Ты боишься? Будто ты, нет.

Университет Святой Бригитты, общежитие «Дом Воронов», комната 404. Октябрь. Второй час ночи. За окнами моросил холодный, затяжной дождь — один из тех, что превращает кампус в размытое пятно из жёлтых фонарей и чёрных луж. В комнате было душно от включённого на полную мощность обогревателя, старого, дребезжащего, но единственного, что спасало от сырости. Медея сидела на своей кровати, поджав под себя ноги и обложившись библиотечными книгами. Перед ней лежала раскрытая монография по нейропсихологии травмы, но она не могла прочитать ни строчки уже полчаса. Она ждала. Жужжание люминесцентной лампы, скрип половиц в коридоре, далёкий смех пьяных студентов — и сквозь всё это грохот распахнувшейся двери. Жанна ввалилась в комнату, как ураган, с мокрой спортивной сумкой наперевес и грязными кроссовками, которые она не потрудилась снять, оставляя мокрые следы на линолеуме. Её короткие серебристые волосы облепили лицо, а в жёлтых глазах пылал тот самый опасный огонь, который Медея научилась распознавать за три месяца их вынужденного соседства. Жанна была в ярости. — Сука, — выдохнула она не Медее, а в пустоту, швыряя сумку в угол с такой силой, что с ближайшей полки свалился учебник по криминалистике. — Тупые, тупые сволочи. Медея никак не отреагировала. Она смотрела на неё поверх раскрытой книги, и её лицо оставалось неподвижным, как фарфоровая маска. За три месяца она выучила простую истину: игнорировать. Игнорировать этот шум, этот хаос, эту постоянную, невыносимую грубость, которую Жанна Дарк, кажется, носила с собой, как вторую кожу. Игнорировать, чтобы сохранить рассудок. Но сегодня Жанна не остановилась. Она прошлась по комнате, стягивая с себя толстовку, и Медея заметила свежую ссадину у неё на скуле, а на костяшках пальцев — кровь, уже подсыхающую. Криминалистка явно с кем-то подралась. — Ты могла бы хотя бы снять обувь. — Голос Медеи прозвучал сам по себе, тихий и бесцветный. Не упрёк — простая констатация факта. Жанна замерла. Медленно, как хищница, она повернула голову. Капли воды стекали с её волос на лоб. — Что, прости? — Свои кроссовки. Мне потом убирать за тобой. Это невежливо. Усмешка, которая появилась на губах Жанны, была совсем не доброй. — Невежливо? — Она шагнула ближе к кровати Медеи, сократив расстояние до пугающего минимума. — Знаешь, что реально невежливо, Колхидская? Делать вид, что тебя не существует. Сидеть тут, как статуя, и смотреть на всех свысока, пока остальные живут. Медея медленно закрыла книгу и отложила её в сторону. Сердце забилось чаще, но она не позволила этому отразиться на лице. — Я не обязана участвовать в твоей «жизни», Дарк, — произнесла она ровно. — Особенно когда она состоит из драк и разгрома. — А ты бы ни за что не стала драться, да? — Жанна наклонилась вперёд, и от неё пахнуло дождём и чем-то металлическим — может, кровью, может, гневом. — Ты бы просто смотрела, как они меня зажимают вчетвером, и писала бы потом диссертацию о групповой динамике агрессии. Слова ударили хлёстко. Медея почувствовала, как пальцы, сжимающие корешок книги, немеют. — Это была самозащита? — спросила она тихо. — Неважно. — Жанна резко выпрямилась и отвернулась, начав нервно разматывать эластичный бинт с ладони. — Тебе всегда всё неважно. Ты сидишь в своём коконе и притворяешься, что ты выше всего этого. Но знаешь что? Это не делает тебя сильной. Это делает тебя... Она запнулась, не находя слова. Медея внезапно поднялась с кровати. Её босые ноги бесшумно ступили на холодный пол, и она шагнула к Жанне, впервые за всё время их соседства пересекая невидимую границу. — Ты груба, — сказала она чётко, раздельно, и голос её дрогнул только на последнем звуке. — Ты хамишь, ломаешь вещи, орёшь по ночам так, что будят соседей. Ты думаешь, никто не слышит, когда ты кричишь во сне? Ты думаешь, никто не видит, как ты просыпаешься и сидишь до утра, обхватив голову руками? Жанна замерла. Кровь отхлынула от её лица, оставив бледность ещё более мертвенной. Бинт безвольно повис в руке. — Заткнись, — прошептала она. — Ты боишься, — продолжила Медея, и её тёмно-синие глаза