Снова

***

      Утро после бессонной ночи было суровым.       Канкуро открыл глаза и первым делом проверил, все ли конечности на месте. Потом — все ли дети на месте. Четверо спали в разных позах: Мию — свернувшись калачиком на кресле, прижимая к себе зайца. Рика — раскинувшись звездой на диване. Юки — свесившись с кровати головой вниз. Такуми — сидя, прислонившись к стене, с блокнотом в руках. Он, кажется, заснул, пока записывал что-то.       — Подъём, — хрипло сказал Канкуро. — Церемония через час.       Никто не пошевелился.       — Я сказал — ПОДЪЁМ!       Мию открыла один глаз.       — Ещё пять минут, — прошептала она и снова закрыла.       — Темари звонила, — соврал Канкуро.       Дети вскочили мгновенно.       — ЧТО ОНА СКАЗАЛА?!       — Что вы должны быть на церемонии вовремя, красивые и без синяков под глазами.       — У нас нет синяков! — возмутилась Рика.       — Посмотри в зеркало.       Рика посмотрела.       — А это не синяки. Это… боевая раскраска.       — Боевая раскраска из-за того, что вы не спали всю ночь, — вздохнул Канкуро. — Умывайтесь, одевайтесь, завтракаем через пятнадцать минут.

***

      Завтрак был рекордно быстрым. Дети боялись опоздать на церемонию, поэтому жевали рис со скоростью пулемётной очереди, запивали чаем и одновременно поправляли друг другу костюмы.       — Ты причёску не сделала, — заметил Юки Рике.       — А ты пуговицу не застегнул, — парировала Рика.       — А у Мию заяц в рюкзаке торчит, — добавил Такуми.       — Он едет с нами! — заявила Мию. — Усыпила.       — Он плюшевый, он не спит.       — Он спит, потому что ночь была тяжёлая! Мы все устали!       Спорить было бесполезно.

***

      Церемония закрытия проходила в том же театре, что и конкурс. Зал был заполнен почти так же, как вчера, но атмосфера была другой — прощальной, чуть грустной. Дети сидели по командам, обменивались значками, номерами телефонов, обещаниями писать друг другу.       Канкуро сидел с «Звёздами пустыни» в четвёртом ряду. Рядом с ним — Ино, Сай, Хината, Наруто и остальные. Ёшино и Шикамару пришли попрощаться.       — Вы тоже уезжаете сегодня? — спросила Ино.       — Да, — кивнул Канкуро. — После церемонии сразу в гостиницу, собираться и на поезд. К ночи будем в Суне.       — Темари ждёт, — сказала Хината.       — Звонила сегодня утром, — Канкуро улыбнулся. — Проверила, все ли живы. Сказала, что если мы не привезём ей хотя бы половину подарков, она обидится.       — Обидится? — переспросил Наруто. — Темари обижается?       — Темари делает вид, что обижается. Это страшнее.       Все засмеялись.

***

      Церемония началась с приветственного слова главной судьи — той самой женщины, которая танцевала с Такуми.       — В этом году мы увидели нечто удивительное, — сказала она. — Танец, который вышел за пределы сцены. Танец, который объединил исполнителей и зрителей. Мы благодарим всех участников за их талант, за их сердца и за их энергию. И особенно — команду «Звёзды пустыни», которая показала нам, что такое настоящая магия танца.       Зал зааплодировал. Дети из Суны смущённо улыбались.       Потом были речи организаторов, вручение памятных дипломов всем участникам, общее фото на сцене — 67 детей и их кураторы, которые выглядели так, будто только что вышли из боя.       — Я не улыбаюсь, — сказал Саске, стоящий в дальнем углу снимка.       — У тебя и так лицо как у покойника, — заметил Наруто.       — Это моё обычное лицо.       — Вот и хорошо, никто не заметит.       На фотографии Саске всё равно получился с лёгкой улыбкой, но он этого никогда не признает.

