Сорняк

Костя стоял за углом школы, теребя в руках ручки черного пакета. Занятия кончились полчаса назад, и почти все уже разошлись по домам, но он ждал человека, которого заставили остаться после уроков. Паша снова что-то натворил, но что именно — Костя пока не знал. Паша бывает несдержанным, точнее, порой слетал с катушек. В их деревне говорили, что это у них семейное. Что отец, что Паша, что его старший брат Витя — часто участвовали в драках, разборках, манипуляциях, издевках, и, мол, не было в деревне ни одного, кто бы от их рук не пострадал. Кроме Кости. Однако это знать никому было нельзя. Особенно, друзьям Паши. — Сорян, — вдруг из-за угла появился Паша, — эта сука опять мне читала нотации, — сказал он про учительницу русского и литературы и сплюнул на землю, попадая на разбитые осколки. — Вот и че ей сдался этот горшок? — Что за горшок? — поинтересовался Костя, прикрепляя черный пакет к металлическому багажнику позади сидушки своего велосипеда. — Да разбил один, — бросил Паша, подойдя к своему и осматривая со всех сторон, проверяя, не сделал ли кто с ним чего. — Зачем? — Да так. Целился в одного охуевшего в край. Очень удобно стоял под окном, — усмехнувшись, ответил Паша и, достав сигарету, закурил. Костя ужаснулся: если бы Паша попал, то тот парень мог получить серьезную травму головы. — А что он тебе сделал? — нахмурился Костя. — Пожаловался на меня этой же суке. Обоссыш сраный, — Паша снова затянулся и выдохнул сквозь зубы. — Я всего-то в него бычком кинул. — А почему ты… — опять хотел спросить Костя, но Паша его перебил. — Все, — теперь и в Костю кинул бычком, на что тот еле увернулся. — Кончай с вопросами своими тупыми. Погнали в деревню, — Паша как ни в чем не бывало сел на велик и посмотрел выжидающе на Костю. — А ты бы на меня скинул горшок, если бы я тоже на тебя пожаловался? — Не скинул. Потому что не пожалуешься. И он был прав. Вздохнув, Костя тоже сел на свой велосипед. Они оба тронулись с места и, как только пересекли школьный двор, двинулись по дороге в сторону своей деревни. Они редко возвращались туда вместе. Костя знал, что Паша стеснялся того, что они дружат, и максимум, где мог на глазах у других быть просто рядом, это школьная парта… Раньше он не стеснялся, пока отец Кости не пропал. После этого мать запила, денег катастрофически стало не хватать — и пошло поехало. Дома все портилось и ломалось, включая судьбы его жителей. В итоге от Кости стали все отдаляться: и дома, и в школе — и в принципе где угодно. Все знали, какая у него мать, какой стала его старшая сестра, и каким стал Костя. Но Паша продолжал тайно с ним проводить время. Косте было обидно, что их дружба превратилась в нечто непонятное и сложное. По идее, нужно было перестать общаться. Однако страх одиночества и больная привязанность к Паше не давали ему этого сделать. И Костя каждый раз, когда они проводили время вместе, переступал через свою гордость, уступая место чувствам. Как и сейчас. Пока они ехали на великах, их обдувал уже теплый весенний встречный ветер, и они оба смеялись над шутками и вполне обычными простыми разговорами ни о чем. Костя периодически косился на Пашу, каждый раз встречаясь с его взглядом в ответ. И каждый раз в груди словно что-то расцветало, щекоча своими лепестками. Но вскоре пришла пора расстаться. Костя поехал в деревню первым, а Паша, чтобы их не заметили вместе, должен был отправиться туда чуть позже. Но как только Костя добрался и завернул на свою улицу, в него прилетел какой-то сапог, отчего Костя рухнул с велосипеда прямо в лужу грязи, оставшуюся после вчерашнего дождя. Костя стал приподниматься под смех друзей Паши, но его тут же пнули в бок, и он снова повалился, пачкая ею одежду и руки. — Там тебе и место, бомжара, — посмеялся Игорь, рядом с которым стояли Тощий и Белка, тоже гогочущие над Костей. Он смотрел на них исподлобья и не мог понять, что им от него нужно, ведь он им никогда ничего плохого не делал. Скорее, это был вопрос риторический, Костя ответ уже знал, но внутренне противился такому положению вещей. Его охватила злость — за такую глупую несправедливость, и, не особо думая, он резко схватил комок грязи и кинул ее в Игоря. Тот, сматерившись, вместе с Белкой стали в ответ пинать лужу, которая теперь летела Косте прямо в лицо и на волосы, а Тощий в это время громить его велосипед. А когда вскоре мимо проезжал Паша, Косте казалось, словно пинали не грязь, а его самого. Потому что Паша так и не остановился. Да, именно от его рук Костя не страдал. Но боль из-за него все равно чувствовал.

*

Тело ломило, словно под кожей скользили маленькие змеи. Костя хотел открыть глаза и проверить, но сил не было даже на это действие. Он не понимал, что с ним и где он. Спросить у кого-либо тоже не мог, а хотелось, ведь он слышал отдаленные голоса, но у него выходило лишь невнятно мычать. Его морозило, и то, что лежало поверх него, совершенно не согревало. Вырваться — нужно вырваться из этого состояния, из сна, хоть Костя и понимал, что не совсем спит, но что с ним происходит — не понимал. Мурашки бегали не только снаружи, но и внутри Кости, будто искали место, чтобы зацепиться и остаться там навсегда. Казалось, он был в состоянии агонии и скоро умрет. Однако в какой-то момент мурашки и правда остановились, и все — замерли там, внутри Кости, словно нашли новое место для жизни, и этим местом стал он — он принял их, как земля принимает семена растений, которые затем начнут сквозь нее порастать, как только появится теплый солнечный свет… Змеи тут же растворились. Чужие голоса стали звучать отчетливее, и они сказали Косте немного присесть. Костя не сразу смог сделать то, о чем его попросили. Тело не слушалось, он чувствовал его слабо, будто оно не его, и им управляет кукловод как марионеткой. Воображение Кости представило, как тот дергает его за определенные ниточки, и только тогда он смог слегка приподняться на локтях и даже чуть-чуть приоткрыть глаза. Веки казались неимоверно тяжелыми. Все плыло и выглядело нечетким, но даже так Костя понимал, что сейчас он находился не у себя дома и даже не у старика Алексея. Из-за этой мысли сердце лихорадочно застучало, будто Костиной лихорадки не хватало. Но его движения были такими вялыми, что, казалось, он не смог бы отодвинуть от себя даже листок скомканной бумаги, а тем более — защищаться или драться. Чьи-то слова сказали, что все будет хорошо и он в безопасности, и Косте очень — очень хотелось в это верить. Голос женский, мягкий, Костя хотел бы понять, кому он принадлежит, но в голове все туманно настолько, что Костя не мог даже вспомнить, что происходило недавно. Но то, что голос не мужской, его немного успокоило. И когда к его рту поднесли что-то и сказали попить, Костя позволил себе это сделать. Он глотнул и, почувствовав на языке вкус ромашки, словно перенесся в раннее детство. Туда, где и правда было все хорошо и он чувствовал себя в