7/7

Первый ведёт «Додж» по шоссе. Чонгук, устроившийся на пассажирском сиденье, не сводит с него взгляда: он уже научился различать оттенки напряжения в чужом теле. Но сейчас Первый действительно спокоен. Внутри него — тишина. Чонгук сегодня выглядит особенно нарядно, видимо, готовился к свиданию, как и сам Первый этим утром... — Куда мы едем? — спрашивает Чонгук, нарушая затянувшееся молчание. — К мосту над каньоном реки Биг-Су, — отвечает Первый, плавно поворачивая руль, чтобы съехать с основного шоссе на петляющую дорогу. — Единственная достопримечательность наших краёв. Как ты, возможно, помнишь, я упоминал о ней в первый вечер нашего знакомства. Чонгук улыбается. — Ты помнишь, о чём мы говорили в нашу первую встречу? — Конечно. — Так легко признал, — ехидно хмыкает Четвёртый. — Хотя это же твоя работа — удерживать в памяти всё, что может пригодиться, да, Первый? — Заткнись, Четвёртый, — бурчит Второй. — Не мешай ему вести машину. — А я ничего и не говорю вслух, — хихикает Четвёртый. — Я думаю. У меня есть право думать вслух! — Думай тише, — командует Первый, и его внутренний приказ действует безотказно — Четвёртый замолкает. Дорога к каньону Биг-Су петляет между невысоких холмов. Первый ведёт машину аккуратно, объезжая выбоины — тут дороги ремонтируют только перед выборами, и то не все. — Расскажи мне про эту реку, — просит Чонгук. — Она берёт начало в горах на севере штата, — отвечает Первый. — Примерно сто миль отсюда. Течёт на юг, постепенно набирая силу, и врезается в каньон, который местные называют «Чёртовой пастью» — из-за того, как вода ревёт, прорываясь сквозь узкое ущелье. — А почему именно здесь построили мост? — Его построили ещё в двадцатые годы. Тогда здесь была оживлённая трасса — возили лес, уголь, скот. Каньон — самое узкое место в округе, строить здесь было проще и дешевле, чем где-либо ещё, несмотря на то, что река под мостом бушует круглый год. А зимой, когда вода замерзает, лёд встаёт причудливыми слоями, и сквозь эту толщу всё равно слышен гул, потому что река никогда не замерзает до дна. «Додж» останавливается на небольшой площадке, вымощенной гравием. Первый выключает двигатель, и в наступившей тишине слышно, как снизу, из ущелья, доносится приглушённый рёв воды. Они выходят из машины одновременно. Мост, на который Первый ведёт Чонгука, — старая металлическая конструкция, выкрашенная когда-то в тёмно-зелёный цвет, но краска давно облупилась, открывая проржавевшие сочленения. Перила — сетчатые, с ячейками, в которые пролезает кулак, — ограждают узкий проезд, предназначенный только для пешеходов. Первый ступает на мост, поглядывая на Чонгука, идущего следом. Они достигают середины моста, откуда открывается вид, захватывающий дух. Внизу, футах в ста под их ногами, река Биг-Су бьётся о камни. Бурлящие потоки воды, белые от пены, с рёвом обрушиваются на гранитные валуны, разбиваются на миллиарды брызг, которые, подхваченные ветром, взлетают вверх и оседают на лице мелкой, холодной взвесью. Чонгук так и застывает на месте, не в силах оторвать взгляд от буйства стихии. — Ух ты! Это... невероятно. Ветер треплет его волосы, укладывая их в хаотичные пряди; белая кофта, облегающая плечи, надувается парусом, открывая на секунду полоску кожи на талии. Чонгук, погружённый в созерцание каньона, не замечает чужого взгляда. Он перегибается через перила, пытаясь разглядеть дно ущелья, но оно скрыто в клубящемся тумане, который поднимается от воды и рассеивается только у самых скал. — Насколько здесь глубоко? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Около двухсот футов, — отвечает Первый, подступая ближе. Он встаёт так, что его плечо касается плеча Чонгука, и этого расстояния достаточно, чтобы Чонгук, обернувшись, оказался в опасной близости от его губ. — А ты... вы... часто сюда приезжаете? — Проезжаем здесь иногда, когда едем на вызовы в соседний округ, но останавливаемся... редко. Разве что по четвергам. — Ещё бы! Кроме меня никто эту красоту не видит ведь, — вздыхает Четвёртый. — Хотя я сейчас смотрю на Чонгука и думаю, что первозданная красота каньона и бурной реки просто меркнет рядом с ним! — Романтик хренов, — привычно ворчит Второй. — Хотя... я с тобой согласен. — Смотри, чтобы он не упал, — напоминает Третий. — Перила старые, металл сыплется. Чонгук стоит слишком близко к краю. Первый, подойди ближе. Обними его за талию. Так будет надёжнее. — А чё сразу за талию? — усмехается Пятый, внося свою долю иронии. — Лучше подумай, как бы он не замёрз. Этот ветер пронизывает до костей, а на нём кофточка совсем тонкая. Первый, накрой его курткой, что лежит на заднем сиденье. — Накормить его надо, — заботливо добавляет Шестой. — Мы катаемся битый час, он наверняка проголодался! — Как я