сузились, но не от гнева — от боли, которую она так долго носила в себе. — Ты боишься показаться слабой. Поэтому ты дерёшься. Поэтому ты кричишь. Поэтому ты пытаешься раздавить всех вокруг раньше, чем они заметят, что внутри у тебя — одна сплошная рана. Ты до смерти боишься, что кто-то увидит тебя настоящую. И знаешь что? Я вижу. Я вижу тебя, Жанна. В комнате повисла тишина. Только обогреватель щёлкал где-то в углу. Жанна смотрела на неё. Грудь её тяжело вздымалась, а в желтых глазах что-то менялось — гнев плавился, оседая чем-то вязким, почти отчаянием. На мгновение она стала похожа не на разъярённую воительницу, а на загнанного зверя. — А ты? — её голос прозвучал хрипло, надломленно. — А ты, психолог хренов? Ты видишь всех насквозь, да? Но сама ты сидишь тут со своими книжками и даже не смотришь никому в глаза. Ты со мной в одной комнате живёшь три месяца, а ведёшь себя так, будто я таракан. Ты хоть раз спросила, откуда у меня эти шрамы? Она сдёрнула рукав и показала внутреннюю сторону предплечья — тонкие белые линии, старые, почти незаметные. Медея вздрогнула. — Нет, — ответила она. — Конечно нет, — губы Жанны скривились в горькой ухмылке. — Потому что ты тоже боишься. Ты боишься кому-то довериться, поэтому и притворяешься холодной сукой. И ты знаешь, что это правда. Вот оно. Это слово. Это зеркало, которое Жанна поднесла к самому лицу Медеи, и та отшатнулась. Не физически — физически она осталась стоять на месте, но что-то внутри неё рухнуло с оглушительным треском. Она стояла и смотрела в эти жёлтые глаза, в которых, оказывается, было не только пламя, но и отчаянная, почти детская нужда. — Я боюсь, — прошептала Медея одними губами. И это прозвучало как заклинание. Как разрыв шаблона. Жанна моргнула. Она явно ждала чего угодно — удара, крика, новой ледяной колкости — но не этого. — И ты тоже, — добавила Медея. — И я боюсь. Ты права. Я боюсь доверять. Потому что каждый раз, когда я доверяла, меня предавали. Слёзы подступили к глазам, и она не стала их сдерживать. Они просто потекли по бледным щекам, и Медея Колхидская, аспирантка-отличница, циничная и неприступная, стояла перед грубиянкой-соседкой и плакала. Что-то сломалось в лице Жанны. Вся её бравада осыпалась, как старая штукатурка. Она вдруг увидела перед собой не холодную стерву, а такую же сломленную женщину, как и она сама. — Прости, — выдохнула Жанна. И это слово, простое и неуклюжее, далось ей тяжелее любого крика. — Я… я не хотела… — Знаю, — ответила Медея, шмыгнув носом. — Я тоже. Их разделяли какие-то полшага. Дождь за окном усилился, забарабанил по карнизу. Жанна подняла руку — ту самую, с костяшками в крови — и неловко, почти по-солдатски, коснулась щеки Медеи тыльной стороной ладони. Медея не отшатнулась. — Ты холодная, — прошептала Жанна, нахмурившись. — Это ты мокрая, — ответила Медея, и в её голосе впервые за вечер прорезался призрак улыбки. Жанна наклонилась вперёд, и это было не движение, а скорее потеря равновесия. Они столкнулись лбами, нос к носу, и дыхание смешалось. Медея не закрыла глаза. Жанна — тоже. — Ты боишься? — спросила Медея, и теперь этот вопрос не был уколом. — Будто ты нет, — ответила Жанна, но уже беззлобно, почти нежно. И поцелуй случился. Неловкий, смазанный, с привкусом соли и дождя. Сначала — короткое прикосновение губ, от которого обе замерли, как от удара током. А потом Медея вдруг подалась вперёд, вцепилась пальцами в мокрую футболку Жанны, и поцелуй стал глубже, жаднее, отчаяннее. Это было больше похоже на битву, чем на ласку. Да это и была битва — последняя их битва друг против друга, в которой они обе сдались. Когда они отстранились, в комнате не было ни звука. Даже дождь, казалось, притих. — Чёрт, — выдохнула Жанна, прижимаясь губами к мокрой макушке Медеи. — Именно, — тихо согласилась Медея, уткнувшись носом в тёплую шею, туда, где бешено бился пульс. На полу валялся раскрытый учебник по криминалистике, в углу жужжал обогреватель, а на столе Медеи так и осталась лежать непрочитанной глава о природе психологической травмы. Но теперь это было неважно. Потому что теория закончилась, и началась жизнь.