безопасности. Может, он все еще там и просто заболел? И теперь его как обычно отпаивали отваром ромашки. Было бы прекрасно. Ведь тогда то, через что ему пришлось пройти, было бы лишь кошмарным сном, а не реальностью. Дали запить какую-то горькую таблетку. Силы, благодаря которым он приподнялся на локтях, стали заканчиваться, отчего Костя, сделав последний глоток, снова рухнул. Наверное, на кровать, но по ощущениям в какую-то яму. И сверху снова накрыли мягким, скорее всего, одеялом, как снег порой покрывает цветы, и им становится теплее, чем на зимней стуже и ветру. Сколько он так провалялся в чужой кровати, Костя не знал. Еще несколько раз его просили присесть, запить таблетку, и он снова погружался в сон. Но в какой-то момент, когда услышал, как к нему снова пришли, он наконец смог нормально открыть глаза, пусть и с трудом удерживая веки. Сначала он увидел зашторенное окно, и по просачивающемуся свету стало понятно, что на улице не ночь. Затем Костя перевернулся на спину и медленно перевел взгляд, скользнув им по потолку и остановившись на человеке, который стоял на пороге чужой комнаты. — Ты… — Костя дернулся и резко сел, отчего закружилась голова, и он оперся на руку, чтобы не упасть обратно на подушку. В комнате находился тот парень — с очень темными глазами. Костя не сразу смог вспомнить его имя. — Глеб? — спросил, неуверенный в своей памяти. — Ага, я, — тот прислонился плечом к дверному косяку, сунув руки в карманы. Его взгляд показался Косте не очень дружелюбным, и Костя начал быстрее осматривать себя. — Что я тут делаю? — задал вопрос, когда понял, что с него ничего не сняли и ничего такого с ним не сделали — на нем все та же одежда, только кроссовок не было. — В смысле… — он ненадолго зажмурился, в голове каша. Он вспомнил, что, убегая, разрушил мост, затем провел ночь на одуванчиковом поле, потом встретил Глеба, и что Костя тогда ужасно себя чувствовал. — Да, что я делаю у тебя дома? — посмотрел на Глеба и решил уточнить: — Это же твой дом? Точно, Глеб же тогда помог ему идти куда-то, но не сказал куда именно. Сказал только, что «не туда», словно знал, куда Костя возвращаться не хотел. А потом что было — Костя уже толком не помнит. — Нет, не мой, — ответил Глеб, и Костя еще сильнее напрягся. — Это дом моей… Но ему не дали договорить. Позади него появилась блондинистая шевелюра, и Глеб чуть не ввалился внутрь комнаты из-за того, что ему в спину врезалась какая-то девушка, которая, оттолкнув Глеба в сторону, выпучила на Костю глаза и закричала: — О! Мама, мама! — улыбнулась она и, обернувшись назад через плечо, уже туда крикнула: — Он очнулся! Костя запаниковал и забился в угол, подтянув к себе ноги и одеяло заодно, будто оно могло защитить в случае опасности. — Ты, блин, — когда девушка повернула голову обратно, Глеб ладонью накрыл ее лицо и толкнул так, что та пошатнулась назад, — захлопнись. — Ой, да ну тебя, — та смахнула его руку и опять протиснулась в комнату, — подвинься. Привет! — сделала шаг в сторону Кости, на что тот вздрогнул и еще сильнее вжался в угол. Девушка сразу остановилась и уже тише заговорила: — Я Света, его сестра. Двоюродная, слава Богу. Как себя чувствуешь? Она была одета в какую-то пижаму с мультяшным медведем на футболке, вид которого немного сбавил напряжение — по крайней мере, Костя разжал пальцы, которые до этого вцепились в одеяло. — Нормально, — выдавил из себя он, не понимая, что делать — мысли как сумасшедшие носились туда сюда, и выцепить нужную было невозможно. За последнее время он второй раз просыпался в чужих домах, и ладно тот дед был один, не считая собаки, а тут уже двое человек, еще и мать свою эта Света позвала… — Наконец-то, — с облегчением сказала она, а потом добавила: — Мы уже думали скорую вызывать. — Нет! — воскликнул Костя. — Только не скорую, — замотал головой. Если бы вызвали скорую, его бы начали осматривать, и тогда проблем было бы не избежать, плюс он бы распсиховался как припадочный. Он знает — уже психовал так, и не раз. Нельзя, нельзя, нельзя… Не распсиховаться бы сейчас. — Да мы уже поняли, поняли, — сказала Света и, пожевав губу, добавила: — Не бойся. Легко сказать. Костя с опаской заозирался по сторонам и в итоге все же остановился на хмуром Глебе, который стоял позади сестры. Его черные глаза пристально смотрели на Костю, словно пытались что-то ему передать. Костя не мог распознать по взгляду что именно, да и вообще, казалось, тот был раздражен чем-то, стоял весь напряженный. Может, вообще сам Костя его раздражал… Но смотрел Глеб на него не долго — пару секунд, и черный взгляд упал на пол. Неловкость и страх переплелись, смешались, Косте хотелось бежать, хоть в окно — неважно. Он лишний, чужой здесь — и они ему чужие. И дом — чужой. Но вот опять — опять ему помогли, они явно ему помогли. Он на кровати, ему давали ромашку, таблетки… Костя простудился? Ночью, на той поляне с одуванчиками. Сколько с тех пор прошло времени? — Так, дети, кыш! — этих двоих растолкала женщина, голос которой Костя слышал в полуживом состоянии. Сердце совсем ускорилось, как ошалелое, и Костя понял, что весь дрожит. Тело снова его предавало, показывая страх всем на обозрение. Света, закатив глаза, вышла из комнаты, за ней пошел и Глеб, который перед тем, как закрыть дверь, еще раз глянул внимательно на Костю: — Здравствуй, ну как ты? — женщина подошла ближе, и Костя перевел все внимание на нее. Она была в легком домашнем халате в абстрактный цветочек, а густые русые волосы убраны в хвост. — Живой, — тихо ответил Костя. Все эти вопросы о его самочувствии словно сковырнули что-то, что прикрывало собой то, что Костя успел забыть. Возможно, забыл то самое — теплое — чувство, которое он ощущал в детстве, когда его отпаивали этой дурацкой ромашкой. Он вдруг стал маленьким мальчиком буквально за несколько минут, и это его так напугало, что он моментально повзрослел обратно. Чтобы не привыкать к хорошему. — Меня зовут Вера, я тетя Глеба, — сказала женщина и, подойдя к другому краю кровати, осторожно села. Костя уставился на нее, ожидая, что та еще скажет, потому что его словарный запас слов будто закончился. — Ты не переживай, все хорошо, ты в безопасности, — произнесла Вера то, что уже произносила ранее, когда Костя находился в бреду. Костя сжал губы, лишь бы не всхлипнуть от накативших эмоций — это тепло воспринималось сейчас очень тяжко. — Мы не кусаемся, — добавила Вера и мягко улыбнулась. Нет, это все слишком. — Простите! — вырвалось из Кости прежде, чем он успел подумать, за что его прощать. — Я… я должен идти, — он резко сел и забегал глазами в поисках обуви, но рядом стояли лишь розовые тапочки с изображением единорога. — Так, ты еще слаб, — сказала Вера то, что Костя сейчас сам отчетливо понял. Ног он почти не чувствовал — они были ватными, что Костя им даже не смог приказать встать. — Да и твоя сестра… — Сестра? — он снова вытаращился на Веру. Казалось, что он сейчас