Рыцари

Мы вернулись в подвал, когда сумерки за окном сгустились до состояния машинного масла — густые, вязкие, почти осязаемые. Дверь скрипнула с той особенной интонацией, которую я выучил за последние недели. Она не просто открывалась — она здоровалась. «Вы дома, — говорила она. — Но это ни хрена не значит». Чертежи в моём рукаве жгли руку. Не метафорически — бумага действительно нагрелась от моего тела и теперь пульсировала теплом, как живое существо. Я чувствовал её плотность, её странный запах, который пропитал ткань моей куртки: смесь старой бумаги, типографской краски и чего-то ещё — чего-то, что я не мог определить, но что напоминало мне о Докторе. Может, табак. Может, пыль его кабинета. Может, само время, которое он потратил на эти рисунки. Я бросил взгляд на старый диван. Он стоял у стены, продавленный ровно в том месте, где мы с Мюсли сидели каждый вечер, и манил меня своими подушками. Они были грязными, рваными, из них торчал пружинный наполнитель, но они обещали забвение. Они обещали сон без сновидений, без Восьмибота, без дядюшки По, который последнее время вел себя странно. Но чертежи не давали покоя. Они требовали немедленного внимания. Мюсли молча прошёл к столу. Его шаги были тяжёлыми — не от усталости, а от того самого груза, который он нёс в себе с того самого момента, как Доктор Дрейк ушёл. Он ничего не говорил уже несколько часов, и это молчание было красноречивее любых слов. Я знал этот режим. Когда Мюсли замолкал, внутри него крутились невидимые шестерёнки, перемалывая информацию, анализируя варианты, просчитывая последствия. Он так делал всегда — с самого детства, с тех пор как мы впервые увидели дядюшку По и поняли, что наша жизнь никогда не будет прежней. Он включил тусклую лампу. Она зажглась не сразу — пару раз мигнула, как будто раздумывала, стоит ли тратить электричество на двух идиотов, которые решили собрать боевых роботов в подвале. Наконец лампа сдалась, и по комнате разлился слабый, желтоватый свет. Он был достаточно ярким, чтобы мы могли видеть чертежи, но достаточно тусклым, чтобы углы комнаты оставались в тени. В этих тенях прятались коробки с инструментами, груды металлолома, который мы натаскали с окрестных пустырей, и Краказяблик — но его пока с нами не было. — Ну что, — не выдержал я, доставая свёрнутые листы. Голос прозвучал громче, чем я рассчитывал, и эхо отразилось от бетонных стен. — Давай посмотрим, что за чудо нам вручили. Мюсли обернулся. Его лицо было в тени, но я видел его глаза — они блестели в свете лампы, и в них было что-то, чего я не видел со времён нашего первого боя с Восьмиботом. Не страх. Не надежда. Голод. Тот самый голод, который заставляет человека часами сидеть над чертежами, забывая о еде и сне. Голод, который превращает обычных людей в создателей. Мы расстелили чертежи на столе. Бумага легла поверх масляных пятен, которые остались здесь ещё до нас — от прежних жильцов, которые, возможно, тоже пытались что-то собрать и починить. А может, просто жрали и спали. Масляные пятна были старыми, въевшимися в дерево намертво, и теперь они стали частью нашей истории. Как и всё в этом подвале. Как и мы сами. Чертежи пахли. Я уже говорил, чем — пылью, клеем, типографской краской. Но теперь, разложив их перед собой, я понял, что этот запах сложнее. В нём было что-то от старых библиотек, от подвалов, где хранятся забытые архивы, от мастерских, где изобретатели проводят бессонные ночи. Бумага пахла временем. Тем самым временем, которое Доктор потратил на эти рисунки — часы, дни, может, недели. Каждая линия была выведена с такой тщательностью, словно он знал, что мы будем их читать. Словно он знал, что мы будем здесь, в этом подвале, в этот самый вечер. На одном листе было написано «Чёрный». На втором — «Красный». Подписи были сделаны старой перьевой ручкой, с завитками, которые теперь уже никто не делает. Буквы были выведены с такой любовью, с такой заботой, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Дрейк знал, что умирает, когда рисовал это. Знал — и всё равно вкладывал душу в каждую линию. — Какого возьмёшь? — спросил Мюсли, нарушив тишину. Его голос звучал хрипло — он не разговаривал несколько часов, и голосовые связки заржавели, как несмазанный механизм. Я наклонился над первым листом. Чёрный рыцарь. Грубые, угловатые линии. Массивный корпус. Упор явно на броню и прямую атаку. Я представил себе, как