Самый грязный мальчик в мире

      Я проснулся не от боли. Впервые за долгое время я проснулся радостным от того, что солнце светило в окно. Пахло чем-то сладким, приятным. Я лежал на боку, и моя щека утопала в подушке. Кая рядом не было, но я слышал, как он напевает что-то себе под нос — ту самую мелодию, которую я слышал сквозь стены в первую ночь на острове, на котором мы оставили нашу очередную победу и разбитый посох стихий. Я улыбнулся, сам не замечая этого. Всё вокруг было каким-то другим. Краски стали гуще — жёлтое солнце, синее небо, зелёные листья дерева за окном.              Я сел на кровати, спустив ноги на пол. Я посмотрел на свои руки, которые больше не дрожали. В зеркале теперь на меня смотрел не тот бледный, измождённый мальчик с красными глазами, а кто-то по-настоящему живой. Щёки порозовели, под глазами почти не было кругов. Столько времени прошло, но иногда я до сих пор плохо спал. Я провёл пальцами по своей груди: воспалённые соски зажили, красные точки почти исчезли.              — Доброе утро, — раздалось за спиной. Я обернулся. Кай стоял в дверях, опираясь плечом о косяк.              Он подошёл, протянул мне кружку. Я взял её, обжигая пальцы. Единственный, кто смотрел на меня без отвращения, сел рядом на край кровати, и я почувствовал тепло его бедра через тонкую ткань штанов. Мы молчали, и тишина была не тяжёлой, а такой, в которой можно дышать полной грудью.              — Я боялся, — сказал Кай наконец. — Что ты не проснёшься. Что ты… ну, знаешь… решишь оставить этот мир.       Он поставил кружку на пол и повернулся ко мне, осторожно взял моё лицо в ладони. Его большие пальцы гладили меня, и я закрыл глаза.              Первые дни после той ночи были как выздоровление. Я перестал блевать по утрам. Перестал пытаться нащупывать под подушкой осколок стекла, который всегда прятал от чужих глаз. Кай теперь часто и прямо смотрел на меня.              Однажды вечером, когда все ушли на прогулку, мы остались на корабле вдвоём. Он сидел напротив, крутил в руках пустую кружку и, мешкая и размышляя о чем-то, молчал. Потом встал, подошёл ко мне, взял мою ладонь и положил её себе на грудь.              — Чувствуешь?              Его сердце колотилось как бешеное. Кай боялся чего-то, сильнее, чем любого врага.              — Всю жизнь не знал, как сказать. Думал, я ненормальный.              Мой возлюбленный впервые по-настоящему поцеловал меня в губы. Сначала коротко, потом дольше, потом снова, пока мы не забыли, где находимся. Его губы были сухими, горячими, немного солёными, а мои мокрыми от слёз, которых я не замечал.              — Я люблю тебя, — сказал Кай. — Я так давно тебя люблю.       Долгое время спустя, когда чрезмерная стеснительность ушла, мы впервые легли в постель. Я помню, как он увидел мои шрамы, наклонился и поцеловал каждый. Его губы двигались по моей коже, и я чувствовал, как шрамы заживают под ними, как исчезает боль прошлого, как я становлюсь чистым.              — Ты прекрасен, — сказал самый красивый из всех, кто меня касался. — Весь.       Когда Кай входил в меня, я плакал от того, что это наконец случилось. Меня принимают, любят таким, какой я есть. Мой парень был нежен, останавливался каждый раз, когда я вздрагивал. Мы менялись, позже я тоже был внутри него. Он стеснялся своей беззащитности больше, чем я своей. Ловко прятал глаза, закрывая лицо закинутой наверх рукой, но я видел его красные уши. После мы лежали в темноте, мокрые от пота и слёз, и Кай гладил меня по животу.              — Здесь мог бы быть наш ребёнок, — говорю я тихо. — Если бы я был другим. Если…       — Ты такой, какой должен быть. И мне не нужно ничего другого.              Кай привык к моему телу и перестал стесняться своего. Мы менялись ролями, и он позволял себе быть слабым, открывал мне свою ранимую душу. Плакал у меня на плече, говорил, что долго боялся стать тем завистливым парнем, жаждущим места избранного, боялся причинить мне боль, а я целовал его слёзы.              Я не боюсь утра. Я не боюсь еды. Я не боюсь себя.              — Знаешь, — говорю я, глядя на луну, — я раньше думал, что никогда не смогу быть счастливым. Что меня сломали слишком рано, что внутри меня только грязь и боль. Но ты… ты вытащил меня.              Он молчит. Я жду ответа, но его нет.              — Кай? — я поворачиваюсь к нему.              Он смотрит куда-то вдаль, и его лицо кажется чужим: морщинка пролегла между бровей, губы сжаты.              — Кай… ты меня слышишь?              Он не отвечает. Я трясу его за плечо, но тело под моими руками медленно тяжелеет.              Я открыл глаза от грубой пощёчины, от которой голова дёрнулась в сторону, а в ушах зазвенело. Мир взорвался не нежной, не сладкой болью, а острой, как ржавый гвоздь, вогнанный под ноготь.              Потолка не было, вместо него виднелся свод из грубого камня, сочившегося влагой. Тусклый свет от единственной лампы, которая моталась на проводе где-то наверху. Воняло плесенью, гнилью, чем-то сладковато-кислым… разложением. Мой рот был сухим, губы потрескались, на языке чувствовался привкус крови и земли.              Я лежал на холодном, скользком полу: камень был влажным, покрытым слоем слизи и грязи. Под пальцами захрустело — я поднёс правую руку к лицу и увидел, что раздавил таракана. Я отдёрнул пальцы, вытер их о штаны – но штаны были ещё грязнее. Они пропитались водой, которую так и не отжали, и прилипали к бёдрам, к тем местам, которые я резал ещё совсем недавно. Порезы ныли, воспалённые края дёргались. Я закашлялся, когда в горле что-то зашевелилось. Я выплюнул что-то на ладонь: маленькая, мокрая личинка с тёмной головкой. Я моментально отбросил её от себя, но она упала в лужу воды, в которой плавали ещё десятки таких же. Что-то длинное и многоногое, пробежавшее по моей ноге. Я дёрнулся, ударился головой о стену и попытался встать, опереться на левую руку.              Я забыл, я снова забыл, что моей руки больше нет. Культя до локтя, замотанная грязными бинтами, шевелилась, когда я пытался. Хотелось плакать, но слёз не было, только сухой, выжигающий стыд.              Кай. Тот Кай, целующий меня, любящий меня, дарящий мне ребёнка — он был здесь? В этой яме была только грязь, только насекомые, только запах разложения и далёкий, глухой звук капающей воды. Сырая, вонючая, бесконечная реальность, в которой моей команды больше нет. В этом мире меня никто не любил, никогда не любил и не полюбит. Я сжался в комок, прижал колени к груди и уткнулся лицом в них.              Я услышал спускающиеся ко мне шаги и моя попытка снова попасть в собственные фантазии сразу улетучилась. Глаза Кая теперь горели ярко-красным огнём, но при этом холодным и искусственным, как у змеи. В руке он сжимал посох стихий, пульсирующий властью, подло высасывающий силы. Этот кусок хроносталя и кристалла, который забрал у меня всё — мою стихию, мою команду, моего Кая.              Я забился в угол, как затравленный зверь. Спиной вжался в холодную склизкую стену, ногами упёрся в какой-то ящик, но ползти быстро не мог. Ноги не слушались, дрожали, подкашивались, разъезжались в этой жиже. Я смотрел на него снизу вверх, мотал головой, беззвучно шевелил губами, ведь мой голос давно охрип от постоянных криков.              — Что, маленький зелёный ниндзя не рад меня видеть? — Кай усмехнулся, перешагнул через лужу с водой и насекомыми и остановился в двух шагах от меня. Посох змеился в его руке, издавая низкий гул. — А ведь ты так мечтал, чтобы я обратил на тебя внимание. Вот я здесь, весь твой.              Я хотел ответить, но из горла вырвался только всхлип. Мой самый дорогой и самый страшный сон выпрямился, обводя взглядом подвал.              — Ты думал, что победишь меня своей любовью? Что я растаю, обниму тебя и мы будем жить долго и счастливо? Глупый мальчик.       Я снова быстро замотал головой из стороны в сторону, как будто мог отринуть эту реальность, как будто мог проснуться в другой, где он любил меня.              — Тебе, наверное, интересно, — теперь мой мучитель обвёл глазами моё тело, которое тряслось мелкой дрожью, — почему я оставил тебе одну руку? Я понял, чтобы ты мог трогать себя, вспоминать, как мечтал обо мне. Я же знаю всё, Ллойд, всё понимаю. Ты сам рассказывал мне, когда я пичкал тебя наркотиками.              