7/7

Взрослых вечно что-то не устраивает. Когда в небе разливается чистая лазурь, они хмурятся: «Ой, какая жара, опять обливаться потом, фу!». Но стоит небу затянуться тучами, они уныло вздыхают: «Ну и сырость, так недолго и разболеться». Я считаю, дождь — это прикольно. Если он не сильный, конечно! Когда капли стучат по подоконнику, кажется, будто они перестукиваются на секретной азбуке Морзе: тук, тук-тук, тук-тук-тук. В такие моменты так здорово забраться на диван, пить сладкое какао, грызть хрустящее печенье и смотреть, как капли наперегонки стекают по стеклу. А потом построить шалаш из диванных подушек и смотреть мультики. Солнце я люблю ничуть не меньше. Ты только открываешь глаза, а на обоях уже дрожат золотистые полоски — пугливые солнечные зайчики. Если зажмуриться и подставить лицо навстречу этому теплу, под веками тут же вспыхивают оранжевые огоньки. Разве это не чудо? Лениво моргая, Седьмой наблюдает, как в косых золотых лучах самозабвенно танцуют крошечные пылинки. Он лежит на боку, свернувшись калачиком и подтянув колени к самой груди. Воробьев здесь, в Делл-Рапидс, всегда было в изобилии. Седьмой различает среди их щебетания отдельные голоса: вот один, самый звонкий, выводит длинную, затейливую трель, заканчивающуюся высоким «тить-тить-тить»; вот другой, с более низким, грудным тембром, вторит ему, создавая гармонию. Седьмой зарывается лицом в подушку и натягивает одеяло повыше, оставляя снаружи лишь глаза, которые продолжают наблюдать за танцем пылинок в солнечных лучах. Здесь тепло, уютно и безопасно. Сюда не проникнет ничто из того большого, страшного мира, который однажды уже разбил его вдребезги... В голове стоит такая же тишина, как и в доме. По воскресеньям шестеро предпочитают молчать, но Седьмой знает: они всегда начеку. Пятый обычно просыпается раньше всех, но сегодня он ещё не подавал признаков жизни. Шестой тоже молчит, погружённый в глубокую дрёму, из которой его невозможно извлечь до тех пор, пока он сам не решит, что настало время заговорить. Четвёртый сегодня тоже притих — вероятно, перебирает в памяти события последних дней, прокручивает их снова и снова, как любимую мелодию, которую хочется слушать на повторе, смакуя каждую ноту. Третий и Второй тоже хранят молчание. Третий, должно быть, просто вымотан своими вечными параноидальными мыслями и страхами, а Второй — банально не выспался. Ведь даже самому язвительному колючке на свете иногда требуется передышка, чтобы набрать сил перед встречей с новым днём. Первый никогда не тратит слов понапрасну. Он просто делает то, что должен: держит под контролем их общий хрупкий мир, особенно когда остальные шестеро теряют самообладание. Поэтому сейчас Седьмой просто лежит, наслаждаясь утренним солнышком. Воскресенье — единственный день в неделе, когда он может просто жить и быть собой. Маленьким, испуганным, доверчивым и... бесконечно одиноким. Но это воскресенье — особенное. Оно не похоже ни на одно из тех, что были в его жизни прежде. Сегодня придёт Чонгук. От одной этой мысли к щекам Седьмого приливает жаркий румянец. Он прикусывает нижнюю губу, и в душу закрадывается тревожный голосок: А понравлюсь ли я ему? Ведь остальные шестеро Чонгуку уже полюбились. Первый заворожил его своей таинственной отстранённостью. Во Втором — сквозь панцирь грубости — Чонгук сумел разглядеть раненую, нуждающуюся в тепле душу. Третьего он принял вместе с его уязвимостью и страхами. Четвёртый пленил его своей лучезарной натурой. Пятый — тронул искренней заботой, а Шестой — покорил невозмутимым спокойствием и умелыми руками. Но чем может привлечь его Седьмой? Седьмой резко отбрасывает одеяло, которое вдруг кажется невыносимо тяжёлым, давящим, и садится на постели. Часы показывают четверть одиннадцатого. Совсем скоро в дверь постучат. Нужно успеть приготовиться! Он принимается судорожно заправлять постель: тянет за уголки простыни, разглаживает каждую складочку. Всё строго по инструкции Пятого, который не выносит хаоса и всегда твердит, что аккуратная постель — это первый шаг к упорядоченной жизни. Седьмой водружает подушку ровно по центру, взбивает её до пышности, а сверху накидывает покрывало так, чтобы его края свисали с обеих сторон на одинаковую длину. Закончив с комнатой, Седьмой спешит в ванную. Каждый раз, встречаясь со своим отражением в зеркале, он испытывает чувство глубокого