эта машина идёт в бой — не красиво, не изящно, а как танк, который прёт напролом, ломая всё на своём пути. Я представил, как сижу внутри него, как мои руки сжимают рычаги управления, как мои глаза смотрят на мир через бронированное стекло. И я понял: это моё. Не потому что я выбрал. Потому что так было всегда. — Ну, давай этого, — сказал я. — Чёрный. — Окей, — он пододвинул к себе второй чертёж. — Тогда красного. Всё прошло на удивление спокойно. Мы не спорили, не делили, не торговались, как это бывало раньше, когда мы не могли решить, кто будет мыть посуду или кто пойдёт за хлебом. Каждый просто почувствовал своё. Словно эти машины уже были созданы именно для нас, и наше решение лишь подтверждало этот факт. Красный рыцарь был другим. На чертеже его конечности были длиннее, корпус — уже и обтекаемее. Он был создан для скорости, для манёвра, для того чтобы бить с флангов и уходить раньше, чем враг успеет ответить. Он был похож на Мюсли — или, может, Мюсли хотел быть похожим на него. Стремительный. Резкий. Непредсказуемый. Мы начали собирать. Часы слились в одну бесконечную полосу металла и пота. Сначала мы просто сортировали мусор, который натаскали с пустырей за последнюю неделю: болты, шарниры, обрывки проводов, старые аккумуляторы, которые ещё держали заряд. Каждая деталь проходила через наши руки. Мы осматривали её, оценивали, примеряли к чертежам, спорили до хрипоты, подходит ли вот этот ржавый болт для плечевого сустава или лучше поискать другой. Мы выкладывали детали на столе, группировали их по размерам, по формам, по функциям, и постепенно из этого хаоса начинал проступать порядок. Я, кажется, обжёг пальцы о кислоту из разбитой батареи. Резкая боль пронзила руку, я выругался, и Мюсли пришлось отпаивать меня водой из ведра, которое стояло в углу. Потом он сам посадил занозу от ржавой арматуры — глубокую, под ноготь, и мы потратили полчаса, пытаясь найти пинцет. Пинцет в итоге оказался у него в кармане — он сам его туда положил утром и забыл. Мы поржали над этим, как два придурка, а потом снова вернулись к работе. В какой-то момент Мюсли, пытаясь приварить особенно упрямый шарнир, в сердцах бросил горелку. Она звякнула об пол с таким звуком, будто кто-то уронил ключи в пустом соборе. — Да ёб твою мать! — заорал он. — Эту деталь делал какой-то садист! Он потрясал обожжённой рукой — на тыльной стороне ладони уже краснел ожог, но он не обращал на него внимания. Его глаза горели той самой яростью, которая появлялась у него только тогда, когда что-то шло не по плану. Я не сдержал смешка. Усталость и напряжение последних дней вырвались наружу, и меня начало трясти от хохота. Я смеялся и не мог остановиться. Смех вырывался из меня толчками, как воздух из пробитого шланга. Мюсли смотрел на меня, вытаращив глаза, а потом тоже начал смеяться. Мы стояли среди груд металлолома, грязные, уставшие, с обожжёнными пальцами и занозами, и ржали как два контуженных. — Ты чего? — выдавил он сквозь смех. — Просто подумал, что Дрейк сейчас бы смеялся, глядя на нас. — Да уж. Два бракованных механика с кучей железа. — Два бракованных механика, которые собирают рыцарей из мусора, — поправил я. — Звучит как начало анекдота. — Или как начало конца, — Мюсли перестал смеяться так же резко, как начал. Он снова взял горелку. — Но мы ещё посмотрим, кто тут бракованный. Вот починим этих двух, и посмотрим. Наконец я разогнул спину. Позвоночник хрустнул в трёх местах — так громко, что я испугался, не сломалось ли что. Пальцы не гнулись, всё тело ныло так, будто меня пропустили через промышленный пресс. За окном была уже глубокая ночь — не та ночь, что наступает в десять вечера, а та, что приходит в три часа утра, когда даже собаки перестают лаять и даже преступники ложатся спать. — Всё, — сказал я. — Давай отдохнём. А то я сейчас сам в запчасть превращусь. Будешь меня к чёрному рыцарю прикручивать. Мюсли не ответил, но через секунду отложил свой инструмент. Молча кивнул. Мы оба знали, что завтра продолжим — и послезавтра, и через неделю, пока эти машины не будут готовы. Но сейчас нам нужен был воздух. Мы вышли на улицу. Нью-Йорк встретил нас духотой летней ночи, смешанной с запахом горячего асфальта, мусорных баков и чего-то ещё — чего-то отдалённого, едва уловимого. Может, гари. Может, химикатов с заброшенного завода. Может, просто города, который медленно умирал и не хотел этого