***

      После церемонии началось то, чего Канкуро боялся больше всего — раздача подарков.       Зрители подходили к детям, вручали им сувениры, открытки, игрушки, сладости. Опять сладости, будто вчера этого не хватило. Судьи сделали отдельный сюрприз — главный судья подошла к Рике и протянула ей бархатную коробку.       — Это для вашей учительницы, — сказала она. — Передайте Темари. И скажите, что мы ждём её на следующем конкурсе. В качестве почётного гостя.       Рика открыла коробку. Внутри лежала брошь в виде танцующей звезды из серебра и лазурита.       — Она будет счастлива, — прошептала Рика.       — Мы надеемся, — ответила судья и ушла.       Канкуро смотрел на растущую гору подарков и чувствовал, как у него болит спина ещё до того, как он их понёс.       — Мы приехали с пятью чемоданами, — сказал он в пустоту. — А уедем с пятью чемоданами и…       — Десятью сумками, — подсчитал подошедший Сай. — Я насчитал десять. Плюс кубок. Плюс четыре коробки с конфетами. Плюс плюшевый заяц, который сидит у Мию в рюкзаке, но уши торчат наружу.       — Я проклят, — сказал Канкуро.       — Ты любим, — поправил Сай. — Это другое.       Ёшино подошла к детям, когда те собирали вещи.       — Девочки, — сказала она, протягивая Рике и Мию по маленькому свёртку. — Это для вас. Счастливые талисманы. Носите с собой.       Рика развернула — внутри оказался кулон в виде листа Конохи.       — Мы будем помнить вас, — сказала Ёшино. — И надеемся увидеть снова.       — Мы приедем, — пообещала Мию. — Когда сенсей встанет, мы все приедем. Вместе.       Ёшино погладила её по голове и отошла к сыну.       — Ну что, — сказала она. — Скажешь им что-нибудь?       Шикамару стоял в стороне, глядя на Канкуро, который пытался утрамбовать подарки в сумки.       — Не сейчас, — ответил он. — Не здесь.       — А где?       — В Суне. Когда-нибудь.       Ёшино вздохнула, но спорить не стала.       — Смотри не опоздай, — только и сказала она.

***

      Канкуро загружал вещи тележку, которую раздобыл у ближайшего садовника, чтобы добраться до вокзала, когда к нему подошла Мию.       — Канкуро-сама, — сказала она серьёзно. — Мы забыли кое-что.       — Что?       — Тот дядя с грустными глазами. Который смотрел на нас весь конкурс. Шикамару. Мы ему ничего не подарили.       Канкуро замер.       — Не надо ему ничего дарить, маленькая.       — Почему?       — Потому что… он не ждёт подарков. Он ждёт другого.       — Чего?       — Того, что не купишь в магазине.       Мию не поняла, но кивнула.       — Я всё равно ему что-нибудь нарисую, — сказала она. — Когда приедем в Суну. И пришлю по почте.       — Хорошая идея, — сказал Канкуро. — Нарисуй.       Шикамару стоял у входа в театр, смотрел на него.       Канкуро кивнул.       Шикамару кивнул в ответ.       Ни слова.       Но это было не просто эхо.

***

      Поезд из Конохи тронулся, собрав всех детей.       Дети прилипли к окнам, махали руками тем, кто остался на перроне: Ино, Хинате, Наруто, Саске, Тен-Тен, Неджи, Саю.       — ПРИЕЗЖАЙТЕ К НАМ В СУНУ! — кричала Мию.       — ОБЯЗАТЕЛЬНО! — крикнул Наруто в ответ.       Саске ничего не кричал. Он просто стоял, скрестив руки, и смотрел на поезд, пока тот не скрылся за поворотом.       — Ты мог бы помахать, — сказала Ино.       — Я помахал. Мысленно.       — Это не считается.       — Для меня — считается.       Ино закатила глаза, но улыбнулась.

