Снова

***

      Операция закончилась в 10 утра. Цунаде ждала до 12 часов дня, чтобы начать выводить из наркоза.       Цунаде выпрямилась, откинула выбившиеся пряди — лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, но руки не дрожали. Она смотрела на Темари, на ровную линию датчиков, на чистую рану, которую Сакура только что зашила.       — Всё, — сказала она. — Выводим.       Сакура кивнула. Анестезиолог начал снижать дозу. Мониторы запищали чаще — пульс, давление, дыхание. Всё ровно. Всё стабильно.       — Темари, — позвала Цунаде. — Ты меня слышишь?       Веки дрогнули.       — Ты в больнице. Операция закончена. Открывай глаза.       Темари открыла.       Первое, что она увидела, был белый потолок — как тогда, в Конохе. Второе — лицо Цунаде, усталое, но спокойное. Третье — Сакуру, стоящую чуть поодаль, с мокрыми глазами.       Темари хотела спросить, как прошло, хотела сказать что-то колкое, хотела улыбнуться — но замерла. Она не чувствовала ног.       — Темари, — голос Цунаде был ровным, будничным, как на лекции. — Нам нужно проверить чувствительность. Я буду касаться твоих ног, а ты говори, что чувствуешь.       Цунаде коснулась левой стопы.       — Чувствуешь?       — Нет.       Пальцы поднялись выше — голень, колено, бедро.       — Нет.       — Нет.       — Нет.       Каждый «нет» был как удар.       Цунаде перешла на правую ногу. Стопа — нет, голень — нет, колено — нет, бедро — нет.       — Ты ничего не чувствуешь? — спросила Цунаде.       — Ничего, — голос Темари дрогнул, но она держалась. — Совсем ничего.       Цунаде выпрямилась.       — Отек ещё не спал, — сказала она. — Возможно, это он. Нервы зажаты, сигнал не проходит. Нужно подождать несколько дней.       — А если не пройдёт?       Цунаде помолчала.       — Если не пройдёт — значит, спинной мозг повреждён. Не так, как в прошлый раз — иначе. Мелкие волокна. Но достаточно, чтобы ноги не слушались.       — Надолго?       — Не знаю. Навсегда — не знаю. На реабилитацию — точно надолго. Дольше, чем в прошлый раз.       Темари закрыла глаза.       Она лежала неподвижно, и на лицо её падал холодный больничный свет.       — Я не чувствую ног, — сказала она. — Совсем не чувствую.       — Восстановление возможно, — сказала Цунаде. — Но нужна будет работа. Много работы. Терпение. Годы, может быть.       — Годы? — голос Темари сорвался. — У меня нет годов! У меня дети! У меня танцы! У меня… — она замолчала, сжав зубы.       А потом истерика накрыла её.       Не красиво, не тихо — навзрыд, как в прошлый раз, когда она очнулась в больнице Конохи и поняла, что не может встать. Слёзы хлынули из глаз, лицо исказилось, губы дрожали.       — Я не хочу снова, — выдохнула она между всхлипами. — Я не хочу снова лежать. Я не хочу учиться ходить опять. Я не хочу…       — Темари, — Цунаде села на край кровати.       — Я только начала танцевать! Я только начала верить, что всё будет! Я не хочу… не хочу…       Она захлёбывалась словами, слёзы текли по щекам, и она не могла остановиться, не могла взять себя в руки, не могла быть сильной, как тогда.       Цунаде обняла её.       — Плачь, — сказала она. — Просто плачь. Я подержу.       Темари уткнулась лицом в её плечо, схватилась за халат дрожащими пальцами и рыдала так, как не рыдала даже там, в Конохе, когда проснулась после комы.       Цунаде гладила её по голове и молчала.       Сакура стояла у стены, вытирая слёзы.       — Я не буду врать, — сказала Цунаде, когда Темари чуть затихла. — Будет тяжело. Тяжелее, чем в прошлый раз. Но ты справишься. Потому что ты — Темари из Суны. Ты уже проходила через это. Пройдёшь и сейчас.       — А если не пройду? — прошептала Темари в её плечо.       — Пройдёшь. Потому что я не дам тебе сдаться. Сакура не даст. Твои дети не дадут. И он не даст.       Темари подняла голову. Глаза её были красными, опухшими.       — Шикамару?       — Он там. В коридоре. Сидит с самого вечера.       — Он ждёт?       — Как всегда.       Темари снова закрыла глаза.       — Я не готова его видеть, — сказала она.       — Потом увидишь. Сначала нужно, чтобы ты успокоилась и поспала.       — Я не хочу спать.       — Хочешь. Твоё тело устало. Твои нервы — тем более. Спать. Завтра поговорим. О реабилитации, о танцах, о детях. О нём — если захочешь.       Цунаде помогла ей лечь ровнее, поправила одеяло.       — Сакура, — сказала она. — Оставайся с ней.       — Да, Цунаде-сама.       Цунаде встала, посмотрела на Темари — ту, что только что плакала в её плечо как маленькая девочка. Ту, что выжила после падения с горы, после комы, после месяцев реабилитации. Ту, что научилась танцевать заново и снова упала.       — Ты сильная, — сказала она. — Не забывай.       И вышла.       Темари лежала, глядя в потолок.       Она не плакала — слёзы кончились. Она просто смотрела в белую пустоту и думала.       О том, как она шла через пустыню, опираясь на Канкуро. О том, как учила детей танцевать под навесом. О том, как поймала ту девочку — маленькую, перепуганную, чужую.       О том, как упала.       — Я бы сделала это снова, — прошептала она.       — Что? — спросила Сакура.       — Поймала бы её. Даже зная, что упаду. Даже зная, что не встану. Поймала бы.       Сакура взяла её за руку.       — Я знаю. Ты всегда такая.       — Это плохо?       — Это хорошо. Больно, но хорошо.       Темари закрыла глаза.       — Сакура, — сказала она. — Передай Шикамару… ничего не передавай.       — Хорошо.       — Просто скажи, что я жива. Что операция прошла. Что я ещё не готова его видеть. Но я жива.       — Скажу.       Темари замолчала.       Сакура сидела рядом, держа её за руку, и смотрела, как та засыпает — медленно, тяжело, как после долгого боя.       За окном вставало солнце.       В коридоре кто-то плакал.       Кто-то молился.       Кто-то просто ждал.

