Ты боишься? Будто ты, нет.

— Ты будешь представлять Вавилон в турнире трёх корон и точка! — эти слова, сказанные директором, сказанные Котоминэ Киреем, звучали хладно как приговор на казнь. Она была не из тех, кто искал внимания, не из тех, кто стремился в лидеры... Она стремилась к одному — выживать, не жить... А выживать — низшая из всех по иерархии, и вдруг её выбрали в качестве той, кто будет представлять их академию на престижном турнире... «Чушь собачья! Кто допустил отброса к этому!» — заявляли большинство учеников в один голос, как только проскочил сначала слух... А после и официально повесили объявление о составе команды. Где зияющей дырой в списке была она: «Джексон Риппер» или, как её ласково в унижениях называли: «Крошка Джеки», «Джеки Мелюзга», «Крыса»... А всё почему? Она была нелюдима, искала тишину, пугалась любого звука, любого шороха и взгляда на себя... Да и внешне выглядела странно: множество шрамов на руках, рост немножко ниже среднего, худая, с белыми волосами словно у старушки, и её глаза зелено-жёлтые неестественного цвета — дитя инцеста, может иного порока, как порой говорили ребята постарше или сильнее... Лицо чисто детское, невинное... Но уже хорошо подходило под молодую девушку, как и её фигура с аккуратными формами... Что теперь почти стало её приговором.

***

Это случилось после уроков, когда уже официально была известна команда. Джеки уже на уроках чувствовала на себе этот чужой взгляд, эту возросшую враждебность и эту ненависть. Она хотела уйти — и чем быстрее, тем лучше, спрятаться там, где её никто не найдёт. Она знала здание лучше многих, знала его так же, как знает Котоминэ, — единственного, кого бояться больше, чем главных этой школы: бесспорного короля Гильгамеша, хладной королевы Медеи и прагматичной Рин. Но не успела она даже встать из-за парты, сделать шаг на выход, как класс опустел. Учитель ушёл первым, многие ребята тоже — не в силах видеть её. Джеки обрадовалась сначала, пока не вышла в коридор и не побежала... В ближайшем углу не ждали — их было трое. Вся школа их знала: черноволосый, немного жилистый, с волчьими глазами — Дерек, чуть ниже рыжеватый с кудрями, но с профилем греческого учёного — Николай, и последний, лидер этой шайки, лысый парень из класса Джеки с голубыми глазами, главный её кошмар в стенах академии — Курт. Они подкараулили её тут, они знали: это был ближайший путь до библиотеки, её логова... И поймали Джеки, как та только появилась, и где в коридорах, кроме неё, кроме них, никого не было. Дерек подставил ей подножку, сделал вид, будто не видел, что та спешит. И как только девушка упала, на неё сел Колян, придавив своим весом, а Курт присел на корточки и снял с девушки капюшон её толстовки. В его голубых чистых глазах была странная гамма чувств: интерес, зависть... И... Злость... — Джеки-джеки-джеки... Куда же мы так спешим? А поговорить, сказать привет своим друзьям? — он спросил с улыбкой, смотря на её напуганный взгляд, а после потрепал за короткие белые волосы. Джек дёрнулась под чужими пальцами, как от удара током. Тело её напряглось, мышцы закаменели — не от силы, а от того животного, парализующего страха, который приходит только тогда, когда ты знаешь: бежать некуда. Сердце колотилось где-то у горла, в висках стучало, а к горлу подкатил уже знакомый, тошнотворный ком — предвестник заикания, предвестник беспомощности. Она попыталась что-то сказать — рот открылся, челюсть дрогнула, — но из горла вырвался лишь сдавленный, хриплый выдох. Курт это заметил. Его улыбка стала шире. — Что, Крыса, язык от страха отсох? — Он наклонился ближе, и Джек почувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, с запахом мятной жвачки. — Ну давай, скажи что-нибудь. Я слышал, тебя в команду взяли. Может, у тебя там талант открылся, а? Может, ты не только мусор подметать умеешь? — П-п-п... — начала Джек, и тут же сама себя прокляла за этот звук. Дерек заржал. Колян, всё ещё сидящий на ней, хмыкнул