***

      Канкуро сидел в поезде, зажатый между сумками, и смотрел на детей. Они были тихими. Не потому, что устали, а потому, что прощались. С этой деревней. С этим театром. С людьми, которые стали им почти родными.       — Мы вернёмся, — сказал Такуми, глядя в окно.       — Обязательно, — ответила Рика.       — С сенсей, — добавила Мию.       — С Темари, — кивнул Юки.       Канкуро ничего не сказал.       Он просто достал телефон и написал сестре: «Едем. Все целы. Подарков — 10 сумок. Твоя доля — половина».       Ответ пришёл через секунду: «Берите всё. Я разберусь. Жду».       И смайлик. Звезду.       Канкуро улыбнулся и спрятал телефон.       Пустыня ждала.       Темари ждала.       Дом ждал.

***

      В гостинице Конохи, в номере, который они освободили три часа назад, горничная нашла на подушке рисунок. Маленькая девочка с огромными глазами танцевала под звёздами. А внизу было написано: «Для дяди с грустными глазами».       Шикамару получил этот рисунок через три дня. Его искали всей деревней. Ино поняла, что это Шикамару, только потому что позвонил Канкуро и сказал, что Мию нарисовала Шикамару рисунок и оставила в отеле.       Он повесил его на стену.       Потому что это был первый подарок, который он не сможет вернуть.       И не захочет.

***

      Поезд прибыл в Суну ближе к ночи.       Пустыня встречала их привычным знойным дыханием, но Канкуро никогда не думал, что будет так рад этому сухому, обжигающему воздуху. Дети прилипли к окнам, пока поезд шёл последний километр, и когда вдали показались знакомые песчаные стены, Мию завизжала так, что проводница прибежала проверять, не случилось ли чего.       — ДОМА! — кричала Мию. — МЫ ДОМА!       — Мы не дома, мы в Суне, — поправил Такуми, но сам не мог скрыть улыбки. — До дома ещё надо дойти.       — ЭТО ОДНО И ТО ЖЕ!       Канкуро собирал вещи — 5 чемоданв и одиннадцать сумок (потому что по дороге добавилась ещё одна, прощальный подарок от судейской бригады). Плюс хрустальный кубок, который Такуми нёс отдельно, как святыню. Плюс плюшевый заяц, который по-прежнему торчал из рюкзака Мию.       — Я похож на верблюда, — сказал Канкуро, навешивая на себя сумки.       — Ты похож на героя, — ответила Рика и чмокнула его в щёку.       Канкуро покраснел, но ничего не сказал. Он раскидал детей по домам, а сам завалился к себе домой, сбросив все вещи и чемоданы прям у входа.