признавать. Где-то вдалеке гудела трансформаторная будка — её монотонный гул был единственным звуком, нарушавшим тишину. Собаки молчали. Птицы молчали. Даже ветер, казалось, затаил дыхание. Мы просто стояли и молчали, наслаждаясь покоем, которого нам так не хватало последние дни. И вдруг из-за бака, стоящего у соседнего дома, появился он. Маленький, размером с кошку, металлический. Угловатая голова вертелась на шарнире, как у геккона. Вместо глаз — два тусклых жёлтых сенсора, которые слегка подрагивали, сканируя пространство. Вместо хвоста — тонкий многозвенный манипулятор, который извивался в воздухе. Он перебирал конечностями, смешно и неуклюже, как новорождённый щенок, который ещё не научился ходить, но уже знает, что мир — это большое и интересное место. Заметив нас, он замер. Сенсоры сфокусировались на моём лице. Манипулятор чуть приподнялся. И он издал звук. Один-единственный звук, который я запомнил на всю жизнь: — Крак-зя! — Это ещё что за хрень? — прошептал Мюсли, и в его голосе было столько искреннего изумления, сколько я не слышал с того самого момента, как мы впервые увидели Восьмибота. А я просто присел на корточки и протянул руку. Я не знаю, почему я это сделал. Может, потому что он был маленький. Может, потому что он был один. Может, потому что в его жёлтых сенсорах я увидел что-то знакомое — что-то, что я видел в зеркале каждое утро. Робот-пёсик замешкался на секунду. Его сенсоры обежали мою ладонь, пальцы, запястье. Потом он наклонился и осторожно понюхал мои пальцы — не носом, которого у него не было, а каким-то внутренним сканером, который тихо зажужжал. А потом он вдруг доверчиво ткнулся холодной головой в мою ладонь. В этот момент я понял: он наш. — Его зовут Краказяблик, — сказал я. — С хрена ли? — удивился брат. — Он сам представился. Ты что, не слышал? Крак-зя! Мюсли посмотрел на меня. Потом на робота. Потом снова на меня. — Ты совсем ебанулся? — Возможно. Но он всё равно Краказяблик. Дома нас ждал дядюшка По. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и его взгляд, полный усталого скепсиса, медленно переместился с нас на нашу находку. Он ничего не сказал. Просто смотрел. Краказяблик, почувствовав внимание, издал ещё один короткий звук — на этот раз более тихий, почти вопросительный: «Крак-зя?» — Это что за ходячий хлам? — наконец спросил дядюшка По. — Это Краказяблик, — гордо ответил я. — Он теперь с нами. Дядюшка По хмыкнул. Покачал головой. Но в его глазах — в этих старых, усталых глазах, которые видели смерть планеты и рождение двух детей из яиц — мелькнуло что-то похожее на нежность. Он пытался её спрятать, но мы знали его слишком хорошо. — Ладно, — сказал он. — Ваше дело. Только кормить его будете сами. Я вам не нянька. Мы радостно затащили Краказяблика в подвал, показали ему его новый угол. Он немедленно начал исследовать пространство: обнюхал ящик с инструментами, попытался залезть на стол, уронил пару болтов и, кажется, остался всем доволен. А дядюшка По, проходя мимо, словно невзначай бросил нам пакет с едой и добавил: — Вот, тут немного. А то, небось, опять на какой-нибудь дряни сидите. Мы не спорили. Мы были заняты. У нас был робот-пёсик. У нас были два чертежа, которые обещали стать рыцарями. И у нас была надежда — глупая, нелепая, необоснованная. Но самая настоящая. --- На следующее утро мы проснулись поздно. Солнце уже вовсю светило в окна, а Краказяблик сидел у двери и ждал, когда его выпустят. Он научился этому за одну ночь — или, может, это было заложено в его программе. Мы позавтракали остатками вчерашней еды, лениво обсуждая планы на день. О рыцарях, о Дрейке, о том, что неплохо бы раздобыть ещё деталей — старые аккумуляторы кончались, а без них машины не оживут. Телефон Мюсли пиликнул, когда он допивал чай. Он глянул на экран. Нахмурился. — Что там? — спросил я. Вместо ответа он повернул телефон ко мне. Сообщение было коротким — всего одна строка: «Сегодня. 13:40. Дом 673. Улица Нахрен-Иди.» Я моргнул. — Может, доставка? — предположил я. — Закажем что-нибудь, пока есть деньги. — Доставка не присылает такие сообщения, — Мюсли уже встал. — Да и адрес... Нахрен-Иди? Это в трёх кварталах отсюда. Я знаю этот дом. Заброшенный. — Думаешь, это ловушка? — Или 8-бот. Или кто-то, кто знает про нас. — Он посмотрел на чертежи на столе. — Но мы всё равно пойдём. Я кивнул. Мы не знали, что нас ждёт. Но отступать было уже некуда.