рад, что ему здесь нравится, — радостно лепечет Седьмой. — Я счастлив, когда он счастлив! Первый внимательно слушает эту разношёрстную симфонию в своей голове, но не отвечает им даже мысленно. Его ладонь, покоящаяся на перилах, накрывает пальцы Чонгука, которые сжимают изъеденный временем металл. Чон вздрагивает от неожиданного тепла, моментально вскидывая на него взгляд. — Тебе холодно, — Первый наблюдает за тем, как на щеках Чона расцветает нежный румянец. — Я сейчас. Он отходит к машине, достаёт джинсовую куртку и, вернувшись к Чонгуку, накидывает её ему на плечи, укутывая от порывов ветра. — Спасибо, — улыбается Чон. Первый молча кивает. Они стоят на мосту ещё с четверть часа, глядя, как вода внизу с размаху бьётся о вековые камни. Первый рассказывает о том, как суровой зимой каньон покрывается сверкающей изморозью, превращаясь в величественную ледяную сказку, где каждый валун обёрнут в пушистый белый мех, а густой пар, поднимающийся от незамерзающей воды, стелется над ущельем, словно призрачная река. А весной, когда в далёких горах бурно тают снега, уровень воды поднимается разом на десяток футов, затапливая прибрежные скалы. А ещё однажды, много лет назад, какой-то парень на джипе попытался переехать этот ветхий мост, наплевав на запрещающие знаки, и машина намертво застряла, повиснув колесом над бездной, и её несчастную вытаскивали всем городком, обвязав прочными тросами и молясь, чтобы старая конструкция выдержала этот вес. — В прошлый понедельник, когда мы впервые встретились, — спрашивает Чонгук, когда они бредут обратно к машине, — ты ехал домой с вызова? — Да. Я ездил к мистеру Филипсу, — отвечает Первый, открывая перед Чонгуком дверцу «Доджа». — У него сломался кухонный миксер. Басовитый рёв бурной реки постепенно тает за их спинами, лениво растворяясь в шуме встречного ветра и монотонном шелесте шин по гравию. Чонгук больше не задаёт новых вопросов, погрузившись в свои мысли, а Первый вспоминает прошлый понедельник. Когда он уже собрался уходить, оставив починенный прибор на столе, мистер Филипс придержал его за рукав и тихо спросил: — Тэхён, я могу дать тебе житейский совет? Первый тогда сдержанно ответил, что мол дайте, если хотите, не обижать же старика. Чудаковатый мистер Филипс, как частенько поговаривали местные кумушки, нередко читал окружающим нравоучения. Хотя, с другой стороны, не Тэхёну судить, кто тут по-настоящему чудаковатый... Мистер Филипс процитировал отрывок из книги, которую читал перед его приходом. Там витиевато говорилось, что одиночество — это когда ты находишься среди толпы людей, но никто из них не знает, кто ты есть на самом деле. И ты не можешь быть самим собой, потому что боишься, что тебя не примут. А потом старик пристально посмотрел Первому в глаза и добавил, что каждому человеку в этом мире уготован свой человек. И его вполне можно отыскать, даже если вокруг тебя — пустыня. Напоследок мистер Филипс посоветовал, чтобы Тэхён ни в коем случае не разевал рот и не упускал момент, когда такой человек ему встретится. Первый в ответ буркнул: «Спасибо за совет, мистер Филипс. С вас сто долларов за ремонт». Старик заплатил, вздохнув, и Первый поспешно уехал. А что, если старик прав? — думал потом Первый, гипнотизируя взглядом серую ленту шоссе, уходящую далеко за горизонт. — И каждому действительно уготован свой человек? Робкая надежда проклюнулась в его груди, точно зелёный росток сквозь асфальт. Возможно ли, что такой человек найдётся и для нас?... Звучит слишком наивно. Седьмой и тот не поверил бы в такую сказку. Рок... судьба... знак свыше... уготованный человек... Какая же несусветная чушь. Первый включил радио — дабы поскорее заглушить эти глупые мысли. Диктор вещал о том, что оставаться в тёплых помещениях — единственный разумный выход для граждан, и ни в коем случае не стоит пытаться переждать шторм в автомобиле на открытой местности... Именно в этот момент, когда Первый почти убедил себя, что сейчас преспокойно доедет до пустого дома и навсегда забудет этот странный разговор с мистером Филипсом, как забывал до этого сотни других пустых разговоров, — он неожиданно увидел впереди чужой «Форд Фьюжн», беспомощно стоящий под глубоким наклоном на обочине. И — промокшего парня, размахивающего ветровкой. Может... это знак? Не слушая испуганного Третьего, который шептал о ловушке, и Второго, который рявкал, что нужно проехать мимо, Первый нажал на педаль тормоза. — Первый? Куда мы теперь поедем? — Сначала поужинаем, а потом я покажу тебе ещё одно потрясающее место. — Какое? — тут же с любопытством спрашивает Чонгук, в его округлившихся глазах загорается озорной огонёк, который Первый видел, когда неугомонный Четвёртый предложил им сыграть в «Правду или действие». — Сюрприз.