***

      Утром в больнице их ждали.       Темари сидела в кресле. Не в кровати, в кресле! Смотрела в окно, когда в дверь постучали.       — Войдите, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Но когда дверь открылась, и в палату влетели четверо детей вперемешку с плюшевым зайцем, подарками и цветами, Темари забыла про всё — про боль, про спину, про то, что она ещё не ходит.       — СЕНСЕЙ!       Мию добралась первой — маленькая ракета с двумя косичками и мокрым лицом. Она повисла на шее Темари, не боясь ничего, и Темари почувствовала, как её глаза наполняются слезами.       — Тише, тише, маленькая, — прошептала она, гладя Мию по голове. — Ты меня задушишь.       — НЕ ЗАДУШУ! Я ЛЮБЛЮ ВАС!       — Я тоже тебя люблю.       Рика подошла следом, более сдержанно, но её губы дрожали.       — Сенсей, мы привезли вам подарки, — сказала она. — Очень много подарков. Судьи передали. И зрители. И одна женщина связала шарф. И мальчик из Страны Волн подарил брелок. И…       — Рика, — перебила Темари. — Обними меня сначала.       Рика всхлипнула и кинулась в объятия.       Юки и Такуми подошли вместе.       — Мы победили, сенсей, — сказал Такуми, и его голос дрогнул впервые за всё время. — Для вас.       — Видела, — ответила Темари. — Каждую секунду.       — Вы плакали? — спросил Юки.       — Я не плакала. У меня блёстка в глаз попала.       — Блёстки были только у нас.       — Значит, долетело.       Юки рассмеялся и тоже обнял её, следом — Такуми, осторожно, словно боясь сделать больно.       — Я крепкая, — сказала Темари. — Не сломаюсь.       Четверо детей обнимали её вчетвером, и это было жарко, душно и неудобно, но Темари не отпускала.       Канкуро стоял в дверях, заваленный сумками, и смотрел.       — Ты тоже иди сюда, — сказала Темари.       — Я завален подарками.       — Брось подарки.       — Некоторые могут разбиться.       — Канкуро.       Он вздохнул, аккуратно опустил сумки на пол, подошёл и обнял сестру поверх детских голов.       — Ты молодец, — сказала Темари. — Настоящий молодец.       — Я ничего не сделал, — пробормотал он.       — Ты держал их. Ты держал камеру. Ты держался сам. Это много.       Канкуро не ответил, но Темари почувствовала, как его плечи дрожат.       — Не плачь, — сказала она. — А то дети увидят.       — У меня блёстки, — сказал он в её плечо.       — Врёшь.       — Знаю.       Разбор подарков занял целый час.       Они сидели на полу больничной палаты — Темари в кресле, дети вокруг, Канкуро разгружал сумки. Открытки, коробки конфет, мягкие игрушки, самодельные браслеты, засушенные цветы, рисунки, статуэтки, брелоки, один глиняный свисток (в него тут же дунул Юки, и тот завыл так, что пришла медсестра).       — Сенсей, это вам! — Рика протянула бархатную коробку. — От главной судьи. Лично.       Темари открыла коробку и замерла.       Брошь в виде танцующей звезды из серебра и лазурита. Маленькая, изящная, мерцающая даже при тусклом свете.       — Она сказала, что ждёт вас на следующем конкурсе, — сказала Рика. — В качестве почётного гостя.       Темари провела пальцем по броши.       — Приду, — сказала она. — Обязательно приду.       Потом нашёлся шарф, связанный какой-то женщиной — длинный, тёплый, небесно-голубой, как костюмы детей. Записка: «Для учительницы, которая учит детей летать даже с земли».       — Я плачу, — сказала Темари, откладывая шарф.       — У вас тоже блёстки? — спросила Мию.       — У меня их целая пачка. Помолчи.       Дети захихикали.       Канкуро передал подарки, которые зрители просили передать лично — браслет здоровья, вязаные носки, самодельную открытку с пожеланием скорейшего выздоровления, пакетик лечебных трав от какой-то бабушки, которая «знает толк», и маленькую коробочку с печеньем ручной работы.       — Ещё это, — сказал Канкуро, доставая из внутреннего кармана конверт. — От судейской бригады. Вскрой сама.       Темари вскрыла.       Внутри было письмо — короткое, но тёплое: «Темари-сан, ваш танец живёт в ваших учениках. Мы видели его. И мы благодарны. Поправляйтесь. Вы нужны этому миру». И подписи всех четырёх судей.       — Сожгите, — сказала Темари, откладывая письмо.       — Почему? — удивился Юки.       — Чтобы никто не видел, как их суровый мастер ветра плачет.       — Слишком поздно, — заметил Такуми. — Мы всё видели.       — Вы ничего не видели. У вас блёстки в глазах.       — У нас настоящие блёстки. А у вас — слёзы.       — Такуми, ты становишься дерзким.       — Это вы научили, сенсей.       Темари рассмеялась впервые за долгое время так, что засмеялись все.       Сакура стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на эту картину.       — Вы тут всё печенье съели? — спросила она.       — Почти, — ответила Мию с полным ртом.       — А подарки разобрали?       — Почти, — ответила Рика, складывая открытки в стопку.       — А Канкуро ещё дышит?       Канкуро сидел на полу, привалившись к кровати, и выглядел так, будто мог уснуть в любую секунду.       — Он не дышит, он спит с открытыми глазами, — сказала Темари. — Это его фирменный стиль.       — Я не сплю, — пробормотал Канкуро. — Я внимательно слушаю.       — О чём ты слушаешь?       — О том, как вы разбираете подарки. Это очень интересно. Особенно когда обсуждают печенье.       Сакура покачала головой.       — Ладно, — сказала она. — Ещё полчаса, потом — отдых. Темари нужен покой.       — Мы будем тихими, — пообещала Мию.       — Ты никогда не бываешь тихой.       — Сегодня буду. Честно-честно.       Сакура не поверила, но улыбнулась и ушла проверять других пациентов.       Через полчаса, когда подарки были разобраны, а печенье съедено, дети сидели на кровати Темари и показывали ей фотографии на телефоне Канкуро.       — Вот мы на сцене! Вот мы с Наруто-самой! Вот мы с Саске-саном, он танцевал с Мию!       — Саске танцевал? — переспросила Темари. — Этого я не видела.       — Он делал вид, что не умеет, — сказал Юки. — Но у него получалось! Он просто стеснялся!       — Саске стесняется? — Темари усмехнулась. — Мир не перевернулся?       — Перевернулся, — серьёзно ответил Такуми. — Но мы его починили.       — Вы — чудо, — сказала Темари. — Моё маленькое чудо.       — Мы «Звёзды пустыни»! — поправила Рика.       — Это одно и то же.       Дети заулыбались.       Канкуро спал на стуле, уронив голову на грудь. Мию накрыла его плюшевым зайцем.       — Пусть спит, — сказала она. — Он заслужил.       — Ещё как заслужил, — ответила Темари.       Она смотрела на своих детей, на брата, на гору подарков — свидетелей того, что жизнь продолжается, что танец не заканчивается, что всё будет хорошо.       Пусть не сразу.       Пусть через боль.       Но будет.       — Я встану, — сказала она тихо, как клятву. — Я встану и станцую с вами.       — Мы ждём, — ответил Такуми.       И это было главное.