Он сделал паузу, и в его голосе зазвучало что-то сладкое, почти ласковое. Посох сверкнул, и я зажмурился. В голове пронеслись обрывки пыток. В память ударили болезненные акты: как моя стихия утекала из пальцев, как вода, как я лежал на бетонном полу, а он ходил вокруг и рассказывал, что теперь он избранный, что он заслужил это больше, чем я, как отрезал мою левую руку… не сразу, сначала играл, тыкал лезвием в запястье, спрашивал, больно ли мне. Когда я терял сознание, он приводил меня в чувство ударами по лицу и телу и продолжал. Я помнил, как он наклонялся надо мной, улыбался и говорил:              — Ну же, скажи, что любишь меня. Скажи, и я, может быть, остановлюсь.              И я говорил это каждый раз, потому что любил и надеялся, что это вернёт мне того Кая. Он смеялся, вставал и уходил, оставляя меня в луже крови. Сначала всё было не так плохо. Я стоял перед ним, прикованный к стене цепями, которые он же и надел. Он часто говорил: «Не бойся».              — Удивительно, — прошептал он. — Почему ты никогда не говорил, каково это — быть избранным?              Я не ответил. Я был слишком напуган тем, как быстро гаснет свет в его глазах. Потом он начал экспериментировать.              — Тебе больно? — спрашивал он, надавливая на мой порез на бедре. Я кивал, и он убирал руку, гладил по голове.              Потом он перестал быть таким ласковым. Он давил снова и снова, наблюдая за моим лицом, за тем, как я кусаю губы, чтобы не закричать. Физические пытки стали разнообразнее. Он прижигал мои свежие порезы, которые сам раскрывал, своим огнём: кожа шипела, а я вскрикивал и выгибался дугой. Он дул на ожоги и смеялся, глядя, как пузырится до того уже изувеченная кожа по краям. Однажды он пришёл с куском стекла, тем самым, которым я резал себя.              — Я нашёл это у тебя, — сказал Кай, притворяясь, что видит эту вещь впервые. — Забавно, ты любишь себя резать, а я люблю резать тебя. Мы созданы друг для друга!              Он неглубоко провёл осколком по моему животу, так чтобы выступила кровь, потом лизнул её и сморщился. «Солёная. Ты всегда был солёным». Я не знал, что он имеет в виду. Эмоциональные пытки были хуже.              — Ты правда думаешь, что такой кусок дерьма может любить? — спрашивал Кай, сидя на корточках передо мной. — Ты же мальчик, Ллойд. Мальчик, который хочет быть девочкой. Ты даже не знаешь, кто ты. У нас ничего общего.              Он взял моё лицо в ладони, долго смотрел в глаза, потом наклонился и поцеловал в губы. Нежно, даже трепетно, как будто я наоборот был для него самым дорогим созданием. Я замер, сердце заколотилось так, что я боялся, что он услышит. Его губы скользили по моим, и я чувствовал вкус его слюны, его дыхания, его близости. Он встал и ушёл, оставив меня в луже собственных слёз и спермы… потому что я кончил от его поцелуя, как последний извращенец. Той ночью я впервые подумал о том, чтобы попросить его убить меня.              Всё ещё помню, как однажды он пришёл пьяный и начал раздевать меня. Я не сопротивлялся, потому что был слаб после ампутации руки. Он стащил с меня штаны, провёл рукой по животу, по бёдрам, залез пальцами туда, где мне было страшно и больно. Я зажмурился, ожидая, что он зайдет дальше, и я истеку кровью в новом месте. Тогда, наверное, это была бы грань, за которой я смог бы его возненавидеть. Он отдёрнул руку, вытер её о стену и сказал с отвращением:              — Нет, ты даже этого не заслуживаешь. Ты не возбуждаешь меня. Никогда.              Я тогда заплакал от унижения, и сейчас я снова плакал. Слёзы смешивались с грязью на моём лице, капали на раздавленных насекомых на полу. Он смотрел на меня сверху вниз, и его губы кривились в улыбке. Я не мог смотреть на него. Я снова уткнулся лицом в колени, сжался, стараясь стать как можно меньше. Бинты промокли насквозь, пахло гнилью.              — И ты всё равно ползал за мной, — продолжал Кай. — Когда я уходил, ты пытался ползти следом. Я слышал, как ты шуршишь по бетону, как умоляешь вернуться.              