и чуть сместил вес, отчего у неё рёбра пронзило тупой болью. — «П-п-п»! — передразнил Курт. — Слышите, парни? Наша Джеки решила стать дипломатом. — Он снова потрепал её по голове, на этот раз сильнее, почти грубо, и его пальцы зарылись в белые пряди, на мгновение сжавшись у корней. — Кто вообще решил, что такое ничтожество может представлять Вавилон? Ты позорище, Риппер. Ходячий мусор. Ты хоть понимаешь, что все смеются над нами из-за тебя? — П-прекрати... — выдохнула она наконец, и голос её прозвучал тонко, сипло, как надтреснутое стекло. Курт не прекратил. Он намотал прядь её волос на палец, медленно, почти задумчиво, а потом резко дёрнул. Джек вскрикнула — коротко, тут же закусив губу до крови, чтобы не дать им удовольствия слышать её боль. Металлический привкус заполнил рот. — А знаешь что, парни... — Курт поднял глаза на своих приятелей, и в голубых льдинках его зрачков мелькнуло что-то совсем нехорошее. — Раз уж Крыса решила стать важной шишкой, надо её... осмотреть. Вдруг у неё есть что-то, чего мы не знаем? Он протянул руку к её лицу. Его большой палец коснулся шрама на скуле — того самого, что шёл от виска вниз, тонкой белой линией. Джек замерла. Её гетерохромные глаза — жёлтый и ядовито-зелёный — расширились до предела, и в них, помимо ужаса, начало закипать что-то иное. Горячее. Опасное. Она не шевелилась, но пальцы её, прижатые к полу тяжёлым телом Коляна, начали медленно сжиматься в кулак — и в этом кулаке что-то слабо звякнуло. Никто не заметил. Курт продолжал водить пальцем по её лицу, спускаясь от шрама к уголку губ, к челюсти, к шее... — У тебя тут ниточки, Джеки, — прошептал он. — Как у сломанной куклы. Может, нам тебя починить? Именно в этот момент коридор перестал быть пустым. Сначала раздался звук шагов — не торопливых, не испуганных, а чётких, размеренных, как метроном. Такие шаги бывают у людей, которые никогда никуда не спешат, потому что мир всегда ждёт их. Каблуки звонко цокали по линолеуму школьного пола, и звук этот эхом разносился под высокими сводами коридора. — Курт, — произнёс ледяной голос. — Если ты сейчас же не уберёшь свои грязные пальцы от неё, я обещаю тебе длительное и очень болезненное пребывание в лазарете. Медея Колхидская стояла в десяти шагах от них, и вид её не предвещал ничего хорошего. Она была в своей неизменной тёмно-фиолетовой блузе с высоким воротником, в длинной юбке до щиколоток, с безупречно уложенными синими волосами. Капюшон, который она почти никогда не опускала в школе, сегодня был откинут — и это был плохой знак. Очень плохой. Заострённые уши чуть подрагивали, а в глазах цвета индиго пылал тот самый холодный, расчётливый гнев, который пугал даже старшеклассников. Рядом с ней, скрестив руки на груди, стояла Тосака Рин. Если Медея была льдом, то Рин — огнём. Её синие глаза метали молнии, а тёмные волосы, обычно собранные в два аккуратных хвоста, сегодня были распущены — она явно не готовилась к конфронтации, но ни капли не боялась её. Челюсть её была сжата так сильно, что желваки проступили на скулах. Она смотрела на троицу мучителей с таким презрением, что, казалось, сам воздух вокруг неё накалился на несколько градусов. — Какого чёрта здесь происходит? — Голос Рин прозвучал как удар хлыста. Курт замер. Его пальцы всё ещё лежали на шее Джек, но улыбка с его лица сползла, как осенний лист с дерева. Он медленно, очень медленно повернул голову и встретился глазами с Медеей. Что бы он ни ожидал увидеть в её лице, того ледяного обещания боли, что там читалось, было достаточно, чтобы его рука дрогнула и отпрянула. — Мисс Колхидская... Мисс Тосака... — начал он, и голос его, ещё секунду назад такой уверенный, стал каким-то приторно-вежливым. — Мы тут просто... разговаривали. Правда, Джеки? — П-п-прав... — попыталась выговорить Джек, но Колян, всё ещё сидевший на ней, чуть сдвинулся, и она замолчала, задохнувшись. Рин сделала шаг вперёд. Только один. Но Дерек, стоявший ближе всех, инстинктивно попятился. — Просто