Ты боишься? Будто ты, нет.

В детстве Рин Тосака верила, что мир устроен просто. Есть магия, есть долг, есть Бог — о последнем ей рассказывал Кирэй Котомине, её официальный опекун после смерти отца и матери. Он приходил по вечерам в поместье Тосака, садился в кресло у камина, раскрывал Библию в потёртом чёрном переплёте и читал ровным, ничего не выражающим голосом — о грехе, о воздаянии, о запретных плодах, что растут в каждом саду. Рин сидела напротив, сложив руки на коленях, и смотрела в огонь. Она не боялась Кирэя. Она не боялась Бога. Но что-то в этих вечерних чтениях заставляло её сердце сжиматься — смутное ощущение, что мир гораздо сложнее, чем ей говорят, и что запретное почему-то всегда кажется самым сладким. Шли годы. Библия пылилась на полке. Молитвы сменились стихами, а проповеди — балладами. И в центре этого нового мира, сотканного из рифм и полутонов, стояла она — Артурия Пендрагон.

***

Они познакомились в старшей школе Фуюки, когда Рин была ещё второгодкой, а Артурия — молодой преподавательницей иностранных языков, приехавшей по обмену из Англии. Для всех остальных учеников мисс Пендрагон была просто новой учительницей: строгой, но справедливой, с безупречной осанкой и голосом, который заставлял затихать даже самых шумных хулиганов. Для Рин она стала чем-то иным с первой же секунды. Она помнила тот день в деталях: сентябрьское солнце, косые лучи сквозь пыльные окна кабинета, запах мела и старых книг. Артурия стояла у доски и писала своё имя — аккуратным, почти каллиграфическим почерком, и каждое движение её руки было исполнено врождённого достоинства. А потом она обернулась к классу, и Рин встретила отблеск зелёных изумрудов в чужих глазах и улыбку, ослепляющую мир. — Меня зовут Артурия Пендрагон, — произнесла она, и голос её прозвучал как первый аккорд симфонии. — Я буду преподавать вам английскую литературу и язык. Надеюсь на ваше усердие. Рин тогда не услышала ни слова. Она смотрела на золотые волосы, собранные в строгий пучок, на то, как солнечный свет играет на них, создавая нимб вокруг головы учительницы, и в груди у неё что-то перевернулось. Позже, анализируя этот момент холодным разумом отличницы и будущей наследницы рода Тосака, она скажет себе: «Это просто гормоны». Но сердце уже знало правду. Сердце уже выбрало своего короля. — О король! Мой король! — прошептала она тогда, сама не понимая, откуда взялись эти слова, и низко склонила голову над тетрадью, пряча вспыхнувшие щёки. Артурия, конечно, не услышала. Но что-то заставило её задержать взгляд на темноволосой ученице за первой партой чуть дольше, чем на остальных. Так началась их история. Рин стала лучшей ученицей Артурии. Не просто отличницей — а той, кто задерживается после уроков, чтобы задать дополнительный вопрос; той, кто вызывается помогать с подготовкой материалов к занятиям; той, кто читает всё, что рекомендует учительница, и втрое больше. Она впитывала знания как губка, но ещё жадно впитывала каждое слово, каждый жест, каждую случайную улыбку, обращённую в её сторону. Их общий язык нашёлся далеко не сразу. Месяцами они ходили вокруг друг друга, соблюдая все приличия японского общества и субординации. Учитель и ученица. Ни шага за черту. Ни взгляда лишнего. Ни слова, что могло бы выдать то, что зрело внутри. А потом Рин случайно процитировала Китса на уроке — не по программе, а из томика, который нашла в школьной библиотеке, — и увидела, как глаза Артурии вспыхнули. — Вы читаете Китса, мисс Тосака? — спросила она после урока, когда класс опустел. — Да, — ответила Рин, сердце её колотилось где-то у горла. — И не только его. Шелли, Байрон, Блейк... И ещё русских поэтов. Пушкин, Лермонтов, Ахматова... Артурия улыбнулась — и это была не та вежливая улыбка, которую она дарила всему классу, а что-то более тёплое, интимное, живое. — Это редкость — встретить юную леди с таким вкусом, — произнесла она. — Быть может... как-нибудь за чаем вы расскажете мне о русской поэзии подробнее? Так родился их «Кружок рыцарей искусств» — тайное общество, о котором не знала ни одна живая душа. Официально Рин просто брала дополнительные занятия по английской литературе. Неофициально — дважды в неделю она оставалась после уроков в кабинете Артурии, и они говорили о поэзии часами.