сойдет с ума — при чем тут еще и сестра? — Да, она звонила тебе тогда, когда Глеб тебя привел, — спокойно ответила Вера. — Господи, — Костя облокотился на колени и уткнулся лицом в ладони. — Что она сказала? — пробубнил в них. Этого еще не хватало — втягивать их в свою мрачную жизнь. — Мы поговорили и договорились, что ты пока побудешь у нас, — объяснила Вера. — Нет, нет, я не могу, — Костя все же попытался встать на ноги. — Я лучше пойду. — Дома сейчас никого, — сразу же сказала Вера, а после окончательно заставила Костю сесть обратно: — Твою маму, ее… Ее увезли в больницу. — Что с ней? — испуганно задал вопрос Костя, боясь получить ответ. Если с его матерью произойдет что-то серьезное… — Отравилась, — вздохнула Вера. Она вряд ли поняла, но Костя знал, чем именно отравилась его мать. Такое уже случалось несколько раз, и каждый раз она все равно возвращалась домой и продолжала пить. Казалось, будто она специально это делает, чтобы в какой-то момент в итоге не выжить. — Ясно… — только и смог произнести Костя. Судя по всему, сестра тоже свинтила из дома. — Как только выпустят, пойдешь домой, ладно? — сказала Вера и, встав, направилась к шифоньеру. — Я не могу тебя отпустить туда, где ты один будешь, — стала копаться в нем. — В конце концов, ты еще несовершеннолетний, — повернулась к Косте, протягивая полотенце. Чистое, белое и с узором тюльпанов. Было страшно прикоснуться и испачкать своими грязными руками. Костя только сейчас заметил, что грязь была даже под ногтями, и, вместо того, чтобы взять полотенце, спрятал руки между коленей. Стыдно — давно ему не было так стыдно. И дело даже не в ногтях. — Теть Вер, ну скоро вы там? — дверь приоткрылась, и в комнату заглянул недовольный Глеб. — Согласился? — спросил не то Костю, не то тетю свою. — У него нет выбора, — она пожала плечами и, положив полотенце рядом с Костей, подмигнула ему, а после направилась к выходу. — Дай ему одежды какой-нибудь, как помоется. — Не надо! — сердце Кости снова встрепенулось и истерично забилось. Никакой чужой одежды, даже мыться стремно, пользуясь чужой добротой, а надевать что-то не свое — не то что стремно, а скорее… страшно. Страшно, жутко, ведь ему надо одеваться так, чтобы все было прикрыто, это и так летом подозрительно и будет вызывать вопросы. А если нет подходящей одежды? Нет-нет-нет… Костя хотел еще что-то сказать вслух, но он так давно нормально не общался с людьми и в такой обстановке, что не знал, как правильно выразить свои эмоции и мысли, особенно, когда их так много, и он сам не успевал в них разобраться. Единственное, что Костя точно понял, что он уже вел себя не совсем адекватно. — Я найду, что дать, — сказал Глеб и шагнул в комнату. — Все, иди, — кивнул тете на дверь, а потом посмотрел на Костю — буквально на пару секунд — и снова в пол. Почему-то его хмурый пристальный взгляд сейчас не пугал, но и не успокаивал, просто вызывал интерес — чего он на него так смотрит? Так непонятно, будто на опасного зверя, который вот-вот может напасть, хотя Костя на деле ощущал себя если и зверем, то каким-то маленьким и зашуганным. Он ненавидел это ощущение. То самое ощущение беспомощности. Но то, что ему навредят, он не чувствовал. Однако все равно боялся — все слишком не так, как он привык, и слишком странно, непредсказуемо, неудобно, нервно, особенно одежда эта… — Костя, — обратилась к нему Вера, и он дернулся, — чувствуй себя как дома. — Костя стиснул челюсть. Как дома… Как дома он чувствовать себя не хотел. — В общем, не стесняйся. Глеб, помоги давай, — договорила она, уже закрывая за собой дверь и забирая с собой все звуки. Теперь в комнате было слышно только то, как под ногами Глеба скрипят половицы, когда тот шел все к тому же шифоньеру. — Не трясись ты так, — произнес Глеб, открывая дверцу и исчезая внутри наполовину, за чем-то потянувшись. Костя только сейчас осознал, что так и продолжал сидеть, спрятав вспотевшие ладони между коленей, и на самом деле ужасно трясся, будто находился в морозилке, хотя на деле в комнате было тепло. Даже душно. Но тело опять его не слушалось. — Вот, — Глеб вынырнул из шифоньера, а Костя — из своих мыслей. — Думаю, тебе подойдет? В руках Глеб держал водолазку с высоким горлом. Она была такого же цвета, как и Костина ветровка, — серо-голубая. «Почему именно водолазку?» Костя недоверчиво посмотрел Глебу в глаза, которые тот вечно прятал. Он будто знает. Знает Костин секрет. В груди все сжалось. Пока он лежал в отключке, возможно, его все же осмотрели, ведь мало ли, что с ним произошло. И теперь секрет известен всем. Или не известен, иначе бы он находился не тут. Он опять посмотрел на Глеба. Или все же известен, но не всем. — Да. Но… — начал Костя дрогнувшим голосом, но понимал, что не в силах задать до боли интересующий вопрос. — Ладно, неважно, — мотнул головой. — Другого нет, все в стирке. Она старая и тебе не будет большой. Но если не хочешь, есть еще майка… — Глеб пожал плечами. — Нет-нет, — Костя перебил, ведь водолазка как нельзя лучше подходит. — Спасибо, — поблагодарил. А Костя уже напридумывал, параноик. — Пожалуйста, — Глеб кинул на кровать, к полотенцу, водолазку, затем взял с полки еще какую-то одежду и туда же кинул и ее. Костя покосился на эту кучу — сверху лежали серые штаны и черные носки. Почему-то тоже было страшно прикоснуться. — Тапки надевай, и пойдем, где ванная, покажу, — вздохнул Глеб, затем скрипнула дверца, и вдруг перед Костиным лицом махнула рука: — Але, гараж. Костя вздрогнул и, оторвав взгляд от одежды, поднял его вверх. И вспомнил, как Глеб ему помог, когда спас от дальнейших избиений Белки и Коли. Костя тогда тоже так же глядел на него, только с земли, запрокинув голову. Правда, сейчас Глеб руку уже не протягивал, да и смотрел иначе, не было улыбки, но, несмотря на это, Костя все равно немного успокоился. Глеб шагнул назад и, развернувшись, двинулся в сторону двери. Костя прикрыл глаза, глубоко вздохнул и, пошатываясь, встал на ноги. Из него будто выкачали все силы. Сколько бы он ни болел в жизни, так сильно болезни его не выматывали. Зачесав за уши мешающиеся сальные волосы, которые висели паклями, он надел тапки с дурацкими единорогами, все же взял всю предложенную одежду с полотенцем и неуверенно двинулся за Глебом, придерживающим дверь. Они вышли в коридор, и Костя начал осматривать стены, пока медленно плелся вдоль него. На них висели пейзажные картины, а также семейные фотографии в рамках. Внизу, на обоях, красовались детские каракули цветными карандашами. Затем они прошли еще пару комнат и лестницу, ведущую вниз. Чуть дальше Костя заметил на стене импровизированный ростомер, который явно не доходил до Костиного роста. Он глянул на впереди идущего Глеба: казалось, что тот был ниже этой последней верхней черточки. Но хилым он не выглядел — напряженная спина была не то чтобы широкой, но плечи явно не узкие, а такие же напряженные руки — жилистые, будто он