разрыва между тем, кем он является внутри, и тем, что видит весь мир снаружи. Из зазеркалья на него смотрит взрослый мужчина. Широкие плечи, сильные руки, узкая талия — заслуга Пятого, который строго следит за формой и ограничивает количество сладостей, так любимых Седьмым. Острые, точёные скулы, отбрасывающие в полумраке глубокие тени. И глаза… на дне которых прячется душа, расколотая на семь автономных миров. Сегодня у руля этого взрослого тела стоит маленький мальчик. Как же так вышло, — в который раз думает Седьмой, всматриваясь в зеркало, — что снаружи я вырос, а внутри так и остался маленьким? У него нет ответа на этот вопрос уже девятнадцать долгих лет. Не найдёт он его и сегодня, пока стрелки часов неумолимо приближаются к одиннадцати, ускоряя бег времени. — Чистеньким быть лучше, — вслух наставляет он сам себя. — Так я Чонгуку точно понравлюсь. Он берёт свою зубную щётку — с забавным медвежонком в синем комбинезоне (Пятый покупает ему новую каждый месяц, потому что обычные взрослые щётки кажутся Седьмому слишком жёсткими). Выдавливает капельку ароматной клубничной пасты и начинает усердно водить щёткой вверх-вниз, отсчитывая про себя положенные пять минут.

***

Ожидание того, кто стал для тебя целым миром, невыносимо и непривычно. Седьмой сидит на полу в спальне, крепко обхватив колени руками. Перед ним — старый плюшевый медведь, подарок дедушки Харриса из далёкого прошлого. Остальные шестеро, будь их воля, давно бы выбросили эту потрёпанную игрушку на помойку, но ради Седьмого они безропотно терпят её присутствие. Седьмой нежно улыбается и сжимает пушистую ладошку медведя. Все шестеро думают, что они такие взрослые, такие сильные. Первый разговаривает с клиентами очень по-взрослому, у него голос как ледышка, ровный-ровный. Второй рычит и ругается, как злая собака за забором, но я-то знаю — он просто боится, что нас укусят первыми. Третий… бедный Третий, у него пальцы вечно дрожат, когда он дёргает ручку входной двери. Раз. Два. Три. «Закрыто? Точно закрыто?» Четвёртый улыбается людям до боли в щеках, Пятый трёт мочалкой наше тело до красноты, Шестой чинит железки... Мне кажется, они часто чувствуют себя пустыми. Взрослые всегда пусты внутри... Первый делает всё правильно, а иногда пьёт горький кофе, чтобы не заснуть, Второй ест кислое, видимо, чтобы помнить, что мир злой. А я вот люблю сладкое. Сладкое — это мамины губы, когда она целовала меня в лоб перед сном. Сладкое — это печенье с шоколадной крошкой, которое приносил дедушка Харрис. Сладкое — это единственное, что папа не смог у меня отобрать. В детдоме дети кричали нам: «Шизик! Псих!» Та девушка тыкала в нас пальцем: «Ты ненормальный, Ким Тэхён!» Я хотел сказать ей: «Простите, я не хотел, я просто не умею быть другим…» Но Второй выскочил и прогнал её. Почему люди не могут быть чуточку добрее? Почему они не могут быть такими, как Чонгук? Седьмой прижимает к себе медведя, утыкаясь носом в его плюшевую макушку. Это секрет, но Чонгук привлек внимание Седьмого ещё в понедельник, когда Первый остановил машину под дождём. Чонгук стоял там, похожий на промокшего, брошенного щенка, но у него были такие поразительно тёплые глаза. А когда он улыбнулся, внутри Седьмого как будто маленькая звёздочка зажглась. Всю неделю он подглядывал за Чонгуком. Смотрел, как он не обижается на Второго за глупые слова и смотрел с ним скучную передачу про самолёты. Как принёс тёплый горшочек с едой для Третьего и вытер его горькие слезинки. Как смущался от ехидных словечек Четвёртого. Как заботился о Пятом и Шестом, как готовил им... Чонгук такой хороший. Он не сделает нам больно, я это чувствую. Кстати о четверге… в тот день Чонгук поцеловал нас. Всех… И когда очередь дошла до меня, я поцеловал его в щёку. Мне же можно так делать, даже если я с ним пока не познакомился?... Пятый и Шестой тоже его целовали... Внезапно в тишине дома раздаётся отчётливый стук в дверь. Седьмой испуганно вздрагивает, мгновенно вскакивает с пола и летит в прихожую. Перед самой дверью он резко тормозит. Ладошки крупно дрожат, когда пальцы нащупывают прохладный металл замка. На пороге стоит Чонгук. Его улыбка кажется Седьмому ярче и ослепительнее солнца, когда он нежно произносит: — Привет, Седьмой. Седьмому больше не нужно никакое солнце, чтобы оно согревало его по утрам. Чонгук с этим неплохо справляется и сам.

