Самый грязный мальчик в мире

      Я умер, когда мне было семнадцать. Сейчас мне тоже семнадцать, и я плыву на корабле к острову, где меня убьют. Я сижу на палубе, скрестив ноги, и считаю трещины в дереве. Семнадцать трещин… Когда трещин станет восемнадцать, меня уже не будет. Математика смерти становится проста и элегантна под очередным приступом обсессии: «Я обязан сосчитать»; хотел бы я быть таким же понятным себе.              Меня окружают самые ценные для меня люди и они никогда не узнают, какие мысли живут в голове их Зелёного ниндзя. Я не достоин ни одного из них, и я знаю это. Мой уход будет ещё хуже, чем моё сосуществование с ними, поэтому я всегда рядом, всегда забочусь и желаю им всем лучшего пока я живу. Если бы я мог, я бы расцеловал каждого в знак той недосказанной преданности, которую мне выразить стыдно и мерзко. В мыслях отображается момент, когда все мои друзья стоят передо мной: все они смотрят на меня и ждут чего-то, а я подхожу и воздушно целую каждого, проецируя свою порочную любовь на мягкую кожу этих нежных и чистых по сравнению со мной созданий.              Я аккуратно целую спину Коула — позвонок за позвонком, потому что этот парень всегда впереди, первый встречает опасность, первый принимает удар, первый закрывает нас собой. Правда, он никогда не открывался передо мной, никогда не показывал мне, как ему больно. Я хочу забрать всю боль Коула себе, чтобы он знал, как я ему благодарен; я заслуживаю этого. Затем я целую улыбающиеся губы Джея: каждый раз видя их, я чувствую, как мои мысли о самоубийстве крошатся под этим напором. Внутри меня давно пусто, будто что-то выело сердце, но этот радостный мальчик заново учит меня улыбаться. Я оглядываюсь: Ния и Зейн находятся чуть подальше, одна расслабленно лежит и болтает ногами, другой сидит, согнув колени, рассматривая свои ладони. Я медленно спускаюсь на пол и аккуратно подползаю к девушке и с особой осторожностью ловлю одну из её энергичных длинных ног. Я целую ступни повелительницы воды — они пахнут солью и песком, они несут её по жизни легко. Да, она так легко и смело справлялась со всеми трудностями, как я никогда не мог. Ния всегда идёт вперёд, не оглядываясь и не сомневаясь. Я хочу быть под ней, прочувствовать её тепло, и набраться такой же стойкости, такого же стремления, которых у меня нет. Я поворачиваюсь и, не вставая с колен, целую ладони Зейна. Именно в них я чувствую наибольшее тепло, которого мне так не хватает от людских тел вокруг. Наверное, причина такой температуры является механика и её активные действия, но для меня это не важно. Среди всех этих механизмов и проводов, ладони парня сохраняют человеческое тепло. Мне нравится осознавать, что даже те, кто не из плоти, могут любить сильнее, чем те, у кого течёт горячая кровь. Я благодарен Зейну за то, чему тот научил меня: можно быть другим и всё равно быть нужным.              Я поднимаюсь и оборачиваюсь, беспокойно осознавая, что я что-то забыл. Мой взгляд падает на Кая, стоящего вдали от всех. Он, запрокинув голову, смотрел куда-то вверх, может, там были звёзды, как те, что начинают ярко блестеть с наступлением ночи на острове. Я осторожно подхожу сзади, обнимаю юношу за плечи и тянусь губами к его шее. Я сомневаюсь, как маленький вампир, который ещё не хочет пить кровь, думает, что обойдётся без бессмысленной жёсткости. Единственное место, где я могу почувствовать человека по-настоящему живым. Тёплое тело передо мной вздрагивает, но не отстраняется: чувствую, как то, где прячется его голос, двигается под моими губами, когда он сглатывает. Всеми нервами вкушаю пульс под кожей, когда дыхание становится глубже. Я хочу быть тем, кому Кай откроет своё горло, доверит свою жизнь, этот хрупкий выступ, которым можно убить одним движением, пережав рукой. Я задумываюсь об обратном: что, если бы я оказался в таком же положении. На самом деле, я был бы спокоен, даже рад, будучи готовым умереть от его руки, если так я хоть на секунду стану к нему ближе.              Сейчас мне семнадцать, и я схожу с корабля на остров, на котором нашей команде предстоит отыскать ещё живого Зейна. Нас заселяют в гостиницу. Мне достаётся одноместный номер — спасибо, что не надо ни с кем делить кровать, не надо притворяться, что я не просыпаюсь в тревожном состоянии по ночам мокрым от пота или чего-то ещё… О господи.              В первый вечер я сижу на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрю на свои руки. В последнее время они часто дрожат, даже, наверное, всегда. С тех пор как мы покинули Ниндзяго, температура моего тела и мигрени хорошенько так повысились. Кожа горит, под глазами начинают образовываться тёмно-синие круги. Иногда наступают приступы кашля: я мучаюсь сухо, надрывно, будто пытаюсь избавиться от чего-то в организме, что застряло глубоко внутри, думаю, что-то наподобие души в виде извращённых остатков совести.              