***

Стейк в придорожном кафе, которое Первый выбрал на въезде в соседний округ, оказывается на удивление достойным — мраморная говядина прожарена ровно до той степени, когда мясо ещё сохраняет сочность, но уже не отдаёт сыростью, с тонкой корочкой карамелизованных специй по краям. За прошедшую неделю Чонгук успел привыкнуть к тому, что Тэхён бывает разным. Он научился распознавать за ледяной маской Первого скрытую глубину, за грубостью Второго — потребность в принятии, за тревожностью Третьего — ранимую душу, за жизнерадостностью Четвёртого — тоску по настоящей близости, за гиперопекой Пятого — страх потерять контроль, за невозмутимостью Шестого — усталость от собственного одиночества, а в детской непосредственности Седьмого — всю ту боль, которую тот не смог перерасти. Но сегодня, сидя напротив Первого в этом кафе на границе двух округов, Чонгук вдруг понимает: меньше всего времени он провёл именно с этой личностью. В день их первой встречи Первый был немногословен, суров, но при этом остановился под дождём, подвёз его до бабушкиного дома, предупредил об опасности. А сегодня у них в запасе целый день. Настоящее свидание! Само утро этого понедельника началось для Чонгука необычно. Он едва закончил наносить гель для бритья, когда в дверь постучали. Бабушка, шлёпая тапочками, пошла открывать, и Чонгук, услышав её радостное восклицание, понял: Тэхён уже здесь! Он торопливо сполоснул лицо, вытерся полотенцем, набросил белую кофту и выбежал в коридор. Первый стоял на пороге в чёрном вязаном свитере, заправленном в прямые чёрные джинсы. А в руках он держал букет. Чонгук не сразу понял, что это. Сначала он подумал: трава? Но, приглядевшись, увидел мелкие цветы, похожие на россыпь белых и бледно-лиловых звёздочек, рассыпанных по зелени. Васильки? Ромашки? Что-то полевое. — Это тебе, — произнёс Первый, протягивая букет. Чон взял букет и смущенно пробормотал что-то невнятное вроде «спасибо, они прекрасны». Бабушка, наблюдавшая за этой сценой с выражением крайнего удовольствия, не преминула вставить словечко: — Вот такой мужик и нужен моему внуку! С цветами пришёл... — Ба! — Чонгук, краснея, метнулся на кухню, сунул букет в вазу, плеснул воды и, вернувшись, быстро чмокнул бабушку в щёку, шепнув «пока». Затем, торопливо обувшись, схватил Первого за руку и потащил его на улицу. — До свидания, госпожа Хван! — успел сказать Первый. — Веселитесь, детки! — донеслось им вслед. Двигатель «Доджа» завёлся с полуоборота, и они выехали на дорогу, оставляя позади дом бабушки, которая, Чонгук был уверен, сейчас смотрит им вслед из окна, приложив ладонь козырьком к морщинистому лбу. Наблюдая за тем, как руки Первого лежат на руле, Чонгук размышлял о том, как много он уже узнал о Тэхёне и как мало — о Первом. — Ты часто бываешь в этом кафе? — спросил Чон, когда они сидели за столиком, изучая меню. — Иногда, когда езжу по вызовам в этот округ, — ответил Первый, поднимая взгляд на Чонгука. — Здесь готовят хороший стейк. — Понятно. А какой ты заказал бы себе, если бы не надо было учитывать мои предпочтения? — Хорошо прожаренное, — без колебаний ответил Первый. — Но ты, кажется, предпочитаешь средней прожарки, с кровью? — Да, — удивился Чонгук. — Откуда ты знаешь? — Секрет фирмы, — улыбнулся Первый, припоминая Чонгуку его фразу, сказанную в четверг. Странно, — подумал Чонгук, отчего-то смутившись. — Мы целовались, спали в одной постели. Я обнимал его, гладил по спине, вытирал его слёзы. И всё это было с разными личностями. Но сейчас, от одной его улыбки меня так кроет. Удивительно. Когда они вышли из кафе и поехали на следующую локацию, небо окрасилось в бледно-розовые тона у горизонта и глубокую лаванду в зените. Дорога от каньона до следующей точки назначения заняла около получаса. — Мы почти приехали, — сообщил Первый, сворачивая с асфальтированной дороги на просёлочную, заросшую высокой, пожухлой травой. «Додж» мягко покачивался на ухабах, и Чонгук, глядя в окно, пытался угадать, куда они направляются. Вокруг простиралось поле с вкраплениями полевых цветов, которые в лучах заходящего солнца казались драгоценными камнями, рассыпанными по бархатной ткани. А вдалеке, на фоне багровеющего неба, темнел силуэт старой мельницы. — Это здесь? — спросил Чонгук, когда «Додж» остановился. — Твой сюрприз? — Здесь, — Первый заглушил двигатель и повернулся к Чонгуку. — Дедушка Харрис привёз меня сюда ночью в первый год после того, как забрал из детдома. — Почему ночью? — Скоро узнаешь. Они вышли из машины. Трава здесь доходила Чонгуку почти до колен. — Солнце сядет через час, — сказал Первый, глядя на горизонт, где алое светило медленно погружалось в расплавленное золото. — У нас есть время осмотреться. Чонгук кивнул. Они направились к мельнице, ступая осторожно, чтобы не споткнуться о камни, скрытые в траве. Здание, когда-то, наверное, величественное, теперь клонилось к земле, подчиняясь неизбежному закону времени. Деревянные стены, посеревшие от дождей и ветров, кое-где проржавели гвозди, а лопасти, когда-то вращавшиеся под напором ветра, замерли в неравной битве со стихией, наполовину обрушившись, наполовину — вросши в землю. — Насколько она старая? — Чонгук коснулся пальцами дерева. — Ей больше ста лет, — ответил Первый. — По крайней мере, так говорил дедушка Харрис. Он показывает пальцем на остатки каменного фундамента, где, по слухам, спрятана капсула времени, заложенная несколько поколений назад; водит Чонгука к задней стене, где старый плющ, оплетая доски, создает живые узоры, и говорит о том, как в детстве представлял себе, что это — карта сокровищ, и если разгадать её тайну, можно найти несметные богатства. Вскоре Чонгук чувствует, как усталость, копившаяся весь день, наваливается на него тяжелой волной. Ноги гудят от долгой ходьбы, веки тяжелеют с каждой минутой, он зевает, прикрыв рот ладонью. — Ты устал? — участливо спрашивает Первый. — Немного, — признаётся Чонгук. — Но я в порядке, правда. — Если хочешь, можешь вздремнуть, — предлагает Первый, останавливаясь. Чонгук