занимался каким-то спортом. Костя опустил взгляд на ноги — голени выглядели как у футболистов или бегунов, с характерным рельефом. Почти как у него самого, только помощнее, конечно. В общем, Костя понял, что неудивительно, как Глеб умудрился раскидать тех двух придурков, которые даже физкультуру прогуливали в школе, и вырубить. — А… сколько я уже здесь? — наконец спросил Костя, заодно глянув на время на часах — семь часов. — Третий день, — бросил Глеб, открывая дверь в конце коридора. — Ужас, — выдохнул Костя, остановившись и крепче сжав то, что в руках. Глеб почему-то хмыкнул, но так ничего и не сказал на этот счет. Он шагнул в сторону, и перед Костей предстала ванная комната, совмещенная с туалетом. Она оказалась настолько чистой, что Костя вмиг почувствовал себя еще грязнее, чем раньше. Ему даже стало неловко туда заходить. Прислонившись спиной к стене, Глеб стоял рядом, не поторапливая Костю, который вдруг понял, что пора закрывать свой открытый рот. — Пользуйся там, чем хочешь, — сказал Глеб, который зачем-то щипал себе же правую руку у локтя, туда же глядя. — Только всякие тетины яркие цветные баночки не трогай, она на них чуть ли не молится, — фыркнул и прикусил губу, после чего оторвался от стены и пробормотал: — А, щас еще притащу вехотку, а то от грязи всей своей не отмоешься, — и пошел обратно в сторону той комнаты, где лежал Костя. — Ты пока заходи. Но грязный Костя не зашел. Остался на месте. Ему было сложно переступить через порог, который казался сейчас порталом в нормальную жизнь, а Косте заходить туда будто под запретом — сделает шаг и рассеется по ту сторону в пыль. Но в итоге Косте стало неудобно перед всеми, хотя на него никто и не смотрел, но чувство, что он снова будет выглядеть неадекватным, если вдруг посмотрят, подстегнуло все же зайти. Теперь перед ним стояла чугунная ванна, над ней полочки со всякими шампунями и прочим, в углу унитаз, справа от Кости — старая стиральная машинка с вертикальными барабанами, над ней — крючки с полотенцами, а слева была раковина, над которой висело огромное… зеркало. Костя увидел свое отражение, в панике отвернулся и, бросив все на стиральную машину, уперся в нее руками. Ему моментально стало жарко, сердце зашлось так, что пульсом вдарило в виски, в уши, из-за чего Костя, зажмурившись, только и слышал: «Бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум…». Он только что видел себя, видел полностью и четко свое лицо, которое было совершенно открыто, ведь волосы он зачесал. Свое дурацкое лицо, он хотел его забыть, как и забывал лицо отца, но то отличалось, все равно отличалось и паники не вызывало, но вот свое он видеть не хотел, как и вспоминать то, другое, чужое и пугающее. Не вспоминать то, которое на него однажды смотрело тоже. Смотрело так… так… — Что с тобой? — услышал голос Костя и резко повернул голову в сторону выхода. Он встретил черный взгляд, в котором увидел страх — но почему боялся Глеб, Костя не знал, он только знал, почему боялся сам, почему дышал, словно выплыл из глубины на поверхность воды, почему дышать мог лишь носом, а губы сомкнуты так сильно, что ломом не раскрыть. И знал, почему не хотел бы, чтобы Глеб узнал причину всего этого. — Тебе опять плохо? Глеб бросил принесенную вехотку на стиральную машину и положил на Костино плечо руку. Костя качнулся в сторону, хотел увильнуть, но застыл, когда Глеб начал массировать там пальцами. Костя не понимал, как такое действие могло его успокоить, но и правда становилось чуть легче. — Просто глубоко дыши, — продолжил тихо говорить Глеб. — Отвлекись на это, — и еще сильнее сжал Костино плечо. — Может, принести что-нибудь? — спросил, на что Костя лишь слегка помотал головой, стараясь глубоко дышать. Рука на его плече словно поглощала в себя весь жар, пульсация переставала бить в голову, и Костя, разомкнув рот, глубоко вдохнул. — Прости, — сглотнул он, — все нормально. Просто… — не поворачиваясь, он с опаской покосился куда-то за спину, словно и так мог увидеть злосчастное зеркало, но он его, конечно, не видел, однако чувствовал. Оно будто беззвучно звало его, но беззвучно для других, но Костя слышал — слышал, как-то насмехалось над ним. Искоренить бы свое воображение, разбить, как и зеркало это. Ладонь скользнула с Костиного плеча, а он проследил за этим движением. Пальцы Глеба снова стали щипать его вторую руку. — Эм… Ладно, щас, — тот снова ушел в ту комнату, а Костя так и стоял, упираясь руками в стиральную машину. Господи, как он вообще будет сейчас мыться, как он будет находиться в этом доме, где он совершенно не может предугадать свою реакцию. У себя дома он все знает, знает, к чему быть готовым, знает все укромные места, все вещи и их расположение. Знает, что есть, а чего нет. А здесь он ничерта не знает. Да лучше бы он переждал мамино возвращение у себя в логове. Глеб вернулся обратно и протянул еще одно полотенце: — То банное, большое, а это типа для лица. Оно, в общем… — второе полотенце было супер тонкое, в полосочку. Костя, уже переставший судорожно дышать, взял его. — Оно вообще кухонное, другого не нашел. Да для тебя и так сойдет, — Глеб почесал макушку, в итоге развернулся и, закрывая дверь, пробубнил: — Короче, ладно, разберешься. Дверь закрылась, и Костя остался один. Он стал размышлять насчет маленького полотенца. Зачем для лица отдельное? Он, конечно, слышал, что некоторые еще и для ног отдельное используют, но это казалось ему странным. Однако Глеб его все же принес. Но кухонное. В ванную. Косте. Хотя ему же «и так сойдет». Но вдруг в голове будто лампочка загорелась. Костя поднес полотенце к лицу и всмотрелся — оно было плотным, совсем не просвечивающим. В такой позе Костя и развернулся к зеркалу, руки задрожали, но двинулись вперед. Пальцы вдели тонкое полотенце сверху, в маленькую щелку между зеркалом и стеной. Костя опустил руки. Полотенце перекрыло его отражение. Тело будто сбросило килограмм сто — настолько стало легче. Однако… Закрывшись на щеколду, Костя сел на бортик ванны и уставился на дверь, откуда недавно вышел Глеб. Черт. Ощущение, что тот пробрался Косте в голову, пошарился там, нашел кучу всего непонятного и дикого, того, что находить никому не нужно, а потом предложил водолазку и притащил маленькое полотенце, да и вообще — почему он лежал в кровати в ветровке… Или Костя на самом деле ужасный параноик, а это чистое совпадение. Но в совпадение Костя обычно тоже не верил. Так же, как и в везение, и в магию, и в Бога… Вздохнув, Костя поднялся и стал осматривать все внимательнее: шампуней было сразу штук пять, и все разные, один даже с блестками. В мыльнице зеленоватое мыло — он понюхал — пахнет вкусно, душистыми травами. Унитаз… нормальный, а не на улице. Сейчас он, правда, не нужен. Видимо, ромашка организмом жадно впиталась. На полочке у закрытого зеркала и правда куча различных ярких баночек, даже отдельный крем для пяток — Костя усмехнулся. Какие-то