Я раздеваюсь догола лениво стягивая одежду. Стою перед зеркалом и смотрю на своё острое тощее тело. Со временем кожа стала бледнее, теперь она почти прозрачная, и в свете тусклой лампы номера я вижу, как под ней синей паутиной проступают вены, тянутся от запястий к локтям, разбегаются по груди тонкими нитками. Их довольно много, это вообще нормально? Я вижу, как пульсирует одна из них на шее, когда сглатываю. Как же противно. На груди красуется россыпь красных точек, будто по мне прошлись наждачкой: следы от ногтей, которые я оставляю себе каждую ночь, чтобы не закричать. Я смотрю в зеркало и вижу не Зелёного ниндзя и не лидера, не надежду всего мира, а просто тощее животное, которое боится собственного тела, собственных желаний. Животное, которое каждую ночь раздирает себя когтями, пытаясь выцарапать ту грязь, что засела внутри.              Невольно опускаю взгляд вниз и уже начинаю осознавать, что опять ошибся, попавшись на самом простом условии моего больного мозга. За семнадцать лет нормальный человек привык бы и даже не задумывался об этом. Я же каждый раз реагирую так, будто это появилось только вчера. Лишняя плоть, нелепый придаток, вечно мешающий и напоминающий о себе. Какой-то паразит, прижившийся к моему телу, питающийся моими самыми грязными мыслями. Иногда мне кажется, что если бы я мог отрезать свой член одним движением, быстро, даже не думая — я бы стал свободным. Исчезла бы эта вечная тяжесть, эта необходимость думать о близком друге в таком ключе, эти мокрые сны, от которых просыпаешься с криком. Я ненавижу эту часть себя, но только она приносит облегчение. Да, тогда я бы потерял единственный способ успокаивать эту боль, что живёт внутри.              Я смотрю на своё отражение и думаю: если бы Кай вошёл сейчас, увидел бы он хоть что-то, кроме этой грязи? Увидел бы израненного мальчика, который готов умереть за одно его прикосновение? Эти довольно адекватные по сравнению с другими мысли всё-таки слабее, чем то, что я собираюсь делать сейчас. На корабле было некогда, тут я наконец могу снять овечью шкуру.              Я ложусь на кровать: простыня холодная, почти ледяная, что довольно приятно, учитывая моё разгорячённое состояние. Я закрываю глаза и так незамедлительно-мерзко представляю Кая: его крепкие руки, его пальцы, которые сжимают оружие. Левая рука тянется вниз сама, я стал зависим от этого. Может, импульсы в нервы отдаёт уже не только мой мозг сверху. Я обхватываю себя пальцами. Член уже твёрдый, горячий, липкий от выступившей смазки. Предэякулят течёт по головке, делая кожу скользкой. Второй рукой я хватаю себя за волосы и сильно тяну назад. Кожа на голове натягивается: не то чтобы больно, сколько ощутимо хорошо от контраста. Я двигаю левой рукой вверх-вниз, грубо и быстро. Член скользит в кулаке, постепенно начиная издавать тихие, влажные звуки, от которых меня передёргивает. Так горячо, тесно, невыносимо. Волосы на голове натянуты до предела, кажется, скоро я вырву их с корнем. Боль только подстёгивает, смешивается с тем жаром, что разливается внизу, и становится частью этого процесса.              Ещё несколько движений и я резко останавливаюсь. Отпускаю себя полностью, что стоило мне определённых усилий. Член остаётся в воздухе, дёргается раз, другой, третий, без моей руки, сам по себе, как будто пытается кончить в пустоту. Я смотрю на это, чувствуя отвращение. Какое же это жалкое зрелище. Нервные окончания кричат от неудовлетворения, моё тело выгибается от дискомфорта. Я сжимаю волосы ещё сильнее, до боли в коже головы, и просто жду, когда эта пульсация утихнет. Каждую секунду я чувствую, как мог бы кончить, как близко был, но не позволил себе. Это моё наказание за то, что смею думать о нём так.              Живя в социуме, я никогда не забывал, кто я есть на самом деле.               И всё же я начинаю двигать рукой в последний раз. Мысли путаются: Кай, его руки, его громкий голос, его кадык, который я целую в своих мечтах. Я начинаю теряться среди фантазий, где он смеётся, как пахнет его кожа, каково это — быть внутри него или принять его в себя. Картинки мелькают в голове, одна грязнее другой, и я ненавижу себя за каждую из них. Внутри всё сжимается в тугой узел, жар поднимается откуда-то из глубины, заполняет живот, грудь, горло — всё.              Я кончаю с тихим, сдавленным стоном. Горячая и прозрачная от частых эякуляций сперма выплёскивается толчками, падает на живот, на грудь, на простыню. Я смотрю, как она вытекает из меня, и снова не чувствую ничего, кроме пустоты. Сразу после этого меня выворачивает прямо на себя. Желчь смешивается с тем, что только что вытекло из меня. Я лежу в этой луже, смотрю в потолок. Интересно, кто жил в этой комнате до меня? Был ли он таким же грязным, таким же ненормальным? Член медленно опадает, становится мягким, безобидным. Но я знаю — завтра он снова заставит меня сделать это.              Я тяжело дышу, чувствуя, как последние капли вытекают на кожу. Потом встаю и иду на дрожащих ногах в ванную. Смотрю на себя в зеркало над раковиной. Слегка красноватые глазные яблоки, синие круги под ними, воспалённая от ран грудь, сперма на животе.              — И это Зелёный ниндзя, — шепчу я с определённой долей самоиронии. — Это пример для всей команды.              Я выгляжу именно так, как себя чувствую: грязно и мерзко, в каком-то смысле правильно. Эта грязь — часть меня, такая же, как моя стихия, как моя энергия, как моя родословная, как моя любовь к Каю. Может быть, я должен просто принять это. Я включаю воду и начинаю навязчиво оттирать себя: кожа краснеет, мне становится больно. Я делаю так каждый раз, даже убедившись, что кроме многочисленных ссадин это ничего не приносит.