колеблется. Внутри него борется желание завалиться спать прямо здесь и сейчас, растянувшись на мягкой траве, и чувство неловкости — как-никак, они на свидании, и спать в присутствии своего кавалера — верх неприличия. — Неудобно как-то. Мы же приехали смотреть на... ну, на то, что ты хотел показать. — Нисколько. Первый направляется к «Доджу», оставляя Чонгука стоять посреди поля в лёгком замешательстве. Из багажника он извлекает сложенный в несколько раз старенький плед. Вернувшись, Первый расстилает плед на земле, садится сам и жестом приглашает Чонгука последовать его примеру. Чон опускается на плед, вытягиваясь во весь рост. Затем улыбается и приподнимается на локтях. — Я хочу лечь так, — заявляет Чон и кладёт голову ему на колени, устраиваясь поудобнее. Брови Первого слегка приподнимаются, глаза расширяются, а затем, секунду спустя, растерянно моргнув пару раз, он отводит взгляд в сторону. — Главное, чтобы тебе удобно было. — Мне удобно, — мурлычет Чонгук. — Разбуди меня, когда наступит ночь. Он зевает снова — на этот раз не пытаясь прикрыть рот, потому что сил уже нет ни на что, кроме как провалиться в это блаженное забытьё, и через секунду, не дожидаясь ответа, проваливается в глубокий, беспробудный сон. Небо тем временем наливается густой синью, звёзды, словно бриллианты на бархатной подушке, загораются одна за другой. Первый, боясь потревожить сон Чонгука, невесомо проводит рукой по его волосам, перебирая пряди, которые выбились из общей массы и упали на лоб. Чонгук, даже во сне чувствует это прикосновение: его брови разглаживаются, а на губах появляется счастливая улыбка. — Скажите честно, — мысленно обращается Первый к тем, кто сейчас затих в глубине сознания. — Вы счастливы здесь? Вы довольны жизнью в Делл-Рапидс? Тем, как мы живём? Всё происходящее сейчас между нами и Чонгуком — это ведь не простая привязанность. И если мы хотим иметь хоть какое-то общее будущее... нам нужно прямо сейчас прояснить: готовы ли мы на всё ради Чонгука? — Ты о чём? — переспрашивает Четвёртый. — Что значит — на всё? — Чонгук приехал к бабушке на лето, — продолжает Первый, глядя на звёзды, которые становятся всё ярче по мере того, как тьма сгущается. — А не на всю жизнь. Когда он захочет уехать... сможем ли мы уехать с ним? Сможем ли оставить здешнюю работу, наш быт, всё привычное? Или мы навсегда застрянем здесь, а он уедет один, потому что вряд ли такой человек, как Чонгук, захочет прозябать в этой глуши всю жизнь. — Ты... предлагаешь нам уехать из Делл-Рапидс? — подаёт голос Пятый. — Насовсем? — Если понадобится — да, — твёрдо отвечает Первый. — Если Чонгук захочет вернуться в Сиэтл, или уехать в другой город, или вообще — куда-нибудь за границу, я хочу последовать за ним. — Я поеду за Чонгуком куда угодно! — восклицает Седьмой. — Хоть на край света! Я не хочу с ним расставаться! Никогда! — Не говори «никогда», Седьмой, — мягко осаждает его Третий. — Мы не знаем, что будет завтра. Но... я тоже не хочу его терять. — А кто сказал, что мы его теряем? — встревает Второй. — Может, он сам захочет остаться здесь? Здесь тихо и спокойно. — Первый, — молвит Шестой. — Не думаешь, что беспокоиться об этом немного рановато? Мы ему даже не признались в любви. И он нам — тоже. — А я считаю, что нам не стоит бояться перемен, — говорит Пятый. — Если так подумать... здесь нас ведь ничего и не держит. Дом продадим. Работу найдем. И платить в городе будут, наверное, гораздо больше, чем здесь. — Пятый прав. Мы умелые, везде пригодимся. А пока мы будем адаптироваться к новому месту, — подхватывает Четвёртый, — можем меняться личностями! Первый чувствует себя спокойнее, раз теперь стало понятно, что все семеро сошлись во мнении — они согласны последовать за Чонгуком куда угодно. — Когда Чонгук проснётся, я скажу ему, что люблю его. — Я тоже хочу сказать! — тут же отзывается Седьмой. — Я тоже хочу сказать Чонгуку, что люблю его! Можно я первый? Или хотя бы не последний? — Нет уж, — хмыкает Четвёртый. — В конце концов, это я его поцеловал первым! У меня больше прав! — Аргумент херня, — фыркает Второй. — Мои поцелуи Чонгуку понравились больше! Так что, если у кого и есть права, так это у меня!

***

Когда Чонгук открывает глаза, мир вокруг кажется сотканым из волшебства: в вышине и под ногами — миллиарды светящихся точек. — Проснулся? — голос Первого раздается откуда-то сверху. Чонгук поворачивает голову, разглядывая его лицо, мягко подсвеченное далекими звездами. Он садится, трет глаза кулаками, прогоняя вязкие остатки сна. — Сколько я спал? — Час, наверное. Чонгук оглядывается, и его дыхание перехватывает. В траве, на расстоянии вытянутой руки, пульсируют крошечные живые огоньки. Они загораются и гаснут, вспыхивают и затухают, словно невидимый творец протянул по всей поляне волшебную гирлянду. — Это... светлячки? — Чонгук переводит потрясенный взгляд на Первого. — Да. — Я в последний раз видел их... когда был с родителями в Таиланде. Мы жили в домике на окраине джунглей, и по ночам их собиралось так много, что казалось, будто сама земля источает свет. — В таком случае я рад, что даже в этой глуши смог тебя удивить. — Здесь меня больше всех удивил именно ты. И остальные шестеро тоже... В четверг ты сказал, что я должен узнать о тебе кое-что и подумать ещё раз, прежде чем говорить о чувствах. — И? — тихо выдыхает Первый. — Я много размышлял. И чем больше времени я проводил с каждым из вас, тем отчетливее понимал: я люблю каждого. Тебя. Второго. Третьего. Четвертого. Пятого. Шестого. И Седьмого. Люблю всей душой. Первый берёт Чонгука за руку, подносит ее к своим губам и начинает целовать, касаясь каждого пальца в отдельности. — Ты принимаешь нас? Всех? Такими, какие мы есть? Сломанными? Чокнутыми? — в интонации проскальзывает горечь. — Психами? — Ты не псих, — отрезает Чонгук. — Вы не психи. Вы просто... другие. И я люблю вас именно такими. Другими. Сломанными. Собранными из драгоценных осколков. Я люблю каждый этот осколок, потому что без них не было бы вас. Но... у