***

— Привет, — застенчиво доносится в ответ. — Можно мне войти? — спрашивает Чон мягко, инстинктивно понижая голос. Седьмой поспешно отступает вглубь прихожей, освобождая проход. — Да, можно. Заходи. Пожалуйста. Чонгук переступает порог. Едва его подошва касается старого половика, как он замечает, что Седьмой делает машинальный шажок назад. Но тут же замирает, устыдившись своего порыва, вжимается лопатками в стену и смотрит на Чонгука — доверчиво и настороженно одновременно. — Ты уже позавтракал? — интересуется Чон, разуваясь. Седьмой безмолвно мотает головой, отчего растрёпанные вихры забавно взлетают. — Тогда я приготовлю для тебя завтрак. Чего бы тебе хотелось? — Я ем печенье и молоко на завтрак. Ну... и на обед иногда, и на ужин тоже, — признаётся Седьмой, рассматривая свои пальцы. Чонгук удивлённо приподнимает брови, застывая на месте: — И всё? Это же просто быстрый перекус между основными приёмами пищи. Тебе нужна питательная еда, которая даст энергию на весь день. Каша, например. — Я не люблю кашу, — тут же бурчит Седьмой, капризно нахмурив брови. — Она невкусная. Если бы так вёл себя любой другой взрослый человек, устроив сцену из-за тарелки овсянки, Чонгук, наверное, испытал бы раздражение. Но Седьмой будит в его душе совершенно иную, незнакомую доселе бурю. Может, дело в том, что Чонгук уже успел полюбить всех остальных личностей Тэхёна? Со всеми их странностями, шрамами и причудами? Поэтому сейчас, глядя на Седьмого, он не способен чувствовать ничего, кроме умиления?... Погруженный в эти мысли, Чонгук молчит добрых двадцать секунд. Он не замечает своего оцепенения, пока Седьмой не начинает тревожно ёрзать, переминаясь с ноги на ногу. — Но… — голос Седьмого дрожит, и Чонгук с удивлением замечает, что плечи Тэхёна поникли, а взгляд вдруг погрустнел. Седьмой, очевидно, воспринял его молчание как неодобрение, — но если ты настаиваешь… я поем кашу! Только сахара добавь, пожалуйста, побольше. Чонгук моргает, поспешно возвращаясь в реальность. Перед ним будто стоит сникший ребёнок, который готов переступить через свои «не хочу» и послушно съесть нелюбимую еду, лишь бы не разочаровать того, кто стал ему дорог. Волна нежности затапливает Чонгука с головой. На смену простому умилению приходит желание сгрести Седьмого в охапку, сжать его щёчки и зацеловать их. Не один раз. Не два. До тех пор, пока губы не онемеют, а сам Седьмой не начнёт заливисто смеяться, уворачиваться и отбиваться от избытка чужой ласки, смущённо прикрывая личико ладошками. — Эй, ну ты чего? Я никогда не буду заставлять тебя есть то, что ты терпеть не можешь, — Чонгук тепло улыбается, смягчая взгляд. — Не хочешь кашу — не будем. Но печенье с молоком — это действительно несерьёзно, Седьмой. Так что… Чонгук выдерживает интригующую паузу, с трепетом наблюдая, как надежда возвращается в посветлевшие глаза напротив. — …как насчёт пышного омлета? И горячего какао?

