Ты боишься? Будто ты, нет.

Воздух в личной мастерской Медеи был густым от магии. Он пах горьким дымом, засахаренным мёдом и чем-то металлическим — возможно, кровью, а возможно, просто старыми монетами, разложенными на бархатной подушечке у алтаря Гекаты. Сквозь высокие, задрапированные тёмно-фиолетовым шёлком окна-иллюзии сочился искусственный лунный свет, превращая клубы пара от перегонных кубов в медлительных призраков. Медея стояла спиной ко входу, помешивая длинной стеклянной палочкой жидкость в колбе. Жидкость бурлила нехотя, лениво, меняя цвет с болотно-зелёного на цвет старого золота. Она не обернулась, когда дверь с лязгом распахнулась, ударившись о стену, и в мастерскую ввалилась Жанна д’Арк. Ввалилась — самое точное слово. Слуга класса Эвенжер никогда не входила тихо. Звякнули шпоры на тяжёлых, подбитых металлом сапогах, лязгнул наплечник о дверной косяк, с губ сорвалось короткое, как плевок, ругательство на старофранцузском. — Чем обязана? — голос Медеи был тих и сух, словно шорох страниц в заброшенной библиотеке. — Мастер сказал, у тебя готово зелье огнестойкости, — Жанна плюхнулась на высокий табурет у стола, закинув ногу на ногу. Мелькнули бледные бёдра в опасной близости от края чёрной туники. — Будь добра, оторви свой колдовской зад от котла и подай. У меня через час рейд в Шестой Сингулярность, рыцари Круглого Стола обожают поджигать всё, что движется. Медея медленно, очень медленно обернулась. Её лицо, как почти всегда, наполовину скрывал капюшон, но бледный рот и заострённый подбородок были видны. Губы чуть дрогнули — то ли в усмешке, то ли в гримасе раздражения. — Зелье стоит на полке. Слева. В колбе из дымчатого кварца. Возьми и проваливай, Огонёк. "Огонёк" — Медея называла её так всякий раз, когда хотела уколоть. Намёк на костёр. На пламя, что сожрало плоть, которой у этой Жанны никогда по-настоящему не было. Жанна Альтер стиснула зубы так, что на скулах проступили желваки. — "Огонёк"… Остроумно. Прямо как твоё чувство юмора. Жиденькое и прокисшее. — Можешь проверить на вкус. Они сверлили друг друга взглядами. Медея — своими нечеловеческими, мерцающими фиолетовыми глазами, в глубине которых переливались магические узоры. Жанна — пылающими жёлтыми, похожими на два уголька, выхваченных из костра. Жанна встала с табурета, сделав шаг к полке. Её сапоги простучали по каменному полу как барабанная дробь перед казнью. Она взяла колбу — стекло было прохладным, приятно холодило пальцы в кожаных перчатках. Уже у самой двери она вдруг замерла, разглядывая дальний угол мастерской. Там, на небольшом деревянном манекене, висело кое-что, чего она здесь раньше не замечала. Крошечный, сшитый из бледно-голубого шёлка детский хитон. Ткань была старой, но бережно вычищенной, и на подоле виднелись неумелые стежки — такие делают, когда учатся шить. — Хм, — она позволила себе хмыкнуть, не оборачиваясь. — Новая игрушка? Или очередной магический реагент? Детские вещи, знаешь ли, отлично горят. Хорошо бы пошла растопка для моего погребального костра. Тишина позади неё стала абсолютной. Даже бульканье зелья в колбе словно замерзло. — Поставь, — голос Медеи прозвучал настолько тихо и настолько ровно, что это напугало бы любого другого человека. Но Жанна Альтер была не любым другим человеком. Она была сгустком ненависти, принявшим форму девятнадцатилетней девушки, и на испуг не бралась с момента своего рождения. — Что, правда глаза колет? — она повернулась, опершись спиной о дверной косяк, и скрестила руки на груди. Колба с зельем позвякивала, зажатая в пальцах. — Расслабься, я не трону твой маленький музей скорби. Просто забавно, что ты держишься за прошлое так же крепко, как за свой капюшон. Ведьма Предательства, мать года… ой, прости, — она чуть склонила голову набок, изображая запоздалое раскаяние, — мать-то из тебя, кажется, не очень. Медея выронила палочку. Та упала на каменный пол с тонким хрустальным звоном и покатилась, оставляя мокрый след. Колдунья медленно, всем телом развернулась к Жанне. Капюшон почти сполз, открывая высокие скулы и плотно сжатые губы. — Ты, — прошелестела она, и в голосе больше не было ни льда, ни скуки. Только яд такой концентрации, что можно было бы отравить целый город, — ничего не знаешь. Ты не знаешь, что такое любить так, чтобы вырвать из себя всё и отдать, а потом смотреть, как это всё превращают в пепел. Ты… ты даже не