меня есть вопрос. — Я слушаю. — Вы воспринимаете себя как отдельные личности? Вы сами себя зовете Тэхёном? Или... как? — И да, и нет, — отзывается Первый. — Мы знаем, что мы — один человек. Одно тело, один организм. Но внутри... мы зовем друг друга Первый, Второй, Третий и так далее. — Я... — Чонгук сжимает его ладонь. — Если никто из вас не против... я бы хотел называть каждого из вас Тэхёном. Но при этом — подарить каждому особенное прозвище. — Это как? — в глазах Первого вспыхивает любопытство. Чонгук садится ближе и берёт лицо Первого в свои ладони. Под его подушечками — тепло живой кожи и легкая щетина на скулах. — Начнем с Седьмого. И дойдем до тебя, Первый. Я буду звать каждого по очереди, когда вы будете приходить, и дарить вам имена, в которых звучит вся моя любовь. Договорились? Первый кивает. Чонгук, затаив дыхание, наблюдает за священной магией их трансформации. Сначала взгляд Тэхёна теряет фокус, словно он смотрит сквозь Чонгука, туда, где звезды сплетаются в бесконечные узоры. Затем ресницы подрагивают, он моргает, и Чонгук слышит застенчивое: — Я соскучился по тебе... Седьмой смотрит на него и робко, невероятно нежно улыбается. — Я тоже очень скучал по тебе, мой львенок Тэтэ, — Чонгук расцветает в ответной улыбке. — Львенок Тэтэ? — Седьмой пробует это сочетание на вкус, его лицо озаряется восторгом. — Мне нравится. Очень нравится! Он подается вперед и трепетно целует Чонгука в щеку — кожа под его губами моментально вспыхивает сладким румянцем. — Я люблю тебя, Гугу, — шепчет Седьмой, пряча лицо в изгибе его шеи. Чонгук прижимает его к себе и тихонько смеётся от этого нежного прозвища: — Я тоже люблю тебя, Тэтэ. Но в следующее мгновение на шее оседают поцелуи, а в ухо вливается горячий шепот: — У меня тоже есть к тебе чувства, любовь моя. — Да? — Чонгук рвано выдыхает. На его губах играет лукавая улыбка, когда он слегка отстраняется, чтобы встретиться взглядом с Шестым. — И какие же? — Романтические, — спокойный взгляд Шестого скользит по лицу Чонгука и замирает на его губах. — Какое удивительное совпадение, мой дорогой мастер Тэхён-и. Мои чувства к тебе абсолютно взаимны. — Мастер? Интересно... — Шестой не дает ему договорить, вовлекая в долгий поцелуй, мягко сминая его губы. Прежде чем Чонгук успевает раствориться в этом моменте и углубить поцелуй, Шестого сменяет Пятый. Он слегка прикусывает нижнюю губу Чона, заставляя того тихо охнуть. — Я люблю тебя, Гук-и, — выдыхает Пятый в уголок его губ. — И я люблю тебя... — Чонгук нежно оглаживает пальцами его подбородок, теряя контроль над дыханием. — ...жизнь моя, Тэхён-и. Пятый накрывает его губы новым поцелуем, и Чон чувствует, как тот улыбается прямо в него. Следом у руля встает Четвертый. Чонгук едва сдерживает стон: поцелуи становятся медленнее, развязнее, дразняще. — Я влюбился в тебя с первого взгляда, крольчонок мой, — на лице Четвертого расцветает ослепительно яркая, квадратная улыбка, которую Чонгук обожает всем сердцем. — Как ты меня назовешь? — Я буду звать тебя... — Чонгук ласково ведет ладонью по его щеке, и Четвертый доверчиво льнёт к этой ласке. — ...солнышко моё, Тэхён-и. Потому что ты освещаешь весь мой мир. Я люблю тебя. Четвертый целует его — игриво, нежно. Чонгук тонет в этой ласке. Затем приходит Третий. Его поцелуй — самый трепетный; он мягко поглаживает Чонгука по спине, унимая дрожь. — Ты знаешь, как легко меня выбить из колеи и как громко крутятся мысли в моей голове, — говорит Третий. — Но ты — мой заземлитель. Любить тебя — это как наконец-то выключить звук у шторма, который бушует внутри меня всю жизнь. Я могу сомневаться во всем на свете: в погоде, в своих решениях, в завтрашнем дне. Но в том, что я чувствую к тебе, у меня нет ни единой капли сомнения. Я люблю тебя, Чонгук. — Я тоже люблю тебя, — Чонгук смотрит на него затуманенным, полным обожания взглядом, впитывая каждое слово. — Душа моя, Тэхён-и. Люблю... Третий сам тянется за продолжением, его дыхание становится глубже, ровнее, они словно дышат одним воздухом на двоих. Когда поцелуй перерастает во что-то более страстное, Чонгук инстинктивно запрокидывает голову. Второй не сдерживается — жадно целует обнаженную шею Чонгука, прикусывая и оставляя на коже горячие, влажные отметины. — А вот и колючка моя любимая, Тэхён-и, — сбившимся голосом шепчет Чонгук. Второй хрипло смеется ему в шею: — Ну и прозвище, малыш Чонгук-и. Тебе чертовски повезло, что я люблю тебя, знаешь?.. — Как раз потому, что я люблю тебя, прозвище просто отличное! — Чонгук со смехом хватает его за щеки и звонко чмокает в губы. — Если не нравится, будешь просто букой. — Вредина, — на губах Второго появляется его фирменная кривая усмешка. Он вновь набрасывается на Чонгука с поцелуями, заставляя того сладко смеяться, прерываясь на шумные, рваные выдохи. Наконец, Тэхён отстраняется на секунду, взгляд меняется, и Чонгук снова видит Первого. Круг замыкается. — Я не знаю, почему ты остановился в тот день на дороге и почему соврал, что не разбираешься в двигателях, — Чонгук смотрит на него с бесконечной нежностью. — Но я так благодарен судьбе, что она свела нас вместе. Я и подумать не мог, что найду свою самую большую любовь здесь. Я люблю тебя, сердце моё, Тэхён-и. Первый вдруг заливисто смеётся. Этот смех заполняет всю ночную поляну. Он резко сгребает Чонгука в охапку, валит его спиной на мягкий плед и обрушивает на его лицо россыпь быстрых, щекотных поцелуев. Чонгук даже не успевает охнуть от неожиданности. Губы Первого ласкают его кожу, и он тоже хохочет, перебирая пальцами волосы Тэхёна. — Что это с тобой, сердце моё? — Ничего, — Первый нависает над ним, тяжело дыша. — Я просто благодарен судьбе за то, что она подарила мне тебя. Любимый мой, милый, дорогой Чонгук-и... Чонгук окончательно плавится от этих слов, растекаясь под ним истомленной лужицей. Он обвивает руками его шею, притягивая к себе как можно ближе, чтобы прошептать в горячие губы: — Я не сказал бабушке, что вернусь сегодня домой... Так что... поехали к тебе?