разговаривали? — переспросила Рин, и в её голосе зазвенел опасный, едва сдерживаемый гнев. — С подножкой? С весом на рёбрах? С пальцами на лице? Это у вас называется разговором? — Это не то, что вы подумали... — начал было Николай, приподнимаясь с Джек, но Медея прервала его одним коротким, как щелчок пальцев, словом: — Молчать. И он замолчал. Не потому что хотел, а потому что воздух вокруг них вдруг стал другим — густым, тяжёлым, как перед грозой. Медея была старостой химической лаборатории, её боялись даже учителя, и ходили слухи, что она знает состав, способный растворить тело человека за считанные минуты, не оставив улик. Никто не знал, правда ли это. Но никто не хотел проверять. — Слезь с неё, — произнесла Медея, и её голос был тихим, почти ласковым, но именно это и пугало больше всего. — Сейчас же. Или ты будешь есть через трубочку до конца семестра. Колян скатился с Джек, как мешок с картошкой, и торопливо отполз в сторону. Дерек уже жался к стене, его волчьи глаза бегали от Рин к Медее в поисках пути к отступлению. Курт остался на корточках, но руку от лица Джек отдёрнул и теперь смотрел на двух девушек с тем особым выражением, которое бывает у хищника, встретившего более сильного зверя. — Вы не понимаете, — сказал он, и в его голосе прорезалась обида, — эта... эта Крыса не заслуживает... — Заслуживает чего? — перебила его Рин, и шагнула вперёд ещё раз. Теперь она стояла прямо над Куртом и смотрела на него сверху вниз, и в её осанке было что-то королевское. — Она заслужила место в команде. Её выбрал директор. Ты, кажется, путаешь: заслуживаешь ты, маленький грязный хулиган, — это быть исключённым из школы за нападение на ученика на ее территории. — Нападение? — Курт вскочил на ноги. — Да я её пальцем не тронул! — Ты трогал её лицо, — произнесла Медея всё тем же тихим, убийственно спокойным голосом. — Ты трогал её волосы. Ты позволил своему приятелю сидеть на ней. Этого достаточно, чтобы я написала отчёт в дисциплинарный совет. И поверь, — она чуть склонила голову набок, и в этом движении было что-то змеиное, гипнотическое, — я умею писать отчёты так, что они звучат как приговор. Тишина повисла в коридоре, словно кто-то выключил звук. Курт переводил взгляд с Медеи на Рин, и в его голубых глазах боролись страх и уязвлённая гордость. Он явно не ожидал, что две самые влиятельные девушки школы вступятся за «Крысу». Никто этого не ожидал. Сама Джек, всё ещё лежащая на полу, смотрела на своих неожиданных защитниц снизу вверх, и в её разноцветных глазах стояло выражение полнейшего, абсолютного непонимания. Почему? Почему они вмешались? Почему они защищают её? — Ладно, — выплюнул Курт после долгой паузы. — Ладно! Мы уходим. Парни, за мной. Он развернулся, дёрнул головой, призывая приятелей следовать за ним, и зашагал прочь. Дерек и Колян, не заставляя себя ждать, потянулись следом, как побитые псы. Проходя мимо Медеи, Курт на мгновение замедлил шаг и бросил на неё взгляд — полный яда и обещания будущей мести. Медея встретила его взгляд с абсолютной, мраморной невозмутимостью и чуть улыбнулась уголками губ. Этого хватило, чтобы Курт побледнел и ускорил шаг. Шаги стихли. Коридор опустел. И тогда Рин выдохнула — долгий, прерывистый выдох, который она сдерживала всё это время. Её плечи чуть опустились, маска яростной защитницы дала трещину. Она посмотрела на Медею, и в их обмене взглядами промелькнуло что-то сложное — давнее, невысказанное, полувраждебное. Они не были подругами. Они были соперницами, конкурентками, двумя сильнейшими девушками академии, которые давно и молча боролись за первенство. Но сейчас они стояли плечом к плечу, и впервые за всё время это не казалось странным. — Ты опоздала, — сказала Медея, не глядя на Рин. — Если бы я не пришла вовремя... — Ты бы ничего не сделала, — резко ответила Рин, но без настоящей злости. — Твоя магия тут не работает, забыла? А я как раз успела бы врезать ему раньше, чем ты закончила свою театральную