Глеба, Костя перестал мешать и положил ложку на эту же тарелку. На улице шумел дождь, звучно стуча по навесу веранды, которая покрылась лужицами. — Ну конечно, столько дрыхнуть, — Светка подскочила и, оттолкнув сонного Глеба от чайника, перехватила его и долила себе в кофе воды. Она всегда заваривала себе крепкий и, пока тот остывал, подливала еще кипятка. Она в принципе та еще кофеманка. — Доброго утра, — чуть громче дождя произнес Костя, и Глеб снова на него посмотрел — на его легкую улыбку, которая, казалось, преследует еще с того самого дня, когда Глеб увидел ее в лесу. — Ага, — он отвернулся и потянулся к шкафчику, достать и себе кружку. Нужно тоже заварить кофе. А еще нужно было бы ответить не так грубо. — Не обращай внимания, — цокнула Светка, — он по утрам бука. Глеб насыпал в кружку кофе и залил кипятком. До носа поднялся приятный аромат с горчинкой. — Кажется, не только по утрам, — тихо сказал Костя, но Глеб услышал. Он напрягся — сильно-сильно, только не специально, чтобы сбросить напряжение, а потому что голова гудела, хотелось спать и чтобы все просто замолчали, но нет — всем нужно что-то про него сказать, и каждое слово сейчас воспринималось слишком остро. — Почему всем так нравится меня обсуждать, — развернулся к ним и сложил руки на груди. — Ой, да у тебя комплекс главного героя, — махнула рукой сестра и схватила кусок какого-то тетиного пирога. — Че? — не понял Глеб. Еще по комплексам его не проходились, этого не хватало. — Какой еще комплекс? — кивнул он на Светку. — Синдром, — Костя зачесал волосы и покосился на нее. — Не комплекс, — покачал головой. «Какой умный!» И эта еще — за словом в карман не полезет, вечно несет все, что мозг ее чумной сгенерирует. — Нет у меня ни комплексов, ни синдромов, — фыркнул Глеб, схватил свою кружку и тоже сел за стол, хотя хотелось подняться к себе и там закрыться ото всех. — Это вам бы к врачу, головы свои проверить, — добавил и отпил кофе — обжег язык и поморщился. — У нас дома лишь один сумасшедший, — сказала Светка с набитым ртом и указала на Глеба пальцем, покрытым крошками. — А мы — нормальные. Нормальные. А Глеб — ненормальный. Будто он этого не знает. Необязательно ему об этом постоянно говорить, пусть и не всегда открыто, но всегда доходчиво. — Заткнись, — процедил он, громко опустив кружку на стол. Костя с сестрой вздрогнули. — Все-все, я просто пью, — она подняла руки, типа сдается, и сделала огромный глоток кофе, как-то странно посмотрев на Костю. — Чтоб ты подавилась, — буркнул Глеб и, прикрыв глаза, помассировал переносицу. Костя прокашлялся, заставив Глеба снова обратить на себя внимание. — Как спал? — спросил тот, а потом немного замялся и добавил: — Я не помешал вчера? Глеб тут же отвел глаза. Он вспомнил свою ладонь у него на лбу, на плече, она горячая, она гладит, даже сейчас он фантомно ощущал это тепло на руке, будто оно прилипло, не смывается, как и то, что он чувствует, но чувствовать не хочет. В висках снова запульсировало, в груди — зажгло. А дождь усилился, каплями тарабаня по крыше и будто по Глебовой черепушке, где все еще та самая причина клюет в мозг. — Вчера нет, — выдохнул Глеб, словно избавляясь от пара, как кипящий чайник. Был бы свисток — засвистел. — Зато всю ночь только и делал, что мешал, — поднял на него взгляд и встретил непонимающий. Конечно, тот ничего не понимает, никто ничего не понимает, и ведь даже не поймет, если Глеб бы нашел в себе силы рассказать — но ему кажется, что он даже слов не сможет подобрать, нет таких слов, чтобы все объяснить. Их еще не создали. Глеб начал себя щипать, лишь бы отвлечься и не заводиться дальше. — Тю… — Светка вскинула брови, глядя то на него, то на Костю. — Чем же он тебе ночью мешал? — спросила, а потом к Косте обратилась: — Скажи, что ты его пинал, пожалуйста, — сложила ладони лодочкой. — Мне всегда так хочется его попинать, но безопасно, наверное, только ночью. — Нет, я ничего