настоящая. Ты — дешёвая подделка, которую слепил из грязи и дыма сумасшедший, пока оригинал молился за своих убийц. Твоя ненависть — сценический реквизит. Твоя боль — фальшивка. Это должно было ранить. Это и ранило — глубоко, под рёбра, туда, где у неё, вопреки всем законам Святого Грааля, что-то болезненно сжималось. Но Жанна Альтер никогда не позволяла себе показывать, что её ранили. Она улыбнулась — широко, показывая зубы, — и шагнула обратно к столу. — О, ну конечно. Расскажи мне про боль и фальшивки, королева соплей. Ты думаешь, я не знаю? Я каждую секунду, каждую чёртову секунду знаю, что меня не должно существовать. Что я — чья-то молитва наоборот. Что оригинал смотрит на меня, как на грязное пятно на своей святой совести. Но я не хнычу в углу. Я не коллекционирую тряпочки мёртвых детей, чтобы по вечерам нюхать их и плакать в подушку. — Замолчи, — выдохнула Медея, и воздух вокруг неё начал мерцать от просыпающейся магии. — А ты заставь меня! — Жанна повысила голос, и посреди мастерской полыхнуло. Нет, не от магии — просто разбитая колба с зельем огнестойкости, которую она швырнула об пол в приступе ярости, разлетелась на тысячу осколков. Янтарная жидкость растеклась лужей под ногами. — Ты!.. — Медея взмахнула рукой, и воздух вокруг Жанны уплотнился, магические оковы готовы были сжаться, но она замерла на полпути. Жанна стояла посреди осколков, тяжело дыша. Её жёлтые глаза блестели — не от слёз, нет, только от бешенства. Но в глубине этого бешенства плескалось что-то ещё. Что-то очень похожее на отчаяние. — Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? — голос Эвенжер внезапно упал почти до шёпота. — Ты боишься. Ты до усрачки боишься кому-то довериться, поэтому и притворяешься холодной сукой. Ты думаешь, если будешь сидеть в этой своей башне с запахом дохлых мышей и нянчить детский хитон, это спасёт тебя от новой боли. Не спасёт. Медея замерла. Магическое свечение вокруг её пальцев погасло. — Да плевать мне на твои причины, — продолжала Жанна, с каждым словом всё тише и тише, но оттого не менее яростно, — но не смей говорить мне, что моя боль — фальшивка. Это единственное, что у меня есть. Единственное, что делает меня… мной. Она стояла, опустив руки плетьми, посреди битого стекла и медленно испаряющегося зелья. Плечи напряжены, челюсть сжата, кулаки стиснуты — идеальный портрет того, кто изо всех сил старается не развалиться на части. И Медея смотрела на неё. По-настоящему смотрела — впервые за всё время, что они знали друг друга. Она видела угловатую, резкую в каждом движении девчонку, которая специально доводит всех до белого каления, чтобы её ненавидели за дело, а не за то, что она «фальшивка». Девчонку, которая бросается в бой, как в топку, потому что за грохотом битвы не слышно собственных мыслей. Девчонку, которая на каждый комплимент скалится, потому что не знает других способов реагировать на доброту — только кусаться. — Ты груба, — сказала Медея тихо. Уголок её губ дёрнулся, но не язвительно, а скорее устало. — Ты боишься показаться слабой. Жанна вскинула голову, готовая снова ощетиниться, но Медея, не отводя взгляда, сделала шаг вперёд. Хрустнули под сандалиями осколки стекла. Плащ цвета индиго волочился по полу, разгоняя завихрения пара. — Ты высмеиваешь то, что тебе самой недоступно, — продолжала колдунья почти задумчиво, склонив голову. — Любовь, доверие, нежность. Ты называешь это слабостью. Но это не слабость, Жанна. Это — риск. Имя, произнесённое без обычного сарказма, резануло по ушам. Жанна сглотнула. Ком в горле был противным, с привкусом пепла. — Риск, которого ты, — Медея сделала ещё шаг, — не готова принять. Потому что если ты примешь его, если позволишь кому-то подойти… и этот кто-то предаст, как предавали меня… или сгорит, как сгорела ты… ты не выдержишь. Второй раз ты не воскреснешь. Она стояла теперь совсем близко. Жанна чувствовала запах — горькие травы, мёд, что-то ещё, сладковатое и древнее. Её собственная броня трещала по швам, и это было страшно, так страшно, что хотелось закричать, оттолкнуть, разнести эту проклятую мастерскую к чёртовой матери. Но она стояла. — А ты, — проговорила она, и голос предательски дрогнул, — ты боишься ещё сильнее. Ты даже рисковать не пробуешь. Сидишь тут, как паук в банке, обложилась своими воспоминаниями и вообразила, что весь мир — это сцена для твоей личной трагедии. Но мир, знаешь