***

Чонгук взбивает яйца венчиком в глубокой миске, пуская по кругу воздушную пену. Добавляет щепотку соли и перца для пикантности, а также щедрую горсть натёртого сыра, который тут же золотистыми нитями смешивается с яичной массой. Параллельно, на соседней конфорке, в небольшом сотейнике томится молоко. Едва на белоснежной поверхности начинают зарождаться первые пузырьки, Чонгук убавляет огонь до минимума и всыпает ароматный какао-порошок. И всё это время — пока он колдует у плиты, Чонгук краем глаза неотрывно наблюдает за Седьмым. Седьмой, не дожидаясь просьбы, сам открывает кухонные шкафы и достаёт оттуда всё необходимое: две большие кружки, ложки, тарелки. Чонгук замечает, как Седьмой — прежде чем поставить кружки на стол — подносит каждую из них к крану, открывает воду и тщательно споласкивает их изнутри. Потом вытирает насухо чистым полотенцем, которое висит на крючке у раковины, и только после этого аккуратно расставляет их на столе. Чонгук, глядя на это, вдруг осознаёт: сейчас, в Седьмом, отчётливо проступают черты Пятого с его любовью к чистоте и порядку. Что если, — думает Чон, переворачивая омлет лопаткой, — все семеро личностей Тэхёна — не такие уж и отдельные, изолированные миры? Может быть, они могут влиять друг на друга, просачиваться сквозь воображаемые границы, заимствовать привычки и черты, которые не принадлежат им «по расписанию»? Ведь каждая личность Тэхёна — это, если вдуматься, доведённое до абсолюта проявление одной из граней обычной человеческой психики, которая в ментально здоровых людях существует в гармоничном виде, не пытаясь доминировать или подавлять другие грани. Вот, например, Третий. Его тревожность, паранойя, болезненная привычка искать скрытую угрозу там, где её в помине нет — это гипертрофированный инстинкт самосохранения. Он есть у каждого из нас. Второй — это ярость, подавленная обида, желание защититься от мира, который однажды причинил такую боль, что эта боль до сих пор не утихла. Разве у здорового человека нет злости? Есть. Просто он умеет с ней справляться, не позволяя ей заслонять собой все остальные чувства. Четвёртый — неутолимая жажда красоты, эстетики и земных удовольствий, редкое умение искренне радоваться моменту и пить эту жизнь огромными глотками. Пятый — гиперответственность и перфекционизм, разросшиеся до таких масштабов, что человек начинает существовать не ради самой жизни, а ради поддержания того идеального порядка, который он воздвиг вокруг себя. Шестой — флегматичность и погружённость в дело, способность отключаться от внешнего мира и сосредотачиваться на ремесле, доводя его до совершенства. Первый — холодный рассудок, контроль, умение принимать решения без оглядки на эмоции. А Седьмой… Седьмой, закончив сервировку, робко приближается к плите. Вытянув шею, он заглядывает прямо в сковороду, где аппетитно пышет жаром сырный омлет. Розовый кончик языка высовывается изо рта, мазнув по сухим губам, словно Седьмой уже сейчас, силой воображения, пробует этот кулинарный шедевр на вкус. Волосы его по-прежнему смешно торчат во все стороны, а просторная клетчатая пижама делает его фигуру ещё более хрупкой. Почувствовав на себе пристальный взгляд, Седьмой хлопает пушистыми ресницами. — Что? У меня что-то на лице? Чонгук качает головой, улыбаясь. — Нет, всё в порядке. Иди-ка лучше сюда, помогай разливать. Седьмой послушно делает шаг вперёд и очень осторожно, боясь пролить хоть каплю, разливает дымящуюся, пахнущую шоколадом жидкость по кружкам. Чонгук смотрит на него и наконец находит то единственное, идеальное определение, которое подыскивал Седьмому, перебирая в уме психологические термины. Внутренний ребёнок.