***

Чонгук стоит под горячими струями, обжигающие потоки воды стекают по телу, смывая дорожную пыль и липкое волнение. Он берёт флакон геля, и на ладонь проливается щедрая, прохладная порция. Пальцы скользят по влажной коже, Чонгук прикрывает глаза. В его воображении эти прикосновения мгновенно меняются: он представляет, что тела касаются не его ладони, а чужие с длинными пальцами... Этим утром Чонгук готовился заранее, хотя глубоко внутри почти не верил, что день завершится именно так. Сейчас он с облегчением благодарит себя за предусмотрительность: можно полностью раствориться в моменте, не отвлекаясь на тревожные мысли о том, достаточно ли он чист для предстоящей близости. Чонгук поворачивает вентиль. Шумный поток обрывается, оставляя после себя густой пар и капли, срывающиеся с крана. Он тянется к мягкому полотенцу, оборачивает его вокруг бёдер и закрепляет край. Взгляд в запотевшее зеркало ловит собственное отражение: щёки пылают румянцем от горячей воды, лихорадочно блестят расширенные зрачки. А вдруг он посчитал меня извращенцем? Вдруг Первый решил, что я только и ждал удобного момента, чтобы затащить его в постель?! — Успокойся, — приказывает Чонгук себе шёпотом. — Он тоже тебя хочет. Иначе зачем бы он согласился? Чон выходит из ванной, стараясь не шлёпать босыми ступнями по полу, и переступает порог спальни. Первый стоит у окна, спиной к двери. Его силуэт замер, устремлённый к звёздам, которые ещё час назад так ярко сияли над ними у старой мельницы. Едва расслышав лёгкий шорох шагов, он плавно оборачивается. Чонгук кожей чувствует, как потяжелевший взгляд мужчины скользит по его лицу, спускается ниже, задерживаясь на обнажённой груди и прозрачных каплях воды, что поблёскивают в тусклом свете, а затем падает на полотенце, перехватывающее бёдра. Первый молчит, но его кадык резко дёргается от тяжёлого глотка. — Я... всё, — выдыхает Чонгук, ощущая, как под этим обжигающим осмотром тело мгновенно покрывается мурашками. — Ванная свободна. — Хорошо, — Первый едва заметно кивает, его голос звучит непривычно низко. — Вернусь через десять минут.

***

Потоки воды смывают с тела Первого остатки дневного напряжения, но внутри него разгорается совсем другой пожар. — Я хочу спать, — неожиданно раздаётся в его сознании сонный, чуть капризный голос Седьмого. — Можно я лягу спать? А вы тут без меня... — Мы тоже скоро пойдём спать, — отзывается Первый. — Хорошо, — Седьмой сладко зевает, и его голос угасает, становясь совсем невесомым. — Всем спокойной ночи... Его присутствие в общем сознании плавно уходит на глубокий фоновый план — Седьмой засыпает, полностью отключаясь от внешнего мира. — Как удачно, что наш мелкий засыпает так рано, — хмыкает Четвёртый. — Ему точно ни к чему видеть и слышать то, что сейчас начнётся. — Согласен, — усмехается Второй. — Первый, надеюсь, ты не думаешь, что Чонгук достанется тебе одному? Мы все сгораем от желания. — Как Чонгук захочет, так и будет, — непреклонно отрезает Первый, смывая мыльную пену с волос. — Наше дело — предложить. Его право — согласиться или отказать. Главное, чтобы хорошо было ему. — Золотые слова, — одобряет Шестой. — Мы здесь ради его удовольствия. И ради своего, но только в полной гармонии. Никакого давления. — Да брось ты, — фыркает Второй. — За кого ты меня принимаешь? Я же не насильник. — Не насильник, — сухо соглашается Шестой. — Но напоминаю: с Чонгуком нужно быть предельно нежным. — Я умею быть нежным, — тише бубнит Второй. — Когда дело касается его — умею. — Нежничать будешь, когда придёт твой черёд, — обрывает дискуссию Первый. Он выходит из душа, оборачивает полотенце вокруг бёдер и возвращается в спальню. Чонгук стоит коленями на кровати, низко склонившись над своими джинсами, которые сложил стопкой на полу. Его согнутая спина, плавный изгиб позвоночника в полумраке кажутся Первому самым эротичным зрелищем, которое он когда-либо видел. Полотенце Чонгука соскользнуло, и теперь он полностью обнажён перед ним. Первый замирает в дверях, не в силах сделать вдох. Он заворожённо наблюдает, как Чонгук шарит в карманах брюк. Пружины кровати мягко прогибаются, когда Первый подбирается к нему сзади, ведомый непреодолимым инстинктом. — Ты что-то ищешь? — горячо шепчет он, прижимаясь всем телом к обнажённой спине Чонгука и запечатлевая влажный поцелуй на его плече. — Бабушке... хотел написать, — хрипло бормочет Чонгук, его дыхание мгновенно сбивается от близости мужчины. — Чтобы не волновалась... Что я, возможно, сегодня... останусь здесь... — Понятно, — обжигающим выдохом отзывается Первый. Его губы скользят по чувствительной шее Чонгука, спускаются ниже, целуя выступающие лопатки, которые манили его секунду назад. Сильные ладони ложатся на бёдра Чона, требовательно сжимая упругую, бархатистую плоть. Из груди Чонгука вырывается надрывный стон — этот звук окончательно лишает Первого самообладания. Он плавно толкается бёдрами вперёд, плотно прижимаясь пахом к его ягодицам через ткань полотенца. Чонгук откидывает голову назад, натыкаясь на плечо мужчины, и