не делал, — Костя пожал плечами, рассеянно гуляя глазами по столу. Глеб еще больнее себя защипал — он посмотрел — до красных пятен, поверх уже образовавшихся синяков. — Ага! — сестра прищурилась, повернувшись к Глебу. — Врешь, лишь бы на кого-то спихнуть все, — покачала головой. — Хочешь проверить? — задал Глеб вопрос, перестав себя щипать — бесполезно, не помогает, к черту все. — Может, сама с ним поспишь? М? — приблизился к ней. — Да че он те сделал? — нахмурилась Светка. Встретился ему, вот что сделал. — Базарил он, — четко произнес Глеб и продолжил, выплевывая каждую букву, словно они лишние во рту: — И постоянно. Все говорил и говорил, не затыкаясь. — Прости… — вставил Костя, но Глеб уже не мог остановиться. — А теперь удивляетесь, что я долго спал и злой, — повысил голос, внутри все горело — обжигало, как и его голос, он знал, слышал. — Остынь, — Светка потянула свою руку к его сжатому до предела кулаку. — Да пошла ты, — Глеб отпихнул ее и встал — стул с громким скрипом отодвинулся. — Сиди и успокаивай его сама ночью, раз такая умная. — А ты успокаивал? — удивилась она, слегка отпрянув. — Я… — Костя тоже встал. — Я лучше пойду, — вышел из-за стола и свалил вглубь дома. — Куда? Эй! — теперь и сестра поднялась, окликая его. — Блин, ну ты и задница, — зашипела на Глеба. — Иди за ним, он же… — она прислушалась, выбежала на веранду и, выглядывая чуть дальше и попадая под дождь, ужаснулась: — Елки, он ушел из дома. — И правильно сделал, — Глеб упал обратно на стул и, сложив руки на столе, уткнулся в них лбом. Пусть уходит, пусть лучше бежит отсюда, от Глеба — иначе когда-нибудь Глеб его ночью не гладить будет, а душить. А он очень этого не хочет. Хочет контролировать себя — но вместо этого его от себя трясет. — Слышь, ты, — Светка внезапно схватила Глеба за волосы своими цепкими тонкими пальцами, будто птичьи, и подняла его голову. — Беги за ним и тащи обратно, — сказала прямо в лицо, — иначе я… — Иначе что? — Глеб усмехнулся — нервно. Со Светы стекали капельки дождя. — Позвоню маме, — та отпустила его. — И? — А она твоим родителям, а те — психологу, а он… Если Костя вот так уйдет, — она указала в сторону улицы, — то мама точно просто так не оставит, — затем указала на Глеба. — А она сто процентов узнает — она живет тут. — Бля… — вздохнул Глеб. — Идиот психованный, — бросила Светка и, толкнув того в плечо, вышла из кухни. Да, Глеб идиот, тот еще психованный идиот. Он сорвался с места, нацепил сланцы, стоящие на веранде, и прямо в них побежал искать Костю. Дождь заливал лицо, одежда намокла. Сланцы шлепали по грязи. А Глеб чувствовал грязь в себе, и как он измазал, испачкал ею человека. Того человека, который не заслуживает такого, но Глеб все испортил, не сдержался, наговорил того, чего не хотел. Или хотел, но не должен был. А то, что должен был сказать, не говорил, потому что запутался уже в во всем. Слишком много мыслей и страхов, но это только его проблемы — и никого больше, а он все втягивает и втягивает в них других людей. — Ну и где он… — сам себе же под нос произнес, остановившись на перекрестке двух улиц. Все дома будто потемнели от ливня, никого на улице не было — ни души. Повернулся в одну сторону, в другую — и увидел знакомые очертания. — Стой! — крикнул и побежал к уходящему Косте. Тот быстро шел, ссутулившись и спрятав руки в карманах. — Да постой же ты! — Глеб добежал и дернул того за рукав. — Отстань от меня! — Костя оттолкнул Глеба от себя и снова двинулся в определенную сторону. Куда он направлялся? До трассы? Он вообще знал, как добраться до своей деревни? Неважно, надо его вернуть. — Да куда ты собрался? Тебе ведь некуда идти, — опомнившись, Глеб снова его догнал. Они проходили мимо последних домов улицы, впереди только старый заброшенный коровник и такой же заброшенный газетный ларек. — Там же… Там же пиздец. — Спасибо, что напомнил, — усмехнулся Костя и устремил взгляд куда-то вдаль, будто