угрозу. — Ах, так это была театральная угроза? — Медея чуть изогнула бровь. — А я уже думала, ты оценила мой драматизм. — Твой драматизм, — пробормотала Рин, — когда-нибудь тебя погубит. Но она улыбалась. Краешком губ, совсем чуть-чуть. И Медея это заметила. Их перепалку прервал тихий, едва слышный звук. Джек шевельнулась. Она всё ещё лежала на полу, не делая попыток подняться — не потому что не могла, а потому что не знала, можно ли. Её тело всё ещё дрожало мелкой, противной дрожью, пальцы в чёрных медицинских бинтах скребли линолеум, а глаза — жёлтый и зелёный — смотрели в пространство перед собой, остекленевшие и пустые. Рин и Медея одновременно замолчали. Они обе повернулись к ней, и лица их изменились. — Джек, — тихо позвала Рин, опускаясь на колени рядом с ней. — Джек, они ушли. Ты в порядке? Джек не ответила. Её губы шевелились, но звука не выходило. Пальцы, перемотанные бинтами, царапали пол в хаотичном ритме — влево-вправо, влево-вправо, как заведённый механизм. Медея присела рядом. Она не пыталась прикоснуться к Джек — она уже знала, что это бесполезно. Вместо этого она просто оказалась в её поле зрения, её тёмная фигура заслонила пустой коридор, и она сказала, медленно и чётко: — Джеки. Посмотри на меня. Ничего. Зрачки Джек всё ещё блуждали где-то на границе реальности. — Джек, — повторила Медея, и в её голосе прорезалась неожиданная, почти нежная настойчивость. — Они ушли. Ты в безопасности. Мы с тобой. Я и Рин. И тогда Джек моргнула. Один раз. Второй. Её взгляд сфокусировался на лице Медеи — на заострённых ушах, на тёмных волосах, на глазах, которые обещали растворить любого, кто к ней прикоснётся. Потом перевёлся на Рин — на её рассыпанные по плечам тёмные пряди, на сжатую челюсть, на руки, сжатые в кулаки. — П-п-почему... — выдохнула она наконец, и голос её был похож на скрип несмазанной петли. — П-почему вы... — Потому что они идиоты, — отрезала Рин, но тут же смягчилась. — И потому что ты теперь в нашей команде. А мы своих не бросаем. — Н-но я... — Джек попыталась подняться. Её руки дрожали, она оперлась на ладони, но тут же зашипела от боли — видимо, подвернула запястье при падении. Медея мгновенно подхватила её под локоть, а Рин, не сговариваясь, взяла под второй, и они вместе подняли её на ноги. Джек повисла между ними, как тряпичная кукла, и впервые за всё это время в её глазах что-то мелькнуло. Не страх. Не благодарность. А что-то другое — растерянное, недоверчивое, почти испуганное. Прикосновения. Сразу с двух сторон. Чужие руки на своих плечах, на локтях, поддерживающие, а не бьющие. Это было так непривычно, что её передёрнуло. — Т-тихо, — пробормотала Медея, не разжимая хватки. — Тихо. Не дёргайся. Ты сейчас упадёшь. — У неё, кажется, шок, — заметила Рин, заглядывая в лицо Джек. — Нужно отвести её куда-нибудь, где нет людей. И дать ей попить. — Библиотека, — произнесла Медея и Джек одновременно. Медея удивлённо моргнула, а Джек слабо, почти незаметно улыбнулась — той самой кривой, ржавой ухмылкой, которая была её единственным смехом. — Библиотека, — повторила Рин. — Хорошо. Идём. Держись, Джеки, мы тебя доведём. Они двинулись по коридору — медленно, подстраиваясь под неуверенный шаг Джек. Три фигуры, две высокие и одна пониже, сплетённые в странную, неловкую, но прочную конструкцию. Со стороны это могло показаться случайностью, но в том, как бережно они вели её, в том, как их руки касались её плеч, спин, локтей, было что-то почти ритуальное. Что-то, похожее на клятву. И пока они шли, Джек, чьи мысли наконец начали выплывать из тумана, вдруг поймала себя на неожиданной, странной мысли. «Гадюки... — подумала она, глядя на профиль Медеи, потом на профиль Рин. — Они как две гадюки. Ядовитые. Опасные. Но они защитили меня. Как будто я... их мышь». Она не знала, хорошо это или плохо. Знала только, что внутри неё, где всегда жил только холод и страх, сейчас — впервые за долгие годы — распускалось что-то тёплое. Что-то, похожее на надежду.