***

      Сакура вышла из палаты, когда дыхание Темари стало ровным — глубоким, мерным, спокойным. Снотворное сработало быстрее, чем она ожидала — организм Темари был слишком измотан, чтобы сопротивляться.       Дверь закрылась за ней бесшумно.       Коридор встретил её тишиной — той самой, которая бывает только в больницах под утро, когда все слова уже сказаны, а надежда ещё не умерла.       Они сидели там все. Канкуро — на полу, прислонившись к стене, с красными глазами. Рядом — Гаара, неподвижный, как изваяние, но песок в его тыкве едва заметно пересыпался — нервно, тревожно. Наруто и Хината — на скамейке, сцепив руки. Ино прижималась к Саю, Тен-Тен сидела с закрытыми глазами, Неджи обнимал её за плечи. Саске стоял у окна, скрестив руки на груди.       И Шикамару — на подоконнике, всё в той же позе, в которой она оставила его восемь часов назад.       — Она спит, — сказала Сакура.       Канкуро поднял голову.       — Жива?       — Жива.       — А ноги?       Сакура помолчала. Обвела взглядом их лица — уставшие, напряжённые, ждущие.       — Пока ничего не известно. Отек не спал. Чувствительности нет. Цунаде-сама говорит, что нужно ждать. Возможно, всё вернётся. Возможно — нет. Реабилитация будет долгой. Дольше, чем в прошлый раз.       — Она знает? — спросил Гаара.       — Да. Цунаде-сама сказала ей.       — И что она?       Сакура опустилась на свободный стул, вытерла лицо рукой.       — Истерика, — сказала она. — Кричала, плакала, говорила, что не хочет снова. Что только начала верить. Что у неё дети, танцы. Что она не сможет.       В коридоре стало тихо. Даже Саске, кажется, перестал дышать.       — Цунаде-сама её успокоила, — продолжила Сакура. — Обняла, подержала. Сказала, что она справится. Что мы все поможем. Что она не одна.       — А она? — спросила Хината. — Поверила?       — Не знаю. Но она перестала плакать. Потом я ввела снотворное. Сейчас спит.       Канкуро закрыл лицо руками.       — Она поймала того ребёнка, — сказал он глухо. — Она могла не ловить. Отойти. Увернуться. Но она поймала.       — Каждый бы сделал так, — ответила Ино. — Это дети. А тем более это ученица Темари. Она её поймала, зная, что будет больно.       — Это не её вина, — сказал Саске.       — Я и не говорю, что вина. Я говорю — больно.       Тен-Тен всхлипнула, уткнувшись в плечо Неджи. Тот молчал, но его руки сжались в кулаки.       — Что теперь? — спросил Наруто.       — Теперь — ждать, — ответила Сакура. — Когда спадёт отёк. Когда она сможет пробовать вставать заново. Тогда мы поймём, насколько серьёзно повреждение. Месяцы, возможно. Год. Может, больше.       — А дети? — спросил Гаара. — Её ученики.       — Она их не бросит. Даже если не сможет танцевать сама — будет учить. Как учила из кресла. Как учила из больницы. Она — сенсей. Это не отключается.       Гаара кивнул.       — Я поговорю с ними, — сказал он. — Объясню. Они поймут.       Канкуро поднял голову. Глаза его были мокрыми.       — Она говорила про Шикамару, — сказала Сакура.       Все повернулись к ней.       — Что говорила? — спросил Саске.       — Сказала, что не готова его видеть. Попросила передать, что жива. Что операция прошла. Но видеть… пока нет.       Шикамару, до этого неподвижный, чуть подался вперёд.       — Я понял, — сказал он. Голос его не дрогнул.       — Она боится, — сказала Ино. — Не тебя. Себя. Что ты увидишь её слабой.       — Я видел её слабой, — ответил Шикамару. — В реанимации. В коме. В кресле. Я не боюсь её слабости. Я боюсь, что она решит, будто должна проходить через это одна.       — Скажи ей это, — посоветовала Сакура. — Когда она будет готова.       — Скажу.       Он снова посмотрел на дверь палаты, за которой спала Темари.       — Я подожду, — сказал он. — Как всегда.