что-то выискивая. — И правда — некуда, — тихо сказал. — А насчет второго я и не забывал, — посмотрел на Глеба так, что казалось, молния сверкнула. Только в его зеленых глазах. — Ведь ты постоянно только и делаешь, что напоминаешь об этом. — Да я не хотел, — начал было Глеб. — Нет, ты хотел, — Костя остановился и смахнул прилипшие к лицу волосы назад, — или сам не понимаешь, что хочешь. Зачем ты только меня сюда притащил, раз я тебя раздражаю, — ткнул в грудь Глеба пальцем, но Глебу показалось, что прямо в сердце. Или в легкие, потому что их будто проткнули насквозь, и воздух стал куда-то улетучиваться. — Меня все раздражают, — Глеб часто задышал, сжав кулаки. — Нет, так — не все, — сощурившись, Костя покачал головой, будто что-то знал — что-то понял. — Не надо играть в спасателя, тебе это не идет, — смерил Глеба презрительным взглядом. — Ты не спасаешь — ты только бесишься и творишь то, во что сам не веришь. Это было слишком — слишком правдиво. Слишком близко — близко к тому, что на самом деле происходит с Глебом. Отторжение — Глеб почувствовал отторжение от того, что он слышал. Он не хотел этого слышать. Голова раскалывалась, пульс забился, отдавая в уши. Сраный дождь не унимался. — Лучше помолчи, — сказал Глеб сквозь зубы, наступая на Костю, который отходил от него спиной назад. — С хера ли мне молчать! — крикнул тот. — Я почти все время молчал, старался лишнего не говорить, не сделать, — он тоже тяжело дышал. — А! Хотя нет, ночью я что-то говорил, — врезался спиной в стену заброшенного ларька и улыбнулся — так, как раньше не улыбался — оскалился: — Наверное, какой ты жалкий придурок. Глеба перемкнуло. Он дернулся вперед, надавил предплечьем на его шею и, вжав в стену, заговорил сквозь зубы: — Замолчи, заткнись. Ты меня уже задрал. Костя начал отбиваться, когда Глеб надавил еще сильнее и приблизился вплотную. — Хочешь знать, что ты говорил? Правда? — вздернул брови, а после, глядя то в один глаз, то в другой, продолжил: — Ты говорил, что ты не виноват, что ничего не сделал. Костя опустил руки, а взгляд его опять потух, однако Глеб продолжил: — Говорил, чтобы от тебя отстали и не трогали. Все твердил и твердил «перестань». А еще умолял — «пожалуйста», — закончил Глеб, и только сейчас осознал, насколько сильно тот дрожал — точнее, его колотило чуть ли не в припадке, глаза расширились и будто смотрели не на Глеба, а сквозь него. — Что с тобой? — Глеб отшатнулся. Костя осел по стенке вниз, трясясь и пытаясь дышать через нос. Губы были плотно сомкнуты. — Костя… — Глеб сел перед ним на корточки. Тот все еще был будто где-то не здесь. Глеб лишь понадеялся, что это тоже паничка. — Так, черт! — Он нервно провел рукой по влажным волосам. — Дыши глубоко и медленно, тише, медленнее, спокойнее, эм… Пять предметов, найти и назвать, потрогать… — Глеб заозирался по сторонам и, схватив слабую дрожащую Костину руку, приложил к земле: — Давай со мной — вот земля, она мокрая и покрыта травой. — Затем переместил: — А вот — вот камень, гладкий. Ты такой на речке гладил. — Увидел цветок, сорвал и вложил в Костину ладонь, тот еле-еле сжал: — Вот это — одуванчики, помнишь? Поле целое. А еще… — Отвали, — все еще дрожа, сказал Костя, стуча зубами и уже искоса глядя на Глеба. — Что? — Отвали, я сказал, — повторил тот, а потом резко оттолкнул Глеба. — Руки свои убери! Не надо меня больше спасать, — Костя стал медленно вставать, цепляясь за стену, Глеб поднялся тоже, а тот обнял сам себя: — Проваливай к себе домой. Тебя там хотя бы ждут, — и, сглотнув, произнес: — Прости, что доставил столько проблем. Словно порыв ветра, он прошел мимо Глеба, который все еще стоял и не двигался. Сейчас он слышал лишь шум дождя, который, казалось, поглотил все остальные звуки. Глеб и правда был жалким придурком, который теплому взгляду и легкой улыбке предпочел взгляд презрительный и оскал. Он посмотрел на свои руки — грязные и с остатками одуванчика.