***

— Чем ты любишь заниматься по воскресеньям? — спрашивает Чонгук, облокачиваясь на столешницу и подперев подбородок ладонью. Глаза Седьмого загораются, он резко вскакивает со стула, едва не опрокидывая его. — Я сейчас! — Седьмой пулей вылетает из кухни. Чонгук слышит его торопливые шаги — топ-топ-топ — по коридору, затем звук открываемой двери и потом наступает тишина, нарушаемая приглушённым шуршанием и позвякиванием. Седьмой возвращается спустя несколько минут. В его руках — целая охапка сокровищ, которых Чонгук не видел уже целую вечность. С тех самых пор, как в детстве, путешествуя с родителями по миру, он забредал в забытые богом видеопрокаты, где пыльные полки прогибались под тяжестью этих черных боксов. Видеокассеты. Седьмой сгружает всё это великолепие на кухонный стол перед Чонгуком. Его пальцы бережно перебирают глянцевые корешки. — «Красавица и Чудовище», «Аладдин», «Русалочка», «Спящая красавица», «Белоснежка и семь гномов», «Покахонтас»… Это всё дедушка Харрис покупал, когда мне было… ну, когда нам было… Седьмой внезапно путается в падежах, сбивается с мысли под пристальным взглядом Чонгука. Он умолкает на полуслове, смущённо поджимая губы. Чонгук принимается разглядывать кассеты. На обложке одной из них, поблекшей от времени, изображён величественный лев с пышной, огненно-рыжей гривой. — «Король Лев», — вслух читает Чонгук, ностальгическая улыбка касается его губ. — Я не смотрел его… наверное, лет десять. Или даже больше. Седьмой вскидывает на него сияющие глаза. — Таких вещей уже давно не делают, — замечает Чонгук. Он берет кассету в руки, подушечкой пальца касаясь потертого края обложки. — Видеокассеты вышли из употребления еще… лет пятнадцать назад. Сначала подешевели DVD, а потом и стриминговые сервисы окончательно всё захватили... Слушай, а давай посмотрим «Короля Льва» прямо сейчас? Седьмой счастливо кивает, вихрем вылетает из кухни, спеша оживить старый видеомагнитофон. Чонгук, прихватив кассету, с тихим смешком идёт следом.

***

Гостиная преображается за считанные секунды. Шторы плотно задёрнуты, и комната погружается в уютный полумрак, идеально подходящий для кинематографического таинства. Телевизор мерно гудит, постепенно согреваясь после включения. Видеомагнитофон, пристроившийся на полке прямо под кинескопом, издает характерное механическое позвякивание и утробное урчание — старая магнитная лента послушно наматывается на головку привода. Седьмой забирается на диван, подгибает колени к груди, обхватывает их руками и замирает в этой позе, похожий на нахохлившегося воробья, который греется на солнышке. Чонгук садится рядом. На экране возникают первые кадры — Чонгук, затаив дыхание, погружается в знакомый с детства мир. Сначала плывет культовая анимационная заставка с логотипом студии. Затем разворачивается панорама африканской саванны, затопленной жидким золотом восходящего солнца. Под величественную музыку дикие животные нескончаемым потоком тянутся к подножию скалы, чтобы поприветствовать новорождённого принца. Маленький Симба на экране никак не может унять своё любопытство. Он вечно находит неприятности на свой пушистый хвост: то тайно пробирается на жуткое кладбище слонов, то суется к глумливым гиенам. А его отцу, великому и могучему королю Муфасе, раз за разом приходится волноваться, бросаясь в самую гущу опасности ради спасения непослушного, но любимого сына. Седьмой не комментирует происходящее, не задает лишних вопросов и не перебивает красочные музыкальные номера своими замечаниями. Прямо как Второй, когда тот смотрел документалку, — проносится в мыслях у Чонгука. — Та же абсолютная погружённость в чужую реальность. Чон знает, что будет дальше, и всё равно его сердце сжимается, когда стая антилоп, подгоняемая гиенами, несётся прямо на маленького, беззащитного львёнка. Муфаса появляется подобно грому — огромный, яростный, с пышной гривой, развевающейся на ветру. В его отрисованных глазах Чонгук отчетливо видит страх за жизнь сына. Король бесстрашно бросается в это смертоносное месиво из острых копыт и пыли, отчаянно цепляется за отвесную скалу, из последних сил втаскивает Симбу на