ли, дерьмо, и он продолжает вертеться. И рядом с тобой есть люди. Даже если это всего лишь одна глупая, фальшивая, грубая… — она запнулась, подыскивая слово, но Медея не дала ей закончить. Холодные, тонкие пальцы коснулись её щеки. Прикосновение было лёгким, как крыло мотылька, и совершенно неожиданным. Жанна замерла, распахнув глаза. Ладонь Медеи лежала на её скуле, там, где кожа была чуть шершавой от вездесущего пепла — вечного напоминания о костре. Большим пальцем колдунья провела по этой шершавости — медленно, едва ощутимо. — Ты не фальшивая, — сказала Медея почти шёпотом. Голос её больше не был сухим и ломким; он звучал глубоко и странно тепло, как подземное озеро, которое никогда не видело солнца. — Никто по-настоящему фальшивый не боится так, как боишься ты. Жанна не дышала. Все механизмы защиты, отточенные за годы существования, — оскал, насмешка, взрыв ярости — отказали разом. Осталась только обнажённая, дрожащая тишина. Медея наклонилась ближе. Капюшон соскользнул окончательно, упав на плечи мягкими складками. Её лицо — бледное, заострённое, с залёгшими под глазами тенями — было прекрасным и до боли усталым. — Ты права, — прошептала она, и губы её оказались в миллиметре от губ Жанны. — Я боюсь. Смертельно боюсь. И поцеловала. В первый миг губы Медеи показались Жанне такими же холодными, как всё в этой ведьме, — но это длилось лишь долю секунды. Потом пришло тепло, осторожное, почти робкое, совершенно не вяжущееся с образом безжалостной колдуньи. Пальцы на щеке чуть дрогнули, и эта дрожь — маленькая, человеческая, уязвимая — сломала в Жанне последний барьер. Она не ответила на поцелуй — она в него рухнула. Словно в омут, с головой, не думая, не взвешивая риски. Руки сами собой взметнулись и вцепились в ткань плаща на спине Медеи, сжали с такой силой, что захрустели нити. Жанна целовала жадно, зло, отчаянно, вкладывая в это всё, что не умела сказать словами. Губы у Медеи были горьковатыми на вкус — то ли от трав, то ли от старых слёз, то ли от зелий, — но Жанна пила эту горечь, как воду в пустыне. Они отстранились не сразу. Сначала просто замерли, тяжело дыша, прижавшись лбами друг к другу. Длинные волосы Медеи щекотали шею Жанны. Сапоги Жанны стояли среди битого стекла, а босые ступни Медеи оказались в опасной близости от осколков — и ни одну из них это не волновало. — Вот же ж… — выдохнула Жанна хрипло. — Ты специально, да? — Возможно, — уголок губ Медеи дрогнул. Теперь это точно была улыбка — слабая, усталая, но настоящая. — Ты слишком громкая. Это был единственный способ заставить тебя замолчать. — Работает, — буркнула Жанна и уткнулась лбом в плечо колдуньи, пряча лицо. Пряча глаза, в которых, возможно, всё-таки стояло что-то подозрительно мокрое. — Попробуй только кому-нибудь рассказать. Я тебя испепелю. — Не сомневаюсь, — Медея осторожно, словно дикого зверя, погладила её по серебристым волосам. — Но сомневаюсь, что ты уйдёшь далеко. Ты разбила мою любимую колбу. И вляпалась в зелье огнестойкости. Оно липкое. Жанна хмыкнула в плечо, не поднимая головы. — И что теперь? — спросила она глухо. — Теперь, — Медея чуть отстранилась, взяла её лицо в ладони и заставила посмотреть себе в глаза, — ты останешься здесь. Поможешь мне прибраться. А потом… — она сделала паузу, — я заварю чай. И, возможно, сниму с манекена тот хитон и расскажу тебе, откуда он. Если ты захочешь слушать. Жанна смотрела на неё. Золотые глаза вглядывались в фиолетовые, читая там то, чего не видел никто из обитателей Халдеи и уж тем более — никто из героев старой Греции. — Я не умею слушать, — сказала она честно. — Я умею только орать и ломать. — Значит, научишься. Я терпеливая. — Ты — старая карга. — А ты — наглая девчонка. Они замолчали. Снова. Но теперь тишина была не готова взорваться — она была уютной, как старое одеяло, и пахла травами и пеплом. Где-то далеко, за стенами Халдеи, гудели генераторы и перекрикивались другие Слуги. Приближался вечер. Через полчаса нужно было быть в симуляторе, готовиться к рейду в Камелот, проверять снаряжение и отчитываться Мастеру. Но здесь и сейчас, в мастерской, залитой лунным светом и усеянной осколками кварцевой колбы, две женщины цеплялись друг за друга с отчаянной, хрупкой надеждой на то, что с этого дня бояться можно будет чуточку меньше. Ведь, в конце концов, у них обеих был теперь кто-то, кто видел их насквозь — и не отшатнулся.