закрывает глаза. — Как ты хочешь это сделать, любимый мой? — тянет Первый, нежно покусывая мочку его уха. — Только со мной... или со всеми? Чонгук судорожно сглатывает. Напряжённая плоть Первого ощутимо упирается в него, обещая неземное наслаждение. — Мой львёнок уснул? — с трудом выговаривает Чонгук, и в его голосе слышится волна облегчения, когда Первый утвердительно прижимается щекой к его согретой спине. — Отлично... я так переживал... не знал, как это будет, если он станет свидетелем... — Он спит, — уверяет Первый. — Уснул глубоко и не проснётся до самого утра. Так что ты выбираешь, радость моя? Секс со мной... или со всеми нами? Тебя хотят все. Я, Второй, Третий, Четвёртый, Пятый, Шестой... Язык Первого дразняще очерчивает линию позвоночника Чонгука, спускаясь к пояснице. — Я хочу... — выдыхает Чонгук, прикусывая губу, чтобы сдержать стон. — Я хочу вас всех. — Хорошо. Первый мягко разворачивает лицо Чонгука к себе, впиваясь в его губы поцелуем. Одновременно с этим он тянется к прикроватной тумбочке, открывает баночку с кремом и выдавливает прохладную массу на пальцы. — Ляг на живот, милый. Чонгук повинуется, опускаясь на покрывало и утыкаясь лицом в подушку. По его телу пробегает дрожь, когда пальцы Первого мягко разводят его ягодицы. Прохладный крем касается нежной кожи ануса. Контраст крема и внутреннего жара кружит голову; палец двигается плавно, бережно растягивая и подготавливая его. — Хорошо? — хрипит Первый, его собственное дыхание становится рваным. — Да... — кивает Чонгук. — Пожалуйста, продолжай... Второй палец присоединяется к первому, делая толчки глубже. Когда они находят простату, Чонгук резко вскрикивает — волна удовольствия разливается по его телу, заставляя сладко выгибаться в пояснице, подаваться назад навстречу этим ласкам, требуя большего. Первый покрывает поцелуями его лопатки, поясницу, спускаясь всё ниже к источнику его стонов. Его пальцы продолжают растягивать податливое тело, и в этот момент мужчина приникает горячим языком к входу, очерчивая мышцы, заставляя Чонгука содрогаться от бесстыдного наслаждения. — О боже... — Чон вцепляется пальцами в простыню, сминая ткань. — Ах... пожалуйста... сильнее! В этот момент контроль переходит к Четвёртому. Он с жадным восторгом принимается за дело: его язык ласкает трепетное колечко мышц, втягивает, посасывает с влажным, громким причмокиванием. Чонгук чувствует, как густая краска стыда и дикого возбуждения заливает его лицо. — Ох... — шепчет Четвёртый между поцелуями. — Ты такой вкусный, мой крольчонок. Я готов ласкать тебя так целую вечность. Но его снова сменяет Первый, возвращаясь к истомлённому телу с ещё большим рвением. Он втягивает чувствительную плоть, прижимаясь лицом так тесно, что Чонгуку кажется, будто его разум вот-вот растворится от этой запредельной ласки. — Не могу... больше не выдержу... — задыхается Чон, когда Второй одновременно вкручивает внутрь пальцы и дразнит его толчками языка. — Так? — хрипит Второй, целенаправленно надавливая подушечкой среднего пальца на набухшую простату. — Так тебе приятно, малыш? — Да... да... боже, да!.. Второй начинает имитировать языком быстрые толчки, жестче и ритмичнее стимулируя простату пальцами, пока Чонгук с громким, сорванным криком не кончает, пачкая простыню густой спермой и обессиленно падая лицом в подушку. — Молодец, — хвалит его Второй, оставляя поцелуй на левой ягодице. — Мой хороший, послушный мальчик. Но перевести дыхание ему не дают. Пятый переворачивает его на спину, широко разводит содрогающиеся бёдра и начинает слизывать капли с его испачканного члена. Мазки языка по сверхчувствительной после оргазма головке заставляют Чонгука прерывисто вздрагивать и скулить от переизбытка ощущений. Пятый обводит языком уздечку, поднимается к стволу, опускается ниже, лаская и втягивая в рот яички. Чонгук снова стонет, чувствуя, как волна желания с новой силой гонит кровь к его плоти, стремительно возвращая её к жизни для второго раунда. — Иди ко мне... — умоляюще шепчет Чонгук, когда над ним нависает Шестой, нежно оглаживая его вздымающийся живот и грудь. Чонгук тянется к полотенцу, которое всё ещё держится на бёдрах Шестого, и нетерпеливо стягивает его вниз, освобождая крупный, налитой член с блестящей капелькой смазки на головке. Глаза Чонгука темнеют от похоти. Он укладывает Шестого на спину, устраивается сверху и, низко склонившись, забирает его член в горячий плен своего рта. Чонгук сосет головку, скользит языком по пульсирующей вене, а затем заглатывает глубже, почти до самого основания. Шестой хрипло стонет, крепко вплетая пальцы в волосы Чонгука, задавая нужный темп. — Достаточно, малыш... — прерывисто выдыхает Шестой, перехватывая его за плечи. — Иначе я сорвусь прямо сейчас, а я хочу излиться внутри тебя. Он легко опрокидывает Чонгука обратно на спину, накрывая его тело своим и впиваясь в губы жадным поцелуем. — Люблю тебя, — шепчет Третий, заменяя Шестого. Его губы покрывают поцелуями шею Чона, ключицы, спускаются к соскам, прикусывая их и посасывая до тех пор, пока