спасительный каменный выступ, а затем пытается выкарабкаться сам… Зелёные, горящие ненавистью глаза Шрама встречаются с полными мольбы глазами Муфасы. Острые когти предателя глубоко вонзаются в лапы брата, и тело короля срывается вниз, исчезая в бурлящем, пыльном потоке испуганных тел. В груди у Чонгука глухо ноет. Но слёз нет. Странно, — думает Чонгук, пытаясь понять причину эмоциональной сдержанности. — Раньше, когда я смотрел этот мультфильм в детстве, я всегда плакал в этом месте. Наверное, я просто вырос. У взрослых людей другие триггеры, другие поводы для слез — куда более серьёзные, чем гибель нарисованного льва в детском мультике... Впрочем эта мысль кажется ему неубедительной. Дело вовсе не в возрасте, — упрямо возражает внутренний голос, пока на экране Симба, обезумев от горя, залезает под лапу погибшего отца. — А в том, что… Он не успевает додумать эту мысль. Потому что поворачивает голову и смотрит на Седьмого. Седьмой не отводит взгляда от мерцающего кинескопа. Его расширенные зрачки прикованы к маленькому Симбе, который зовет отца в пыльном каньоне и не получает ответа. Взгляд Седьмого — пугающе пустой. В его глазах тоже нет слез. Но это не взрослая сдержанность. Седьмой сейчас не здесь. Он блуждает где-то далеко, в страшном отрезке своего прошлого, которое он никогда — сколько бы ни пытался — не сможет переписать. В прошлом, которое ему суждено носить в себе тяжелым осколком до самого конца. О чём ты думаешь сейчас, Седьмой? О Муфасе? Об отце, которого ты потерял? О матери, которую ты не смог спасти, хотя тебе было всего десять лет, и ты ничего, совершенно ничего не мог изменить? Чонгук оставляет эти вопросы неозвученными. Он не вправе бередить эту рану. Тем временем сцена гибели короля сменяется яркими красками джунглей. На экране появляются два комичных персонажа: суетливый сурикат Тимон и добродушный бородавочник Пумба. Они находят едва живого Симбу посреди палящей пустыни, и поют свою знаменитую песню. «Акуна матата». Чонгук наизусть помнит этот мотив. В детстве эта песенка казалась ему верхом беззаботности — задорная мелодия, под которую хотелось прыгать по комнате, напрочь забыв о невыученных уроках или разбитых коленках. Но сейчас, глядя на экран, где повзрослевший Симба бездумно кувыркается в траве, ловит ртом неоновых светлячков и горстями ест скользких личинок, Чонгук внезапно видит за этим фасадом глубокую трагедию. Акуна матата, — его взгляд снова скользит к Седьмому, который всё так же молча смотрит на экран. — Живи без забот. Забудь о прошлом. Не вспоминай о том, что было, не думай о том, что будет — живи настоящим, здесь и сейчас, наслаждаясь каждым мгновением. Но что, если прошлое нельзя забыть? Что, если оно — не просто воспоминание, которое можно отодвинуть в дальний угол сознания и накрыть плотной тканью забвения, а часть тебя самого, которая формирует твою личность, твои мысли, твои поступки, твоё отношение к миру и к себе? Симба пытается забыть, сбегает из саванны, где всё напоминает ему об отце, отказывается от своего имени, от своих обязанностей, от своего права на престол и находит иллюзорный покой в глухих джунглях, где дни текут лениво и безопасно — без гиен, ответственности и страха быть преданным собственной семьей. Но Нала находит его. И хрупкий замок из песка рушится. Вместе с ней возвращаются призраки, которых он так усердно прятал за громким лозунгом «Акуна матата». Чонгук содрогается от внезапного озарения. Между судьбой экранного Симбы и реальной трагедией Тэхёна — между всеми семью его личностями — пролегает зеркальная параллель. Симба сбегает из саванны, потому что не может справиться с чувством вины — он считает себя виноватым в смерти отца, хотя на самом деле убийство совершил Шрам, а маленький львёнок был всего лишь орудием в руках коварного злодея. Тэхён не смог сбежать физически, поэтому его психика просто рассыпалась на куски. Детская психика не смогла переварить то чувство беспомощности, которое он испытал, глядя, как отец убивает мать, а потом заносит нож над ним самим. Симба нашел временное убежище в джунглях, среди чужаков, которые принимают его таким, какой