Он поддел носком ботинка мою ногу, и я упал набок.              — Теперь твоё настоящее место здесь. Ты никогда не выйдешь отсюда. Ты умрёшь здесь, и никто не вспомнит, что ты когда-то был кем-то особенным.              Я поднял голову. Глаза застилала пелена, но я всё равно смотрел на него. Жгучая обида, которая долго копилась с самого начала моего пребывания здесь и боролась с чувством щенячьей преданности, вырвалась наружу, когда я кое-что вспомнил.              — Кай, — прошептал я, напрягая связки очень сильно, чтобы он услышал. — А Ния… как же Ния?              Он замер, когда на секунду его лицо передёрнулось. Я впервые сказал ему что-то, кроме мольб. Она умерла, когда пыталась остановить его. Мне было уже плевать, что он отрежет мне после этих слов.              — Что ты сказал?              — Она же твоя сестра, — наигранно выдавил я. — Ты не можешь… она тоже… что с ней?              — Заткнись!              Он пнул меня в бок. Я скрутился, закашлялся, но не замолчал.              — Она искала бы тебя, — хрипел я и делал вид, что не знаю, всё-таки я был тупейшим существом в его глазах. — Она бы не остановилась. Вы же… вы же были…              — Заткнись, я сказал!              Он пнул меня снова в живот и грудь. Я потерял какое-либо нормальное дыхание, но всё равно смотрел на него. Мне стало очень приятно унижать его, напоминать ему о том, что он лучший из худших. Да, лучше бы место избранного продолжал занимать такой сопляк, как я, который никогда бы не убил собственными руками близких ему людей.              — Она бы плакала, если бы узнала, что ты стал… таким…              Глаза Кая вспыхнули красным, и он бросил посох. Тот звякнул на каменный пол и покатился в лужу, где ему и было место.              — Ты не смеешь её трогать! — заорал Кай, хватая меня за горло. — Ты даже произносить её имя не смеешь, грязный ублюдок!              Он тоже впервые душил меня по-настоящему. Я понял это, когда пальцы задержались на трахее немного дольше, сдавив её, и мир тут же поплыл, покраснел, а потом начал темнеть. Я не сопротивлялся: у меня не было таких сил, ни руки, ни стихии, ни даже желания жить. Я просто смотрел в его лицо, искажённое тупой яростью, и думал о том, что, наверное, это хорошая смерть. В тот самый последний миг, когда лёгкие обожгло, когда перед глазами поплыли чёрные пятна, я увидел. На долю секунды красный свет в его глазах погас, сменился его собственным, тёплым, карим, человеческим. Он посмотрел на меня так, будто увидел впервые, очнувшись от долгого кошмара. В его взгляде были удивление, ужас и боль. А потом он исчез из моего поля зрения. Когда я уже ничего не чувствовал, далёкий, тихий голос где-то на краю сознания прошептал: «Прощай».              Знаешь, что я понял перед тем как перестать дышать? Ты ещё очень долго будешь помнить меня. Ты будешь возвращаться в этот подвал, будешь смотреть на пустое место у стены и вспоминать, как я смотрел на тебя снизу вверх. Ты мог бы задушить меня в первый же день, но ты растягивал это удовольствие, возвращался снова и снова, искал мой взгляд, хотел, чтобы я смотрел на тебя, когда ты причиняешь боль. Тебе нужно было моё внимание, только моё. Ты никогда не узнаешь, каково это — быть мной. Никогда не займёшь место зелёного ниндзя, которого все запомнили другим. Оно обесценилось, теперь носило только условный характер, но ты внушал себе, что мне должно быть обидно.              Я не жалею, что умер. Я даже рад, что со мной это сделал именно ты, потому что теперь я навсегда останусь в твоей голове. Ты будешь видеть мои шрамы на своих конечностях.              Мне было семнадцать лет, когда меня убил человек, которого я любил всем сердцем. Я знал, что он не хотел этого, поэтому я буду ждать его там, где нет и не будет больше никакой боли. Там, где есть только мы и наша любовь. Такая неправильная, такая невозможная, такая единственная в моей короткой жизни.              Привет, Кай. Надеюсь, я тебе снился. Надеюсь, ты не сможешь проснуться.