пластинки в упаковках — он взял одну — маска для лица с алоэ. Костя вспомнил вкус алоэ, когда как-то раз отломил один лист и лизнул, — очень горько. В итоге скривился и положил обратно. Бросил взгляд на зубные щетки — не разлохмаченные, а аккуратные и волнообразные. Зубная паста — для чувствительных зубов. Включив кран над ванной, настроил до горячей воды — чтобы наверняка смыла с него… все. Не только грязь, хотелось, чтобы она смыла усталость, страх, удручающие мысли, чтобы в голове было пусто и тихо. Тихо, как в лесу: тишина пропускала бы лишь шелест листьев и чириканье птиц. Как же давно он нормально не мылся. В плане — под душем, с сильным напором и водой выше двадцати градусов. Он распечатал принесенную вехотку — жесткая. Хотелось бы, чтобы она могла раздирать кожу вместе со всем, что та приобрела. Но этого не произойдет. Костя покосился на бритвенный станок — даже он какой-то навороченный… Нет, нет, нет… Нужно забыть про бритву, про лезвия. Здесь он точно не должен ничего с собой делать. И хорошо, что бритвенный станок навороченный, вряд ли он принес бы необходимую Косте пользу. Слишком безопасный. Отбросив навязчивые мысли на задний план, Костя ухватился за молнию ветровки, которая была вся в пятнах, будто он и не надевал тогда чистую. Но в какой-то момент замер. Начал шарить себя по карманам — телефон точно не здесь, вот и крестик, и конфета, которая расплющилась, но фотографии нет. Нигде. Костя судорожно еще раз проверил — ничего. Прикусив указательный палец, Костя стал осматривать пол, крутясь вокруг себя, понимая, что это глупо и бесполезно, здесь точно нет, он бы услышал, если бы карманное зеркальце упало, но ему нужно — нужно его найти. Может, оно там же, где и его телефон? Вдруг тоже выложили. Или в кровати. Или он потерял его где-то на улице, на поляне. Или вообще — на той стороне берега, пока убегал от толпы. — Черт! — выругнулся он и, резко дернув за щеколду на двери, вывалился в коридор, сразу же врезаясь в кого-то. В кого-то, кто его с силой оттолкнул от себя так, что Костя полетел обратно и грохнулся на пол, ударяясь головой о ванну. Он замычал. Казалось, что он ослеп на пару секунд из-за того, что мозг встряхнулся, временно потеряв связь со зрением. — Ты че творишь! — воздух прорезал голос Глеба. Костя, все еще лежа на полу и морщась от пульсирующей боли на макушке, прищурился: тот стоял на пороге и выглядел, как разъяренный бык. Даже дышал так, будто собирается броситься на красную тряпку. Хотя Костя читал, что те красный и не видят. — Я? Я просто вышел, — Костя сел, потирая место удара. — Не вышел, а вылетел! — возмутился Глеб. — Не кричи, пожалуйста, — пробурчал Костя, у которого от громкого голоса аж в ушах эхо отзывалось. За спиной Глеба словно из ниоткуда вдруг появилась запыхавшаяся Вера, держащая в руках поварешку. — Что случилось? — она подошла ближе и обеспокоенно вытаращилась на Костю, который быстро начал подниматься — ну, как быстро, скорее, с трудом и дергано, цепляясь за борт ванны. — Глеб? — Вера недовольно и выжидающе глянула на Глеба, который скованно стоял, сжимая кулаки, и все еще дышал, как бык. Косте или показалось, что взгляд у того стал отрешенным, или на самом деле стал таким. Будто не здесь. Неужели все настолько плохо? — Я поскользнулся, ничего страшного, — вырвалось у Кости прежде, чем он додумал мысль. Глеб будто очнулся и непонимающе посмотрел на него. — А он, он испугался и… — Ниче я не… — начал говорить лишнее тот, но Костя договорить не дал, иначе все испортит. — … и прибежал на помощь, — закончил Костя и кивнул. Между троими настала тишина, и только вода из крана шумела. Костя чувствовал свое вранье физически — оно витало в воздухе, и будто все его видели, но никто об этом ничего не сказал. — Сильно ударился? — наконец отозвалась Вера, периодически с подозрением косясь на Глеба, а Костя помотал головой и чуть не поморщился — боль запульсировала по новой, — но сдержался. — Фух, — Вера схватилась за грудь и пригрозила Глебу поварешкой: — Смотри мне. Жду за столом, — сказала обоим, уходя снова куда-то вглубь дома. Костя с Глебом одновременно выдохнули. — Держи, это новая зубная щетка, — Глеб, больше не глядя на Костю, вытащил щетку из кармана и положил на стиральную машину к остальным вещам. — Моя, запасная, — снова начал щипать себе руку. Зачем он это делает? — А то фиг знает, когда ты их нормально чистил. «Как благородно», — с сарказмом сказал про себя Костя. — Спасибо. Ах, да, — он вспомнил, из-за чего, собственно, переживал, и затараторил: — Мне надо кое-что найти. Кое-что, оно такое маленькое, маленькое зеркало. Глеб сложил руки на груди: — Зеркало? — переспросил, вскинув бровь. — Да, складное, оно мне очень дорого, — произнес Костя и завис, вспомнив, как мать ему говорила про то огромное так же. Он проморгался и спросил, с надеждой посмотрев на Глеба: — Оно было? Тот нахмурился, задумался и в итоге покачал головой: — Нет. Не было никаких зеркал. Значит, все же потерял. Нужно срочно идти искать, пока не нашел кто-то другой. — Мне нужно сбегать туда, где я вчера был. Ой, не вчера… — пробормотал, зажмурившись. — Вечно по башке получаешь, уже еле соображаешь, — съязвил Глеб. «Вот же ж! Издевается?» — Еще несколько минут назад соображал, пока ты меня не толкнул, — высказал Костя, тоже сложив на груди руки. — Так ты следи, куда прешь, может, и получал бы от всех меньше тогда, — выдал Глеб, а у Кости неприятно екнуло в груди. Он уже не в первый раз здесь почувствовал, словно его ткнули носом в дерьмо, как некоторые тычут своих котят. Он не был виноват в том, где живет и что везде, куда бы он ни «перся», нарывается на грубые издевки. Он это не выбирал и не хотел, Глеб ничего не знал, а говорил так, будто все про Костю знает, про его жизнь и про людей, от которых он вечно «получает», и осуждал. Но он ничерта не знает, не знает, что все это — его больное место, в которое тот колол иглами. Костя опустил руки и сел на борт ванны, заламывая пальцы, которые ни к месту задрожали. Почему-то сейчас он еще глубже ощутил свое одиночество. — Короче, не было зеркала никакого, — сказал Глеб, но Костя на него не смотрел. — И сейчас ты никуда не пойдешь. Вон, еле на ногах стоишь. — На что Костя хмыкнул — сел на ванну он не из-за слабости. Не из-за физической слабости, по крайней мере. — Мойся, потом есть идем, а там уже решим. — Решим? — Костя все же поднял взгляд, встречая черный, не сердитый и не равнодушный, а будто виноватый. — Да, — Глеб сразу же отвел его. — Сходим, поищем твое зеркало, — сказал устало и, выйдя из ванной, добавил: — Не тяни время только, в темноте искать так себе затея, — после чего захлопнул за собой. Поднявшись, Костя снова закрылся на щеколду и уткнулся лбом в дверь. Все слишком сложно, он уже не понимал, что происходит. Он бесит Глеба или нет? Тот, вроде как, и раздражительный, до жути раздражительный, Костя явно его напрягал, но одновременно с этим