***

      Солнце стояло над пустыней, заливая коридор оранжевым светом.       Люди расходились по комнатам отдыха — Канкуро увёл Гаару пить чай, Наруто и Хината устроились на скамейке, Ино с Саем нашли свободную палату. Тен-Тен и Неджи остались в коридоре, тихо переговариваясь.       Саске подошёл к Шикамару.       — Ты как? — спросил он.       — Живу.       — Это не ответ.       — А какой ты ждёшь?       Саске посмотрел на дверь палаты.       — Я видел её на конкурсе, — сказал он. — Когда она смотрела на детей. Она была счастлива. Я думал, она наконец-то нашла своё место.       — Нашла, — ответил Шикамару. — Танцы, дети — это её. Не Суна. Не Коноха. Не миссии. Это.       — А ты?       — Что — я?       — Ты её?       Шикамару помолчал.       — Не знаю, — сказал он. — Но я хочу быть.       Саске кивнул и отошёл к окну.       Шикамару остался один на подоконнике, в тишине, с мыслями, которые не давали спать.       «Ты не одна, — думал он. — Ты никогда не была одна. Даже когда хотела быть».       Он не сказал этого вслух. Не сейчас.       Сначала она должна проснуться.       А потом — он скажет.       Обязательно.

***

      Башня Казакаге встретила их серым песчаником и тишиной. Охрана расступилась перед Гаарой, и делегация из Конохи — Наруто, Саске и Шикамару — прошла в комнату для допросов.       — Двое, — сказал Гаара, открывая дверь. — Остальные двое погибли при задержании. Эти молчат. За всё время ни слова.       — Заговорит, — ответил Саске, входя в комнату и прислоняясь к стене в углу.       Наруто сел напротив первого нападавшего — коренастого мужчины с заплывшим глазом и связанными за спиной руками. Второй сидел в соседней камере, за стеклом. Шикамару остался в комнате наблюдения, глядя на экраны.       — Кто вы? — спросил Наруто.       Молчание.       — Зачем напали на академию?       Молчание.       — Кто вас нанял?       Мужчина поднял голову. Усмехнулся — криво, со сломанным зубом.       — Ты — герой, да? Узумаки?       — Вопросы задаю я, — Наруто не повышал голоса. — Отвечай.       — А не боишься, что твоя подружка не встанет? — мужчина склонил голову набок. — Такая красивая была. В корсете. С детьми нянчилась.       Наруто сжал кулак. Саске положил руку ему на плечо — не сильно, просто напоминание.       — Кто нанял? — повторил Наруто.       — Никто. Сами пришли. Ограбить хотели — академия, дети, родители с кошельками.       — Слишком хорошо вооружены для грабителей, — заметил Саске.       — В Суне каждый ходит с оружием. Пустыня — место опасное.       — Взрывные печати? — Саске показал изъятый свиток. — С такой маркировкой? Это не базарная подделка. Это заказ.       Мужчина замолчал.       Шикамару в комнате наблюдения крутил запись. На экране — лица нападавших, их движения, их реакция. Что-то было не так. Слишком целенаправленно. Слишком организованно. Грабители не прорываются в сторону детей, игнорируя ценности. Грабители не швыряют ребёнка в человека, который не может увернуться.       — Смещение, — прошептал Шикамару. — Они целились не в академию. Они целились в Темари.       — Почему? — спросил Гаара, стоящий рядом.       — Не знаю. Но узнаем.       Он включил микрофон и сказал в комнату допроса:       — Наруто, спроси, знают ли они имя Темари.       Наруто нажал на невидимый наушник. Кивнул.       — Вы знали, кто будет на мастер-классе? — спросил он.       