***

Постепенно их встречи переместились из школы в поместье Тосака. Это был закономерный шаг — в школе оставались чужие уши и косые взгляды, а особняк Рин, пустой и тихий после смерти родителей, дарил иллюзию убежища. Артурия приходила по пятницам, ровно в семь вечера, и всегда приносила с собой что-то: то сборник сонетов, то коробку английских сладостей, то просто букетик полевых цветов — скромный, но выбранный с той тщательностью, что выдаёт истинное отношение. Рин ждала её у порога, переминаясь с ноги на ногу. Каждый раз одно и то же: бабочки в животе, дрожь в пальцах, сердце, норовящее выпрыгнуть из груди. — Добрый вечер, мисс Пендрагон, — произносила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Добрый вечер, юная леди, — отвечала Артурия, и от её улыбки в просторном холле становилось светлее. Они проходили в гостиную. Рин разжигала камин — тот самый, у которого когда-то сидел Кирэй со своей Библией, — и заваривала чай. Английский, с бергамотом, любимый чай Артурии, который Рин специально заказывала из Лондона. Она разливала его по хрустальным чашкам, доставшимся от матери, расставляла на столике сладости — и они садились рядом, почти касаясь друг друга плечами, и начиналось их священнодействие. — Артурия, я вот до сих пор не понимаю некоторых строк в русских стихах... Можете помочь? — спрашивала Рин, и это был их ритуал. Запрос. Приглашение в игру, где маски учителя и ученицы становились прозрачными. — Да, юная леди, помогу. Сегодня вечером, как обычно, — отвечала Артурия, и глаза её искрились лукавством. Она знала эту игру. Она приняла её правила. Это был их язык — язык поэзии и баллад, единственный язык, на котором они могли говорить о том, о чём молчали сердца. Ни слова напрямую. Ни намёка на чувства. Только рифмы. Только строки, написанные веками ранее теми, кто тоже любил и страдал. А потом они сидели почти в обнимку, разделяя тепло камина и друг друга, и читали стихи. Артурия — баллады о рыцарях Круглого стола, о чести, о битвах, о короле Артуре, чьё имя она носила с гордостью и странной печалью. Рин — русскую классику, от Пушкина до Ахматовой, с экспрессией и чувством, размахивая руками и блестя глазами. Им было хорошо. Им было так хорошо, как не бывает в реальной жизни — только в грёзах.

***

Тот вечер начался как обычно. Пятница. Семь часов. Дождь за окнами поместья, тихий шелест капель по карнизу. Камин трещал дровами, отбрасывая тёплые блики на стены и лица. Рин заварила чай. Артурия пришла с новым сборником — «Лирика трубадуров» в старинном переплёте. Они читали по очереди. Артурия начала — низким, проникновенным голосом она декламировала старинную балладу о рыцаре, что отрёкся от короны ради любви. Рин слушала, затаив дыхание, и видела не учительницу перед собой, а короля — того самого, из легенд, что достал меч из камня и озёрная вода хранит его покой. Потом настала её очередь. Она выбрала Пушкина — того, кого знала наизусть, но каждый раз читала с новым трепетом. Она встала. Непривычное движение заставило Артурию оторваться от чашки и внимательно посмотреть на неё. В зелёных глазах мелькнуло удивление. Обычно Рин читала сидя, а тут — поднялась, словно актриса перед выходом на сцену, и расправила плечи. — Я хочу прочитать... для вас, — сказала она тихо. — Только для вас. И начала: — Я вас любил: любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам Бог любимой быть другим. Она читала, не отрывая своих ярко-синих глаз от изумрудных глаз Артурии, и каждое слово падало в тишину комнаты как капля расплавленного золота. Каждое слово дышало признанием, которого она не могла произнести напрямую, но которое горело в ней так ярко, что, казалось, весь дом сейчас вспыхнет. Артурия слушала, замерев. Её чашка застыла на полпути к губам. Её дыхание стало прерывистым. И когда прозвучало последнее «Как дай вам Бог любимой быть другим», она медленно поставила чашку на стол и захлопала. Но это не было аплодисментами учителя ученице. Это было что-то иное — тихое, почти благоговейное. — О Рин... — выдохнула она, и в голосе её не осталось ни капли английской сдержанности. — Так чувственно... Так красиво... Любовь, любовь всё может быть... И тогда Рин сделала шаг. Тот самый шаг, к которому они обе шли годами — со школы, с первых взглядов, с первого совместно выпитого чая. Она опустилась перед Артурией на колени — прямо там, у камина, на мягком ковре, — и взяла её руки в свои. Ладони учительницы были тёплыми и чуть сухими, а пальцы Рин дрожали. — И не таясь, открою тайну я вам... — начала она, и это были уже не чужие стихи. Это были её собственные слова, рождённые здесь и сейчас, пропитанные годами молчания и подавленных чувств. — О рыцарь, поднявший озёра меч и из камня доставший вы корону свою... Примите сердце из рук слуги своей, и смиренно прошу лишь любви и понимания... Артурия смотрела на неё, и в изумрудных глазах стояли слёзы. Она протянула руки — медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, — и обхватила ладонями лицо Рин. — Принцесса из Востока, чья магия — ум и красота, — ответила она так же — стихами, рождёнными из самого сердца. — Кто сразила наповал рыцаря, прошедшего сотню битв и смертей... Я сохраню сердце ваше... Она наклонилась вперёд. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось — горячее, с привкусом бергамота. — И вверяю вам своё, во имя любви и надежды нашей... Дрова в камине треснули, выбросив сноп искр. Свечи на столе дрогнули. Вечер подходил к концу, но для них только начиналось что-то новое. И в ночи, под тьмою пеленой скрепя свой греховный роман, они прильнули к губам друг друга. Первый поцелуй — осторожный, почти невесомый, как прикосновение крыла бабочки. А потом — глубже, жаднее, отчаяннее. Годы молчания прорвались в единый миг, и они целовались у камина, не замечая ни времени, ни холода, ни того, что чай давно остыл, а свечи догорели.