***

Библиотека ждала их — тёмная, тихая, полная запаха старых книг и осеннего воздуха. Джек толкнула дверь плечом, и они вошли внутрь, в её логово, в её убежище. Библиотека встретила их привычным запахом — старой бумаги, пыли и воска. Здесь никогда не включали верхний свет после заката, только настольные лампы — янтарные островки в море теней. Высокие стеллажи уходили в темноту, как рёбра какого-то древнего, уснувшего зверя. Джек знала здесь каждый угол, каждый скрип половиц, каждую книгу, лежащую не на своём месте. Это было её логово. Её единственное место, где она могла дышать, не считая вдохов. Но сегодня здесь были не только она. Рин и Медея вошли следом за ней, и дверь за ними закрылась с тихим, окончательным щелчком. Три фигуры в полумраке, среди книжных башен и теней. Джек, не говоря ни слова, прошла вглубь, к своему столу — тому самому, за которым она проводила все перемены, все свободные часы, все моменты, когда мир снаружи становился невыносимым. Стол был завален книгами: анатомические атласы, справочники по ядам, пара раскрытых детективов на английском. В центре стояла кружка с давно остывшим чаем и настольная лампа, отбрасывающая жёлтый круг света. Рин огляделась. Она редко заходила в библиотеку после уроков — слишком занята была тренировками и домашними обязанностями. Медея же, напротив, двигалась среди стеллажей с той же бесшумной уверенностью, что и Джек, словно это место принадлежало и ей тоже. — Садитесь, — бросила Джек через плечо, и голос её, хоть и всё ещё дрожащий, звучал уже почти нормально. — Т-там есть стулья. Рин подтащила два расшатанных стула к столу, смахнув с одного стопку газет. Медея села первой — с той грацией, с которой садятся на трон. Спина прямая, руки сложены на коленях, взгляд прикован к Джек. Рин устроилась напротив, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. Они сидели по обе стороны от хозяйки библиотеки, как два стража — светлый и тёмный, огонь и лёд, Рин и Медея. Молчание длилось долго. Джек сидела, сгорбившись на своём стуле, и смотрела в стол. Пальцы её, всё ещё в медицинских бинтах, теребили край страницы анатомического атласа — загибали уголок, разгибали, снова загибали. Она не знала, что говорить. Она вообще редко знала, что говорить. Слова были врагами — они застревали в горле, ломались на согласных, выдавали её слабость. Но сейчас молчать было ещё хуже. Потому что они ждали. Они обе ждали — и это ожидание было не враждебным, не требовательным, а каким-то... терпеливым. — З-зачем вы... — начала она и тут же осеклась. Рин подалась вперёд, опираясь локтями на колени. — Ты про коридор? — спросила она, и её голос был мягче, чем обычно. — Потому что они перешли черту, вот зачем. Ты теперь в нашей команде, Джек. А своих мы не бросаем. — Н-но я вам не «своя», — выдохнула Джек и подняла глаза — жёлтый и зелёный, два фонаря в полумраке. — Я вообще н-никому не своя. Медея чуть склонила голову набок. Её заострённые уши дрогнули, как у кошки, уловившей далёкий звук. Она смотрела на Джек так, как смотрит учёный на интересный образец — но в этом взгляде было что-то ещё. Что-то, похожее на узнавание. — Это неправда, — сказала она своим обычным, лишённым эмоций тоном, но слова прозвучали весомо, как заклинание. — Ты уже в команде. Это факт. А факты, в отличие от людей, не лгут. — Красиво сказано, — пробормотала Рин, усмехнувшись. — Прямо как в твоих отчётах. — Я старалась, — ответила Медея, не глядя на неё. Джек перевела взгляд с одной на другую. Она всё ещё не понимала. В её мире никто не