тот старался его успокоить, когда на Костю напала паника, он в принципе его не бросил еще там, на поляне, и притащил сюда — те, кого он знал, даже бы и не подумали. А еще он сказал «решим». Не «решишь», а «решим», то есть, он собрался Косте снова помочь. Костя стукнулся лбом о дверь, но сразу же пожалел — голова и так трещала. Наконец, собравшись мыться, он как обычно медленно разделся, залез в ванну, зашторился и, врубив душ, закрыл глаза, направив лицо к струям воды. Господи, как же это было хорошо. Он бы так простоял несколько часов, если бы не знал, что его ждут за столом. Надо же, его ждут за столом. Даже смешно. Намылившись, намывшись и почистив зубы, он наконец вылез из ванны, обтерся и взялся за одежду. Носки, спортивные штаны и… водолазка. Она была легкая, не плотная, частично с катышками — видно, что ее уже давно не носили. Натянув ее на себя, он разгладил складки. Рукава оказались коротковаты, поэтому он их просто закатал. Штаны съезжали, и Косте пришлось затянуть их на самый максимум. Снова нацепил розовые тапки. Потормошив полотенцем влажные волосы, он причесал их пальцами, а вот куда девать само полотенце, не знал. Вешать ко всем остальным — стремно, он же не часть этой семьи. А еще куда девать грязную одежду? Ужас, сколько вопросов, а их еще и задавать неловко. Это все в принципе падает в копилку всех неловкостей. В итоге Костя на одну сторону стиральной машинки аккуратно сложил полотенце, на другую — грязную одежду, хотя на самом деле ее хотелось сжечь. Но нельзя, ему в ней еще возвращаться обратно домой. Затем сунул в карманы штанов крестик и подобие конфеты. Вспомнив про то, что на зеркале тоже висит полотенце, он резко его сдернул, не глядя, и положил туда же, где и лежало другое. Встав перед дверью, Костя схватился за ручку и, вздохнув, сдвинул щеколду. Когда вышел в коридор, ему в нос ударил запах еды. Аж голова закружилась, и Костя оперся рукой на стенку. Желудок так вообще свело. Куда ему теперь идти? Снова захотелось сбежать, ведь в любом случае он отсюда уйдет, и чем раньше, тем лучше. Но если не поест, то не доберется, так что побег отменяется. Он двинулся вдоль коридора по стеночке в поисках кухни, потому что кричать и спрашивать, где все, он позволить себе не мог. Он бы очень хотел встретиться с Глебом и чтобы тот его отвел куда нужно. Запах шел с первого этажа, и Костя стал спускаться по лестнице, в итоге оказавшись в большой комнате. Там было еще три двери, и одна из них была открыта — однако висела занавеска из деревянных бусин. У одной двери стояла обувь — видимо, это выход на улицу. Другая дверь — без понятия. А за бусинами слышались голоса и работающий телевизор или радио. Костя решил направиться туда. Медленно пересекая комнату, он снова оглядывался по сторонам — здесь был телевизор, диван с креслами, огромный шкаф с книгами и даже старый виниловый проигрыватель с полкой, на которых стояло куча пластинок. И камин. Видимо, это зал. Какой же большой дом. Косте хотелось поизучать все пластинки, все книги — он чувствовал себя ребенком, попавшим в огромный магазин игрушек. Однако игрушки все находились за витриной, и не дотронуться. Из окна дул легкий ветерок и доносился какой-то гулкий стук. Костя подошел ближе и выглянул. Неподалеку стоял Глеб в одних только шортах и рубил дрова, как остервенелый. Словно дрова эти ему испортили всю жизнь. Каждый взмах топора отсвечивал вечерним солнцем, лучи которого падали на тело Глеба и отражались от вспотевшей кожи. Мышцы напрягались и расслаблялись, грудь вздымалась, а челюсть была стиснута так, что играли желваки. Все это выглядело… Выглядело красиво. — О! — Костя дернулся от голоса Светы, которая сейчас заглянула между занавесок в зал. — С легким паром, пойдем сюда! — Спа… — хотел поблагодарить Костя, но, заметив боковым зрением, что движения на улице остановились, глянул туда и увидел, как Глеб, тяжело дыша, смотрел на него тоже. Два глаза — две черные точки — словно два выстрела. Он вытер рукой лоб, еще раз замахнулся и, воткнув топор в пень, пошел в сторону дома. — Спасибо… — договорил Костя, хотя Светы в зале уже не было. Пройдя сквозь занавески с бусинами, он очутился на кухне, переходящей в открытую веранду под навесом. На кухне стояла газовая плита, стол, стулья, висели шкафчики и вещал маленький телевизор на холодильнике. — О, наконец-то, — сказала Вера, которая на столе размешивала в миске салат. А Света снова улыбнулась Косте, нарезая хлеб. Костя остановился, робко теребя край водолазки. — Иди туда садись, — Вера кивнула в сторону веранды, откуда как раз в этот момент зашел Глеб, — и вы оба давайте тоже. Света положила хлеб в плетеную корзинку и направилась на выход, тем временем Костя отшагнул в сторону, пропуская Глеба. — Сейчас приду, — бросил тот, заходя внутрь дома. Костя еще немного постоял и двинулся на веранду. — Он какой-то нервный в последнее время, — сказала Света, и Костя снова отшагнул в сторону, потому что та обратно на кухню вернулась. — Он всегда нервный, — вздохнула Вера и передала Свете миску с салатом. Костя наконец вышел на веранду, где стояли еще один стол со стульями. — Сейчас еще нервнее, — мимо снова пронеслась Света и поставила в середину стола миску. — Вон сколько дров нарубил, — кивнула на улицу, и Костя туда посмотрел — и правда огромная гора. Не обратил внимания, когда наблюдал в окне за Глебом. — Главное, чтобы дров не наломал, — на веранду зашла и Вера, принеся какую-то кастрюлю. Света села, намекнув Косте, чтобы тоже садился. — Глеб, ну ты где там! — поставив кастрюлю, крикнула Вера, упирая руки в боки. Когда Костя отодвинул стул и сел напротив Светы, позади послышался голос Глеба где-то из глубин дома: — Без меня еда в горло не лезет, что ли? — Ой, да сдался ты нам, — Света закатила глаза и пододвинула к себе графин с каким-то красным напитком — компот, наверное. — Просто при госте неудобно, — сказала, а неудобно стало Косте. Он зачесал волосы, опустив взгляд на скатерть — и снова все в цветочек, на этот раз — розы. — Ой… — Света чуть наклонилась к Косте через стол, и Костя поднял глаза. Она улыбалась. — Какой хорошенький. Костя дернулся и, заморгав, слегка отвернулся. Дурацкая привычка зачесывать волосы, не может избавиться. — Светлана! — рявкнула Вера и уселась рядом с ним. На веранде появился Глеб, уже переодетый в другие шорты и синюю футболку. — Что? Он даже напоминает кого-то, не знаю… Может, модель вообще! Люблю всякие журнальчики полистать, — снова глянула на Костю и подмигнула, а Глеб рухнул рядом с ней. — Так что правду говорю, — она все же взяла графин и плеснула себе в стакан. — Всегда. — Иногда лучше молчать, за умную сойдешь, — сказал Глеб, с влажных волос которого стекали струйки воды, и он мельком глянул на Костю. — А ты мне рот не затыкай! — Света толкнула того локтем. — Если ты забыл, пробку тебе вручили, а не мне, — дернула бровями. Глеб, нахмурившись, сжал губы и