Мужчина помолчал.       — Слышали, какая-то танцовщица из Суны. Куночи.       — Её имя?       — Забыл.       — Ты врешь, — сказал Саске, отходя от стены. — У тебя дергается глаз. Ты знаешь её имя. Ты знал, что она будет там. Ты знал, что она ходит в корсете. Ты знал, что она не сможет быстро двигаться.       — С чего вы взяли? — мужчина попытался усмехнуться, но улыбкой вышла нервной.       — Потому что ты швырнул ребёнка именно в неё. Не в другую женщину. Не в мужчину. В неё. Потому что она не увернулась бы — ты знал это заранее.       — Случайность.       — Случайностей не бывает.       Шикамару развернул на экране замедленную запись. Тело ребёнка, летящее прямо в Темари. Траектория — рассчитанная. Не хаотичный бросок — прицельный.       — Гаара, — сказал Шикамару. — Кто знал, что Темари будет на мастер-классе?       — Все. Мы не скрывали. Афиши висели по всему городу.       — Кто знал, что она ходит в корсете?       — Все. Врачи, семьи, ученики, гости из Конохи. Эта новость разлетелась моментально, как только это произошло пол года назад. Мы пытались держать секретность, но люди болтливые слишком.       — И нападающие. Они тоже знали.       Шикамару потер лицо.       — Это не случайные грабители. Это заказ. Кто-то хотел навредить Темари. Не убить, а покалечить. Снова.       Он открыл дверь комнаты наблюдения и вышел в коридор.       — Я пойду к ней.       — Шикамару, — окликнул Гаара. — Она не хочет тебя видеть.       — Я знаю. Я не зайду. Просто постою у двери.       — Не сказав ни слова?       — Молча.       Гаара посмотрел на него долго, потом кивнул.       — Хорошо.       Шикамару вышел из башни и пошёл в больницу. Песок скрипел под ногами, ветер дул в лицо, но он не замечал ничего.       «Кто ты? — думал он. — Кто так ненавидит Темари, чтобы сделать это с ней снова»       Ответа не было.       Но он его найдёт.

***

      В академии было тихо.       Дети разошлись по домам, залы опустели, и только несколько родителей ещё стояли у входа, обсуждая случившееся. Мию сидела на ступеньках, обняв плюшевого зайца.       — Она поправится? — спросила она у подошедшего Канкуро.       — Поправится, маленькая.       — А танцевать будет?       — Будет.       — А нас учить?       — Будет и учить. Ты же знаешь сенсей — она не сдаётся.       Мию кивнула, вытерла нос рукавом.       — Я нарисую ей что-нибудь, — сказала она. — Чтобы она не грустила.       — Хорошая идея, — Канкуро погладил её по голове. — Нарисуй.       Он вошёл в здание, разыскал Рику, Юки и Такуми — они сидели в танцевальном зале, на полу, прижавшись друг к другу.       — Ребята, — сказал Канкуро. — Темари не будет вести занятия некоторое время. Не знаю, сколько. Но она придёт в себя и вернётся. Обещаю.       — А мы можем её навестить? — спросила Рика.       — Пока нет. Она спит. Врачи сказали — покой.       — Мы подождём, — сказал Такуми.       — Мы всегда ждём, — добавил Юки.       — Мы — звёзды, — прошептала Мию, прижимая зайца.       — Самые яркие, — ответил Канкуро.       Он сел с ними на пол и не знал, что сказать.       «Темари, — думал он, — ты нужна им. Ты нужна всем. Пожалуйста, не сдавайся.»       За окном садилось солнце.       Пустыня снова становилась красной, как кровь.       Но где-то там, за горизонтом, уже загорались первые звёзды.       И одна из них — самая яркая — была её.