помогал просто так. В её мире за защиту платили — деньгами, услугами, телом, в конце концов. Она знала это с детства, с тех пор как научилась отличать удар от ласки. А эти две... они просто пришли. Просто встали между ней и Куртом. Просто привели её сюда. И сидят теперь, как будто это нормально. Как будто она имеет значение. — Вы д-друг друга ненавидите, — выпалила она вдруг, и обе девушки замерли. — Я в-видела. В столовой. Вы всегда спорите. Ты, — она ткнула пальцем в Рин, — говорила, что Медея х-холодная расчётливая с-сука. А ты, — палец переместился на Медею, — говорила, что Рин б-безбашенная дура с к-комплексом героя. Повисла пауза. Рин и Медея обменялись взглядами — долгими, сложными, в которых читалось раздражение и одновременно что-то, очень похожее на невольное уважение. — Я не говорила «сука», — наконец произнесла Рин. — Нет, говорила, — возразила Медея. — Я сказала «стерва»! Это другое! — О, прошу прощения за неточность. — Да вы обе... — начала Джек, и вдруг что-то в её горле разжалось, и она издала странный, скрипучий, неожиданный звук. Она засмеялась. Это был тот самый редкий, тихий, неестественный смех — как скрип ржавой петли, как треск льда под ногами. Но это был смех. Рин уставилась на неё. Медея приподняла бровь. А Джек всё смеялась и смеялась, уткнувшись лбом в ладони, и плечи её тряслись, и в этом смехе было всё — и страх, и боль, и благодарность, и полнейшее, абсолютное непонимание происходящего. — Вы д-две гадюки, — выдавила она, отсмеявшись. — Вы правда гадюки. Ядовитые, к-колючие... Но вы... — Но мы что? — спросила Рин. — Вы з-защитили меня. Как будто я... ваша. Медея медленно протянула руку. Очень медленно — она знала, что Джек не любит прикосновений, что чужие пальцы на её коже — это триггер, это паника, это воспоминания, которые лучше не будить. Но она всё равно протянула руку. И когда её ладонь накрыла пальцы Джек — те самые, в медицинских бинтах, вечно дрожащие, — она сделала это так осторожно, словно держала птенца. — Ты умная девочка, Джексон Риппер, — сказала Медея, и в её голосе прорезалась та самая странная, почти неуловимая нежность, которую она не показывала никому. — Ты всё правильно понимаешь. Мы гадюки. Мы опасны. Но гадюки, знаешь ли, своих не кусают. — И не бросают, — добавила Рин и тоже протянула руку. Её ладонь легла поверх ладони Медеи, накрывая их обе — холодную бледную кисть и забинтованные пальцы. — Мы теперь в одной команде, Джеки. И в одной команде, знаешь ли, не обязательно любить друг друга. Иногда достаточно просто... защищать. Джек смотрела на их руки — три руки, сплетённые на столе, как странный, невозможный узел. Её сердце колотилось. В груди росло что-то тёплое, почти болезненное, как будто отогревали обмороженный палец. — Это н-надолго? — спросила она тихо. — Эта... защита? — Пока турнир не закончится, — ответила Медея. — А потом? Рин и Медея переглянулись. И в этом взгляде снова было то самое, сложное — соперничество, раздражение, но ещё и общее решение, принятое без слов. — А там посмотрим, — сказала Рин и вдруг улыбнулась — широко, открыто, той самой улыбкой, которая делала её лицо почти солнечным. — Может, мы привыкнем к тебе, Мышь. А может, ты привыкнешь к нам. — Мышь, — повторила Джек, пробуя слово на вкус. — Мышь под защитой гадюк. — Звучит как название дешёвого романа, — хмыкнула Медея, убирая руку. Но в уголках её губ таилась улыбка — редкая, скупая, но настоящая. Джек откинулась на спинку стула. Она всё ещё дрожала, всё ещё чувствовала фантомную тяжесть Коляна на своих