напрягся, будто взорвется сейчас. — Света! — Вера стукнула кулаком по столу, и Костя вздрогнул вместе с посудой. — Все, все, я ем, — стушевалась Света, накладывая себе салат. Глеб в этот момент закрыл на секунду глаза и будто сдулся как шарик — выдохнул, плечи расслабились, и он вернулся к своей тарелке. — И ты кушай давай, а то совсем худенький, — сказала Вера Косте, который, оказывается, снова засунул ладони между ног. Было нервно. Во-первых, слишком непринужденная обстановка. Семейная, даже если и ругались, то не серьезно и в шутку. Во-вторых, «хорошенький»?! В-третьих, много еды. Очень много еды, Костя давно столько не видел. Салат из огурцов с помидорами и чем-то там еще. Вера открыла кастрюлю — в ней картофельное пюре. В другой кастрюле — суп. В глубокой тарелке — котлеты. В корзине — хлеб, еще и двух видов: серый и белый. Масленка с маслом. Зеленый лук с укропом. Нарезанные сыр и колбаса. Компот. Кетчуп, соль, перец… Было страшно начинать. Косте казалось, стоит ему что-нибудь съесть, и будет два варианта последующих событий. Первый — от волнения его вывернет наизнанку, второй — он не сможет остановиться, объестся, и его все равно вывернет наизнанку. Исход один, но вообще не есть — нельзя. И потому что это может обидеть Веру, и потому что просто некрасиво, и потому что желудок уже прилип к позвоночнику. Костя очнулся, когда Вера налила немного супа, наложила ему в другую тарелку салата, потом она подкинула туда же котлету, а после еще и пюре добавила. Света налила ему компот. А Глеб в это время ковырялся в своей тарелке с едой, да так старательно, будто клад ищет. — Ешь-ешь, не стесняйся, — еще раз сказала Вера, и Костя понял, что тянуть нельзя и нужно что-то, да попробовать. Он коротко улыбнулся: — Хорошо, спасибо… В итоге Вера со Светой начали о чем-то болтать, иногда втягивая в разговор Глеба, который особо настроен на разговор не был. Костя радовался, что ему не задают никаких вопросов, не вытягивают из него какую-либо информацию. Он решил следовать правилу, которое озвучивала бабушка: «Когда я ем, я глух и нем». Вот он толком и не слушал, о чем все говорили, и молчал. Взяв вилку, он покрутил ее перед собой — такая чистая, аж блестела, и с красивыми узорами. Не хотелось привлекать к себе ненужного внимания, поэтому он решил поесть пюре. Суп — горячий, придется дуть и все такое. Котлету надо было кромсать на кусочки, а салат — слишком шумный, потому что хрустит. Он стал потихоньку есть, вспоминая, как они раньше тоже всей семьей сидели за столом. Аня очень походила на Свету — такая же громкая хохотушка. Она не любила петрушку и всегда выковыривала ее из всех блюд. Мать обожала красивую посуду, вкусно готовила и всегда смотрела телевизор, когда ела. Отец всегда ел так, словно вернулся с голодного края — все сметал, особенно, если был слегка поддатый. Мать ему в такие моменты отдавала все, что нужно было срочно доесть, чтобы не испортилось. И ведь у него никогда не было несварения желудка. Бабушка всегда молилась перед и после еды, тихо сидела и уплывала в какие-то свои святые мысли. А Костя — а Костя нарушал правила бабушки. Он болтал без умолку, смеялся с набитым ртом и пререкался с сестрой по поводу всяких пустяков. Сейчас Костя растягивал тихое удовольствие в виде пюре — там явно были добавлены молоко и сливочное масло, а не просто на воде. Но не привлекать внимание он не смог — он постоянно ловил на себе чужие взгляды и понимал, что совсем его не замечать не могли. Особенно он чувствовал один взгляд — такой черный и такой прыткий. Стоило Косте посмотреть на Глеба, как тот тут же уводил глаза. Покончив с пюре, Костя все же стал аккуратно разделять котлету. Она была такой мягкой, что это не составило особого труда. Хотелось съесть все, что у него было в тарелке, но в итоге Костя решил остановиться на половине котлеты. Он аккуратно положил вилку, взял стакан и отхлебнул компота. Сладкого. Кажется, Костины рецепторы были в шоке. Они не привыкли к такой гамме вкусов. — Теть Вер, нам надо сгонять кое-куда, — Глеб встал из-за стола, и Костя понял, о чем он. — Ты доел? — обратился к Косте, который чуть не подавился ягодкой в компоте. — Да, — поставил стакан. — Все очень вкусно, спасибо, — сказал он и Вере, и Свете, которая ей помогала в готовке. — Пожалуйста! — радостно ответила Света. — Вот, поучись, человек «спасибо» умеет говорить, в отличие от некоторых. — Достала уже, — произнес Глеб сквозь зубы. — Так, все, тихо. Вы как шавки — лаетесь вечно, — заткнула их Вера, а потом к Косте повернулась: — На здоровье, Костя. Идите, только недолго. — А потом повернулась к Глебу: — Он только после болезни. Костя кивнул и, отодвинув стул, поднялся. — Да, да, мы быстро, — сказал Глеб, заходя в дом, на миг обернувшись к Косте: — Пойдем. И он пошел. Минуя кухню и зал, они оказались у главного входа. Глеб стал обуваться в кроссовки, а Костя замер. — Ты че застыл? — выпрямился Глеб. — Они мои? — Костя указал на то, что вроде было похоже на его кроссовки, но будто новые. — А, да, — Глеб схватил с пола свой рюкзак и закинул на плечо. — Тетя просто почистила их какой-то штукой. Неважно, влезай, и идем на поиски твоего зеркала. Когда Костя обулся тоже, они выбрались на улицу и пошли к калитке. Костя взглядом изучал сад: и клубника росла, и малина, и крыжовник — еще не созревшие. Грядки с зеленью, ботва свеклы и моркови. Чуть дальше — теплица, сарай и дровница. Пара яблонь. А еще — много цветов. Ирисы — желтые и голубые. Пионы — розовые и белые. Синие люпины… Выйдя из участка, они двинулись вдоль улицы, и Костя по привычке напрягся, косясь в разные стороны. Но присутствие Глеба слегка отрезвляло. Все дома отличались от тех, которые были в его деревне. Аккуратные, ухоженные, то большие новые, то старые со ставнями и узорными наличниками. Пышные сады — тоже ухоженные. Только несколько домов выглядели брошенными и покошенными. — Это твое, — восхищение Кости прервал Глеб, протягивая телефон. — Спасибо, — Костя забрал его и проверил зарядку — полная… — Пф… — Глеб шагал огромными шагами, словно убегал, только непонятно, от кого, но приходилось постоянно ускоряться. — Ты так часто говоришь «спасибо», что меня скоро начнет тошнить. — Почему? — не понял Костя. — Потому! Тебе не стремно? — Глеб сунул руки в карманы и нахохлился, когда подул ветер. — Не стремно ли мне благодарить, когда мне сделали что-то приятное? — Костя раскатал рукава и постарался хоть чуть-чуть натянуть, потому что аж мурашки побежали из-за прохлады. — Так можно постоянно только и говорить «спасибо, спасибо, спасибо», — покачал головой Глеб и кивнул в сторону — они завернули на другую улицу. — А другие слова забудешь. — Ну, мне не так часто делают что-то приятное… — Костя вложил телефон в карман. — Почему бы не дать знать о том, что чьи-то старания заметили. — И че толку мне от твоего последнего «спасибо»? — Глеб притормозил, и Костя чуть в него не врезался. — Я просто