***

Год пролетел как одно мгновение. Они встречались всё так же — по пятницам, в поместье Тосака, под предлогом литературы. Никто в школе не знал. Все видели лишь то, что хотели видеть: талантливую ученицу и её наставницу, связанных общим интересом к поэзии. Никто не замечал, как расцветает Рин после их встреч, как мягчеет обычно строгое лицо Артурии, как их пальцы на мгновение переплетаются в школьном коридоре, прежде чем разжаться с неохотой. Они были счастливы. Они были обречены. Лето подкралось незаметно. Выпускной класс Рин готовился к финальным экзаменам, но её мысли были далеко. За месяц до конца учебного года Артурия пришла на их обычную встречу с другим лицом. — Рин, — сказала она, и голос её звучал глухо, словно сквозь толщу воды. — Мой контракт заканчивается. Я должна вернуться в Англию. В конце июля. Рин знала. Конечно, знала. Она с самого начала знала, что их время ограничено, что никакой визы навсегда не существует, что сказки имеют свойство заканчиваться. Но надежда — жестокая вещь. Она заставляет верить в чудо даже тогда, когда чудес не бывает. — Когда... — голос её дрогнул, но она справилась. — Когда именно? — Послезавтра. Рейс в Лондон, в шесть вечера. Два дня. Им оставалось два дня. Последнюю встречу они провели в молчании. Почти не читали стихов. Просто сидели, обнявшись, перед камином — хотя на дворе стоял июль и топить было не нужно. Но Рин разожгла огонь по привычке, и они смотрели в пламя, и каждая думала о своём. А потом настал день прощания. Фуюки провожал Артурию солнцем и ясным небом — словно сама природа решила поиздеваться над Рин, подсунув ей погоду, которая совсем не соответствовала настроению. Они стояли у входа в аэропорт — две фигуры, разделённые двумя шагами и целой пропастью. Артурия была в строгом дорожном костюме, с чемоданом у ног. Её золотые волосы, обычно собранные в пучок, сегодня свободно спадали на плечи, и это делало её моложе, беззащитнее. Рин — в своей школьной форме, потому что примчалась прямо с занятий. — Я не привыкла прощаться по-английски, Рин, — произнесла Артурия, и голос её предательски дрогнул. — Прошу тебя... не забывай меня. В её зелёных глазах почти виднелись слёзы. Рин видела их — и чувствовала, как собственное сердце разрывается на части. — О король... Мой король... — прошептала она, но не дала печали взять верх. Вместо слёз — стихи. Вместо прощания — обещание. Она выпрямилась, вскинула голову, и зазвучал Симонов — тот самый, кого она готовила для этого момента долгими ночами: — Жди меня, и я вернусь. Только очень жди, Жди, когда наводят грусть Жёлтые дожди, Жди, когда снега метут, Жди, когда жара, Жди, когда других не ждут, Позабыв вчера. Жди, когда из дальних мест Писем не придёт, Жди, когда уж надоест Всем, кто вместе ждёт. Жди меня, и я вернусь... Она читала и смотрела Артурии прямо в глаза, и каждое слово было клятвой. Не ученицы — учителю. Не подданной — королю. А женщины — женщине, которая стала для неё целым миром. Артурия слушала, и по щекам её текли слёзы — впервые за всё время их знакомства. Она плакала не скрываясь, не стыдясь, и когда Рин закончила, просто шагнула вперёд и прижала её к себе так крепко, словно хотела забрать с собой. — Моя девочка... Мой храбрый поэт... — шептала она, уткнувшись лицом в тёмные волосы. Они стояли так долго. Люди обтекали их, как река обтекает камень. Объявляли посадку. Время неумолимо таяло. Но они не могли разжать рук. — Я вернусь, — сказала Рин, отстраняясь. Слёз в её глазах не было — только стальная решимость. — Я обещаю. Ждите. — Я буду ждать, — ответила Артурия. — Всегда. Их руки разомкнулись. Артурия подхватила чемодан и шагнула к дверям терминала. На пороге обернулась — бросила последний взгляд, полный тоски и надежды, — и скрылась за стеклянными створками. Рин осталась стоять. Стояла минуту. Две. Пять. — Жди меня, — прошептала она в пустоту. — И я вернусь.