рёбрах, всё ещё слышала эхо голоса Курта. Но рядом с этими двумя гадюками страх казался приглушённым, далёким, как воспоминание о прошлой жизни. Может, впервые за долгое время ей не хотелось бежать. Может, впервые ей хотелось... остаться. — У меня есть чай, — вдруг сказала она. — П-правда, холодный. — Сойдёт, — кивнула Рин. — У меня есть лучше, — произнесла Медея, доставая из сумки маленький термос. — Лавандовый. Тёплый. Помогает от шока. Она разлила чай в три чашки — две чистые, одна та самая кружка Джек с отбитой ручкой. Пар поднялся в воздух, смешиваясь с запахом старых книг. Они пили чай в тишине, и эта тишина была совсем другой, чем та, что царила здесь обычно. Не пустой. Не враждебной. А наполненной — как будто между ними троими протянулись невидимые нити. — Знаешь, Мышь, — вдруг заговорила Рин, отставляя чашку. — Раз уж мы теперь команда... Кто тебя ударил? В прошлый раз. Я видела синяк на плече. Не сегодняшний. Старый. Джек напряглась. Её пальцы сильнее стиснули кружку. — Это н-неважно. — Важно, — сказала Медея, и её голос стал жёстче. — Ты теперь наша. А мы своих не бросаем. Ты уже слышала это дважды. Поверь, третьего раза не будет. Джек опустила голову. Её белые пряди упали на лицо, скрыв глаза. Она молчала долго, целую вечность, и чай остывал в кружке, и лампы чуть мерцали от старой проводки. А потом она произнесла — тихо, но без заикания: — Курт. Неделю назад. За то, что я н-не дала ему списать тест. Рин втянула воздух сквозь зубы. Медея не пошевелилась, но что-то в её позе изменилось — она стала ещё прямее, ещё неподвижнее, как змея перед броском. — Ясно, — сказала Медея. — Очень ясно. — Не смейте, — вдруг выпалила Джек, вскидывая голову. — Не смейте м-мстить за меня. Я сама. Я всегда сама. — Ты теперь не сама, — мягко напомнила Рин. — Но мы не будем мстить. Месть — это глупо. Мы просто... проследим, чтобы он больше к тебе не подошёл. — А если подойдёт? — спросила Джек, и в её голосе прозвенел вызов. — Тогда, — Медея допила чай и поставила чашку на стол с тихим, окончательным стуком, — он узнает, почему меня называют колхидской ведьмой. И в этой фразе было столько тихой, спокойной, непоколебимой уверенности, что Джек вдруг поняла: они не шутят. Они не преувеличивают. Они действительно готовы защищать её — не ради выгоды, не ради долга, а потому что так решили. И от этого осознания в груди у неё снова разлилось то самое тепло — острое, почти болезненное, но такое нужное. — Ладно, — прошептала она и впервые за весь вечер улыбнулась — не кривой ухмылкой, а настоящей, робкой, уголками губ. — Ладно. Тогда... я т-тоже буду вас защищать. — Ты? — Рин удивлённо моргнула. — Ага, — кивнула Джек, и в её разноцветных глазах мелькнул опасный, волчий огонёк. — Вы — гадюки. А я — мышь. Н-но мыши, знаете ли... они очень больно кусаются. Особенно к-когда загнаны в угол. Медея посмотрела на Рин. Рин посмотрела на Медею. А потом они обе посмотрели на Джек. — А ты нам нравишься, Мышь, — сказала Рин. — Определённо, — подтвердила Медея. И они остались в библиотеке до позднего вечера — пили чай, перебрасывались колкостями, спорили о книгах и стратегиях для турнира. И где-то между делом Джек перестала заикаться, Рин перестала огрызаться на Медею, а Медея впервые за долгое время опустила капюшон. Они сидели в жёлтом круге лампы, три странные фигуры среди книжного хаоса, и мир снаружи — с Куртом, с турниром, со всеми страхами и угрозами — вдруг показался удивительно далёким и маленьким. Так началась дружба гадюк и мыши. Или, возможно, что-то большее.