он есть, не задавая вопросов о его прошлом, о его шрамах, о его страхах. Тэхён нашел убежище внутри собственного разума, создав семь альтер-личностей, каждая из которых взяла на себя часть той боли, которую он не смог бы вынести в одиночку. Симба возвращается домой только тогда, когда понимает: бегать вечно не получится. Его долг перед прайдом и перед памятью отца требует перестать быть трусливым изгнанником. Вернётся ли когда-нибудь к себе прежний Ким Тэхён? — спрашивает себя Чонгук, завороженно наблюдая, как Симба под раскаты грома взбирается на скалу, чтобы сойтись в финальной схватке со Шрамом. — Смогут ли семь личностей снова срастись в одну цельную душу? Симба сбрасывает тирана со скалы. Он издает победный, оглушительный рык, объявляя себя законным королем. Дождь, хлынувший на иссушенную землю, омывает пепелище, и исхудавшие животные возвращаются в саванну, чтобы склонить головы перед новым вожаком. На экране потихоньку ползут финальные титры под торжественную музыку. Чонгук замечает, как у Седьмого подрагивают губы. — Это очень грустный мультфильм, но мне он… близок. По неясной причине. — Мне кажется, я знаю, по какой, — осторожно отзывается Чонгук. — Почему? — Седьмой наконец переводит на него свой неприкаянный взгляд. — Потому что ты — это Симба. И все остальные шестеро — тоже Симба. Каждый из вас — это крошечная часть одного огромного, сильного льва, который в детстве пережил слишком страшный шторм и потерял всё. Вы просто сбежали в свои внутренние джунгли, чтобы выжить. — Но я, в отличие от него, так и не вырос. Симба стал королем. Он повзрослел, стал сильным, взял на себя ответственность. А я так и остался тем напуганным десятилетним мальчиком. Первая слеза срывается с его ресницы и прокладывает мокрую дорожку по щеке. Чонгук раскрывает объятия и крепко притягивает Седьмого к своей груди. Он чувствует, как парень всем телом крупно дрожит, а его плечи судорожно вздрагивают от беззвучных рыданий. Чонгук гладит его по спине успокаивающе, проводя ладонью от лопаток до поясницы и обратно, и шепчет ему в макушку: — Ну и что с того, что ты не вырос? В тебе есть то, чего нет у большинства взрослых. Невинность, непосредственность, способность радоваться простым вещам. Ты уникальный, Седьмой. И, честно говоря… ты такой милашка! Услышав последнее слово, Седьмой издает короткий, прерывистый смешок сквозь слезы. Он слегка отстраняется и поднимает заплаканное лицо. — Наверное, — говорит Седьмой, шмыгая носом и вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони, — было глупо смотреть мультфильм про львов. Ты же видел их вживую в саванне, в заповедниках, в дикой природе. Ты, наверное, смотрел и думал: «Какая чушь, в реальной жизни всё совсем не так». — Вовсе нет, в этом мультфильме правды куда больше, чем тебе кажется. То, как львы оберегают свой прайд — это чистая правда. И если ты хочешь, я обязательно расскажу тебе о них всё-всё. О том, как они выходят на ночную охоту, как обучают маленьких львят и как охраняют свои границы. Чонгук целует Седьмого в центр лба. — Поцелуй меня ещё раз, — робко просит Седьмой, зардевшись. Чонгук послушно наклоняется и снова целует его в лоб. — А теперь в левую щеку! — внезапно выпаливает Седьмой, оживая на глазах. Чонгук тихонько смеется, но беспрекословно подчиняется этой прихоти. Он целует его в левую щеку, затем переходит на правую, мажет губами по кончику носа, который забавно морщится, возвращается к левой щеке, снова целует в лоб… Он находит всё новые и новые участки кожи, заставляя Седьмого всё сильнее и сильнее заливаться краской. — В губы… не надо. Я вырасту и потом… ты поцелуешь меня. Хорошо? — Хорошо, договорились, — соглашается Чонгук, тепло улыбаясь. — А после того, как ты расскажешь мне про настоящих львов, — тараторит воодушевленный Седьмой, — мы посмотрим «Короля Льва 2»! Там про дочку Симбы, Киару! Она такая классная! Чонгук любуется его радостным личиком, чувствуя, как сердце сдаётся под натиском нежности. На самом деле он будет счастлив, даже если Седьмой никогда не повзрослеет. Ведь Чонгук полюбил каждый осколок изломанной души Тэхёна именно таким, какой он есть.