отдал тебе твой же телефон, — тот пожал плечами. — Ну, не все бы его вернули, — Костя тоже плечами пожал и добавил: — Плюс — он заряжен. И целый. Да и вообще… — Вообще что? — И вообще — спасибо, — демонстративно улыбнулся Костя, выделив последнее слово, на что Глеб закатил глаза. — Ты мне очень помог, но мне очень неудобно, — это Костя сказал уже чуть тише. — Неудобно шубу в трусы засовывать, — поправив рюкзак, Глеб двинулся дальше, и Костя — за ним. — Оставил бы тебя там помирать, стал бы последним свидетелем, который тебя видел, и в итоге первым подозреваемым в твоей смерти. Нет уж. — Никто бы не узнал, что ты последний свидетель, — усмехнулся Костя. — Так что мог бы не париться. — Не париться… — задумчиво произнес Глеб. — Было бы неплохо всегда не париться. Вдруг Глеб резко остановился, и Костя снова чуть в него не врезался. — Что такое? — не понял он и проследил за тем, куда смотрит Глеб. Вдалеке, у какого-то дома, стояло несколько человек, и Костя тут же напрягся вместе с Глебом. Если уж его что-то тут насторожило, то Костю должно настораживать тем более. — Нет, ничего, — Глеб мотнул головой и свернул вообще в другую сторону. — Туда пойдем. Дальше они шли в тишине. Костя молчал, потому что заметил, как загрузился Глеб, и не хотел ляпнуть в итоге ничего лишнего. Но вопросы в голове появлялись один за другим. О том, кто там был, кто они Глебу, что у них произошло, почему Глеб так резко изменился… Но, конечно, спрашивать Костя не будет. Но на заметку возьмет: в ту сторону — ни ногой. Когда они шли по каким-то холмам, Костя начал понимать, что неподалеку скоро будет речка, потому что эти холмы даже с того берега были видны. Он прислушался — до него доносилось какое-то журчание воды, но точно не от реки. Костя присмотрелся, чуть отошел от Глеба в сторону и заметил ручей, который стекал с холмов, по пути облизывая камни. — Постой, я сейчас, — сказал и подошел к ручью поближе. Ему просто был необходим этот звук, легкий, но звонкий, словно маленькие колокольчики звенят. Сев на корточки, Костя достал телефон и поставил на запись. Он боялся, что Глеб может все испортить, шумно подойти, начать что-то говорить, но позади было тихо. Костя даже подумал о том, что, возможно, тот уже ушел дальше, ведь не обязательно ждать, да и настроение у того так себе. Хотя казалось, у него весь день такое настроение. Нажав на стоп, Костя поднялся и поднес телефон к уху. Включил запись и, улыбнувшись, развернулся, тут же встречаясь с Глебом, который только подошел. — Зачем ты это постоянно делаешь? — спросил тот. — Постоянно? — удивился Костя. Вроде как он при нем ничего никогда не записывал. Разве что только если в болезненном бреду, но это вряд ли. Глеб опять начал щипать себе руку, и Косте хотелось задать тот же вопрос, что задали и ему. — В смысле, не постоянно… а вообще? — тот пнул какой-то камень, который булькнулся в ручей, и Косте захотелось и такой звук записать. Но уж не сегодня. Он задумался, можно ли Глебу рассказать о своем хобби. Но потом встрепенулся и отмел эту мысль. Костя слишком здесь расслабился. Нельзя кому-то так открываться, он и так слишком много себе уже позволил, а это все может привести к огромной проблеме в будущем, которое вскоре станет настоящим. Он постоянно никому не доверял, но этот дом, семья… — Секрет, — в итоге ответил Костя и, заблокировав телефон, снова положил в карман. Пальцами нащупал крестик и погладил его, напоминая себе о том, что живет он не тут и здесь он ненадолго. — Пф… Ты и так весь загадочный, куда больше-то, — сказал вдруг Глеб, смерив того взглядом. — Я? — Костя ткнул себя в грудь, а Глеб резко развернулся и снова пошел туда, куда они до этого шли. — Загадочный? — Костя догнал его. — Ну, странный, — тихо сказал Глеб, а в Костю последнее слово будто стрелой со свистом в голову влетело. Он уже такое слышал, точнее, не так — он слышит это постоянно. Обычно это слово соседствует рядом со словами «стремный», «больной», «грязный» и даже «спидозный». — Все, иди на поляне своей ищи, я у берега гляну. — Хорошо, — притормозил Костя, немного постоял, поправив ворот водолазки, и пошел туда, куда указал Глеб. Надо будет переночевать еще максимум одну ночь — и валить отсюда. Главное, найти фотографию, а потом еще путь до своей деревни, так как кроме как через мост другого пути Костя не знает, а с тем все плохо. Он заметил те самые кучкующиеся деревья и ускорился. Пройдя мимо них, стал искать зеркальце, щупать землю руками, но пальцы находили лишь одуванчики, и некоторые из них словно растворялись в ладонях, вспыхивая пушистыми семенами. Почему-то сейчас на этой поляне Костя почувствовал себя дома. Но это не тот дом, который в деревне, а какой-то другой. Словно именно здесь он родился, рос как и эти цветы и тут же должен умереть. Необычное ощущение, из-за которого внутри, словно под кожей и в органах, вновь пробежались мурашки. Костя встрепенулся от неприятного ощущения. Он снова лег на спину и уставился в небо, где медленно наплывали темные тучи. Высоко пролетели птицы, а на руку села стрекоза. Костя поднес ее ближе к лицу, но та даже не шелохнулась. Ее синие переливающиеся металлическим отливом крылья завораживали — чем-то было похоже на рыбную чешую, но микроскопическую… — Нашел! — прозвучал голос Глеба, Костя резко сел, а стрекоза быстро улетела. Подорвавшись, Костя побежал к берегу и, увидев Глеба, через пару секунд оказался уже рядом. — Только оно разбитое лежало, — тот показал ему зеркало, точнее, то, что от него осталось. Футляр. — И рядом вон че-то еще, — Глеб кивнул вниз. Там, среди зеркальных осколков, лежала маленькая бумажка. — Я возьму! — Костя быстро поднял ее и перевернул — да, это помятая фотография. — Ладно-ладно, — Глеб протянул ему и футляр, после чего Костя вложил в него фотографию отца и захлопнул. — Спасибо, — с облегчением выдохнул он, прижав к груди находку. Глеб ничего не ответил, просто подошел к речке и сел на корточки. Костя присоединился, сел рядом и стал перебирать маленькие камни, ища гладкие. — Сильно болит? — спустя пару минут Глеб, вздохнув, взял один из камней и бросил в речку. — Что? — переспросил Костя, не понимая, о какой боли тот спрашивает. — Голова, — тот бросил еще один камень. — А… Нет, бывало и хуже. — Ясно, — Глеб встал и, подняв рюкзак, накинул на себя. — Пойдем. — Костя тоже поднялся, отряхнул руки и двинулся в сторону дома Глеба. — Стой, — но тот задержал его, схватив за рукав водолазки. — М-м-м? — Костя развернулся и увидел, будто тот не решается что-то сказать. Он сжал ткань не сильно, буквально двумя пальцами. — И тебе спасибо, — произнес в итоге. В районе груди разлилось тепло, и Костя вновь улыбнулся — уже, наверное, в сотый раз за сегодня — и сказал: — Пожалуйста. Он догадался, за что Глеб все же решил его поблагодарить. Только пока не мог понять, почему Глебу настолько важно, чтобы его тетя не знала, что Костя ушибся головой из-за него.