***

Альбион встретил Артурию дождём. Это был классический лондонский дождь — мелкий, затяжной, серый, превращающий улицы в размытые акварели. Город пах прелыми листьями, бензином и чем-то неуловимо знакомым — кажется, историей. Артурия шла по мокрому тротуару, кутаясь в плащ, и думала о том, что дом — странное понятие. Вот она родилась здесь, выросла здесь, сюда вернулась. Но где-то далеко, за морями и континентами, остался маленький японский город Фуюки, и почему-то именно он последние недели снился ей каждую ночь. Месяц прошёл с её возвращения. От Рин не было писем. «Жди, когда из дальних мест писем не придёт», — вспомнила она строки Симонова и горько усмехнулась. Какая ирония. Рин выбрала именно эти стихи — и теперь они стали пророчеством. Но Артурия ждала. Не потому, что верила. А потому, что не могла иначе. Был вторник. Обычный серый вторник, ничем не примечательный. Артурия шла по Бейкер-стрит, возвращаясь с работы — она устроилась в частную школу, преподавать литературу, — и зонт её сломался на полпути. Проклятый ветер с Темзы вывернул спицы, и она остановилась под козырьком булочной, раздумывая, переждать ли ливень или добежать до метро. И тогда она услышала это. — О король... Мой король... Голос. Тот самый голос. Выше, звонче, чем в её воспоминаниях, и всё же — несомненно, бесспорно её. Артурия обернулась. Из толпы, из серой пелены дождя, из самого сердца Лондона к ней шагала Рин. На ней было пальто рубинового цвета — яркое пятно в монохромном городе, — и в руках она держала красный зонт. Её тёмные волосы, чуть влажные от сырости, разметались по плечам. Её синие глаза сияли. Она улыбалась — той самой улыбкой, которая всегда заставляла сердце Артурии биться чаще. — Наш последний год в школе... Был мимолётен, — произнесла Рин, подходя ближе. — Но вы знаете, я не так проста, и не оставила бы вас... Мой король. Она подошла к изумлённой Артурии, взяла её за руку — крепко, уверенно, как тогда, в аэропорту, — и сплела их пальцы воедино. Ладонь к ладони. Пульс к пульсу. — О король... Мой король... Ваш поэт вернулся. Артурия не могла говорить. Комок в горле мешал произнести хоть слово. Она просто смотрела на Рин — на свою ученицу, на свою любовь, на свою королеву, которая пересекла полмира, чтобы сдержать обещание. — Нет... — выдохнула она наконец, и голос её, обычно такой сдержанный, дрожал от слёз и счастья. — Не поэт... А моя королева... И она не сделала ничего, что подобало бы делать на людной лондонской улице. Не сдержалась. Не вспомнила о приличиях. Просто притянула Рин к себе под красным зонтом и поцеловала. Дождь шумел, Биг-Бен отбивал полдень, люди спешили по своим делам, не обращая внимания на двух женщин, замерших посреди тротуара. А они стояли и целовались — не спеша, со вкусом, как пьют дорогое вино после долгой разлуки. — Пойдём домой, — прошептала Артурия, отстранившись. — Замёрзнешь. У меня есть чай. Тот самый, английский, с бергамотом. — У меня есть кое-что получше, — улыбнулась Рин, поправляя зонт. — Стихи. Я написала для вас поэму. В самолёте. — Длинную? — Очень. На год разлуки. Они пошли по Бейкер-стрит рука об руку, две фигуры под алым куполом, и Лондон, обычно такой хмурый, вдруг показался им самым прекрасным городом на земле. Потому что дом — это не место. Дом — это человек. И они наконец-то были дома.