***

      Шикамару получил рисунок через три дня после отъезда детей. Вся деревня его искала.       Ино вручила ему конверт с нарисованной печатью и обратным адресом: «Суна, школа танцев «Звёзды пустыни», Мию (7 лет)».       Ёшино смотрела, как сын вскрывает конверт дрожащими пальцами.       — Что там? — спросила она, хотя уже догадалась.       Шикамару развернул лист.       Маленькая девочка с огромными глазами танцевала под звёздами. Неровные линии, немного нелепые пропорции, но в рисунке было столько жизни, что у него перехватило дыхание. Звёзды были голубыми. Платье — как крылья. А внизу, корявыми детскими буквами: «Для дяди с грусными глазами. Танец делает всех счастливыми. Мию».       Ёшино заглянула через плечо и улыбнулась.       — Милая девочка.       — Да, — сказал Шикамару.       — Ты повесишь?       Он посмотрел на пустую стену своей комнаты. Там никогда ничего не висело. Только карта стратегических объектов Конохи и расписание миссий.       — Повешу, — сказал он.       И повесил. Прямо над столом. Туда, где видел каждый день.       В ту же ночь Шикамару не спал.       Он сидел за столом, смотрел на рисунок и прокручивал в голове всё, что произошло за последние месяцы. Гора. Тень. Падение. Кома. Больница. Танец. Дети, которые смотрели на него с жалостью — нет, не с жалостью, с любопытством. С вопросами, на которые он не знал ответа.       — Почему вы грустный? — спросила Мию тогда, в отеле.       — Я не грустный.       — У вас глаза грустные. Когда человек улыбается, а глаза нет — это значит, он болит внутри.       — Ты слишком умная для семи лет.       — Меня сенсей научила. Она говорит, что глаза — это зеркало. Если зеркало мутное, то и человек мутный.       — А если зеркало не смотрит в твою сторону? — спросил он тогда.       — Значит, нужно постучать, — ответила Мию. — Вежливо. Не кулаком.       Он вспомнил этот разговор и усмехнулся.       — Вежливо, значит, — сказал он пустоте.       И взял ручку.       Бумага была белой, чистой, как пустыня после заката. Шикамару долго смотрел на неё, не зная, с чего начать. Он никогда не был хорош в письмах. В словах — да, в стратегиях и расчётах, но не в том, чтобы выложить душу.       Он написал восемь вариантов. Первые три порвал — слишком холодные. Следующие два — слишком пафосные. Шестой — слишком короткий. «Прости. Люблю. Жду.» — это звучало как телеграмма. Седьмой — слишком длинный. Оон исписал три страницы и понял, что не отправит.       Восьмой он переписал один раз, проверил ошибки и решил — хватит.       В конверт он вложил только лист. Ни рисунков, ни сувениров — только слова.       Ёшино не спрашивала, кому письмо. Она просто опустила его в почтовый ящик на следующий день, когда Шикамару был на миссии. А вечером, когда он вернулся, спросила:       — Легче?       — Нет, — ответил он. — Но всё равно.       Письмо лежало на столе.       «Темари.       Я не знаю, прочитаешь ли ты это. И захочешь ли. Но я должен написать. Не для тебя — для себя. Чтобы потом не жалеть, что не сказал.       Я был на конкурсе. Сидел в третьем ряду, смотрел, как твои дети танцуют. Они прекрасны. Как и всё, что ты создаёшь. Как и ты сама.       Я видел танец. Видел, как падали и вставали. Видел, как ты говорила с ними с экрана. Видел, как Канкуро держал камеру и детей и подарки и себя — он молодец. Видел их победу. Гордился. Вами всеми.       Мию нарисовала мне звезду. Она сказала, что у меня грустные глаза. Я думал, что умею скрывать, но дети видят правду лучше взрослых. Видимо, моя маска треснула.       Я виноват. Я знаю это. Я не прошу прощения — потому что слова не вернут тебе три месяца и не поставят на ноги быстрее. Я не прошу тебя простить меня. Я не прошу тебя видеть меня. Я только хочу, чтобы ты знала — я рядом. Не рядом физически. Но если понадоблюсь — я приду. На любую просьбу. На любой зов. Даже если ты просто захочешь бросить в меня что-нибудь тяжёлое — я приду и не увернусь.       Я не знаю, что чувствую. Не умею разбираться в этом, как в битвах. Но, кажется, я люблю тебя. Или сходил с ума все эти месяцы от чувства вины. Возможно, это одно и то же.       Ты не обязана отвечать. Но если захочешь — я буду ждать. Ждать умею.       Шикамару.       P.S. Мию просила передать, что «дядя с грустными глазами должен улыбаться, а то сенсей расстроится». Передаю.       P.P.S. Твой танец — лучшее, что я видел в жизни. И я видел много битв.»       Письмо ушло на юг, в пустыню.       Шикамару не знал, дойдёт ли оно. Не знал, прочитает ли она. Не знал, выбросит ли или сохранит.       Он просто сидел на веранде, смотрел на звёзды и ждал.       Как умел.       Как обещал.

***

      Через 2 дня.       В Суне, в палате больницы, Темари держала в руках конверт. Почерк был аккуратным, почти каллиграфическим — совсем не таким, как можно было ожидать от вечно сонного гения.       Сакура сидела рядом и молчала. Не спрашивала, от кого. Догадалась по лицу Темари.       — Прочитаешь? — спросила Сакура.       — Не сейчас, — ответила Темари.       Но конверт не отложила.       Она держала его в руках весь вечер.       А ночью, когда Сакура уснула в соседнем кресле, Темари включила ночник и разорвала конверт. Читала долго. Перечитывала. Сначала быстро, потом медленно, вчитываясь в каждое слово.       На лице её не было слёз.       Только тихая, грустная улыбка.       — Дурак, — прошептала она. — Какой же ты дурак.       И убрала письмо в ящик тумбочки.       Не выбросила.       Сохранила.       Потому что некоторые вещи нельзя выбрасывать.       Даже если ещё не время на них ответить.

***