Чонгук не начинает плавиться под ним. — Люблю тебя, Гук-и. Он щедро смазывает кремом его анус, затем наносит остатки на свой член и упирается им прямо в податливый вход. Третий толкается предельно осторожно, проникая в Чонгука сантиметр за сантиметром, позволяя его телу принять себя без боли. Чонгук царапает ногтями крепкую спину, пока чужая плоть до предела распирает его изнутри. — Всё хорошо? — Да... Да, продолжай... Третий начинает двигаться размеренно, глубоко вбиваясь в него снова и снова. Член Чонгука трется о живот Третьего, и это двойное трение доводит его до сладкого исступления. Но темп резко меняется — место Третьего занимает Второй. Он входит в него одним мощно, размашисто, не давая времени на передышку. — Малыш... — выстанывает Второй, вколачиваясь в его тело, перехватывая ладонями бёдра и приподнимая их выше, чтобы сделать каждый толчок максимально глубоким. — Тебе нравится? Скажи мне! — Да! — кричит Чонгук, чувствуя, как его член пульсирует, изнывая от близости повторного взрыва. — Да, сильнее... о боже, да!.. Второй с хриплым рыком кончает первым, толчками изливаясь внутрь Чонгука. Это становится последней каплей. Чонгук достигает оргазма без единого прикосновения к себе, просто от судорожных пульсаций внутри него и осознания того, кем он заполнен. Пятый тут же аккуратно разворачивает его, устраивая Чонгука на четвереньках. Он входит в него сзади, бережно поглаживая его талию и осыпая поцелуями шею. — Ты такой красивый, — благоговейно шепчет Пятый, двигаясь внутри Чонгука. — Идеальный. Я так сильно люблю тебя... Четвёртый тянется к лицу Чонгука, ловя любимые губы в поцелуй, пока его плоть скользит внутри, заставляя Чона стонать в его рот. — Я теряю рассудок от тебя, — бормочет Четвёртый, ускоряясь. — Крольчонок мой... Мм... Шестой устраивается на боку, приподнимая ногу Чонгука и проникая в него под совершенно другим, невероятно глубоким углом. Он без конца повторяет, как заведенный: — Люблю тебя. Люблю. Люблю тебя, Чонгук.

***

Первый обнимает Чонгука, прижимая его к своей широкой груди, и лениво гладит по плечам. Чонгук блаженно млеет. Каждая мышца тела разливается приятной, тягучей истомой. — Надо было сто лет назад приехать сюда, — говорит он, утыкаясь носом в грудь Первого. — Давно бы уже имел стабильную сексуальную жизнь. — Так ты только ради этого с нами? — смеётся Первый. — Ну... — Чонгук хихикает, приподнимая голову и встречаясь с ним взглядом. — Это, скажем так, одна из весьма весомых причин. Он на секунду затихает, ловя губами теплое дыхание напротив. Сердце начинает стучать чуть быстрее. — Я, возможно, забегаю вперёд, но... как ты смотришь на то, чтобы поехать со мной в путешествие? Я очень давно не видел родителей, а они как раз настойчиво звали меня в гости. И я... хочу вас познакомить. — А они... примут меня? — в голосе Первого внезапно проскальзывает такая трогательная неуверенность, что у Чонгука сжимается сердце. — Примут! — горячо заверяет Чонгук, прижимаясь ближе. — Они у меня потрясающие. Не такие, как все эти... ну, ты понимаешь, консерваторы. Они за свою жизнь видели столько всего, что их уже ничем в этом мире не удивить. Так что скажешь? Поедешь со мной? — Я за тобой хоть на край света, — Первый перехватывает его ладонь, трепетно подносит к губам и целует пальцы. — Мы все поедем за тобой. Куда бы ты ни позвал. — Правда? — Чонгук замирает от нежности. Он медленно проводит подушечкой пальца по губам Первого, очерчивая их контур. — Вообще, я могу остаться здесь, в Делл-Рапидс, с тобой. Или мы можем уехать в Сиэтл, или куда захочешь. Я просто... хочу прожить с вами всеми всю свою жизнь. — Я тоже этого хочу, — Первый перехватывает его ладонь и нежно целует кончик пальца. — Но давай не будем принимать окончательные решения прямо сейчас, на горячую голову. Сначала съездим к твоим родителям, побудем там, а потом всё решим. Хорошо? — Хорошо, — соглашается Чонгук, расплываясь в счастливой улыбке. — Надеюсь, тебе в Южной Африке понравится. — Не знаю, как мне, — Первый лукаво улыбается, — но кое-кому уж точно... Он не успевает закончить фразу. Взгляд мужчины на мгновение туманится, а когда проясняется — Чонгук мгновенно узнает это выражение лица. Родное, до боли знакомое, совершенно иное. — Мы поедем в Южную Африку?! К львам? Настоящим львам?! Как в «Короле Льве»?! — восторженно выпаливает Седьмой, округлив глаза. Но эйфория длится всего секунду. Седьмой вдруг осекается. Его взгляд падает вниз, он сконфуженно оглядывает себя — полностью голого, лежащего вплотную к Чонгуку, который, к слову, тоже без одежды. Румянец стремительно заливает его щеки. — Ой... — растерянно бормочет Седьмой. В панике он хватает край одеяла, натягивает его до самого подбородка и испуганно моргает, превращаясь в один сплошной милый кокон. — А почему мы голые?.. Чонгук, глядя на это мгновенное перевоплощение, не выдерживает и звонко смеётся. Он осторожно тянется ближе, обнимая Седьмого, продолжая тихонько хихикать. Его любимый, маленький львенок проснулся так неожиданно — но чертовски вовремя.