***

      Больница Суны затихала к вечеру.       Солнце садилось за песчаными дюнами, окрашивая коридоры в оранжевый цвет — мягкий, почти ласковый. Но Шикамару не замечал этого. Он стоял у двери палаты Темари, прислонившись плечом к косяку, и смотрел в пол. Он не заходил. Темари просила не заходить. Но он был здесь — потому что не мог быть нигде больше.       Канкуро нашёл его через час. В руках у него были две чашки чая — горячего, крепкого, с травами.       — Держи, — сказал он, протягивая одну.       — Спасибо, — Шикамару взял чашку, но не отпил.       — Она спит. Сакура сказала, что до утра не проснётся.       — Я знаю.       — Но ты всё равно стоишь.       — Я умею ждать.       Канкуро сел на пол, прислонившись к стене напротив. Сделал глоток, поморщился — горячо.       — Знаешь, — сказал он, — я думал, что ненавижу тебя. После того, что случилось в горах. Я хотел тебя ударить. Я хотел… Неважно. Но потом я увидел, как ты сидел у стекла в больнице Конохи. Не спал. Не ел. Просто смотрел на неё. И я понял — ты не враг.       — Я сам себе враг, — ответил Шикамару. — Это страшнее.       — Может быть. Но она не хочет, чтобы ты себя ненавидел.       — Она не хочет меня видеть.       — Потому что боится. Не тебя. Себя.       — Я знаю.       Они замолчали.       — Она сегодня плакала, — сказал Канкуро. — Я не видел её такой даже в Конохе.       — Цунаде рассказала.       — Она сказала: «Я не хочу снова». Снова лежать. Снова учиться ходить. Снова бояться, что не встану.       — Она встанет.       — Ты так уверен?       — Я в неё верю, — сказал Шикамару. — Я всегда верил. Даже когда она не верила в себя.       Канкуро допил чай, поставил чашку на пол.       — Иди домой, Шикамару. Утро вечера мудренее.       — Я останусь.       — Как знаешь.       Канкуро встал, потрепал Шикамару по плечу и ушёл. Оставил его одного с дверью, за которой спала женщина, которую он любил, и которая не хотела его видеть.       Шикамару не пил чай — только смотрел на дверь.       «Я здесь, — думал он. — Я всегда здесь. Даже если ты не хочешь меня видеть. Даже если ты не знаешь. Я здесь».       Чай остыл. Солнце село. Коридор погрузился в темноту, и только тусклый ночник у поста медсестры освещал его путь — туда, где он стоял, и обратно, в никуда.

***

      Утро началось с тишины.       Темари открыла глаза — потолок, белый, чужой, больничный. Она уже привыкла к нему. Слишком привыкла. Повернула голову — в кресле у окна дремала Сакура, поджав под себя ноги и уронив голову на грудь. Второе кресло — у двери — было пустым.       Темари попыталась сесть — не получилось. Спина болела, корсета не было, только тугие бинты.       — Сакура, — позвала она.       Сакура открыла глаза мгновенно — привыкла спать в пол-уха.       — Ты проснулась. Как себя чувствуешь?       — Как после того, как меня сбил поезд.       — Примерно так и есть, — Сакура встала, подошла к кровати, взяла её за руку. — Пульс нормальный. Давление хорошее. Цунаде-сама придёт через час, проверит швы.       — А ноги? — спросила Темари. — Проверь ноги.       Сакура замерла.       — Темари…       — Проверь. Пожалуйста.       Сакура взяла тонкую иглу — медицинскую, почти невесомую — и дотронулась до стопы Темари.       — Чувствуешь?       — Нет.       До голени.       — Нет.       До колена.       — Нет.       Сакура отложила иглу, сжала её руку.       — Отек ещё не спал, — сказала она. — Может, через несколько дней…       — Ты не веришь в это, — перебила Темари. — Я вижу по твоим глазам.       Сакура промолчала.       — Врачи не должны врать, Сакура.       — Я не вру. Я надеюсь.       — Надежда — не лекарство.       Она отвернулась к окну. За ним — пустыня, песок, небо. Всё то же, что и вчера. И месяц назад. И пол года назад.       — Я хочу остаться одна, — сказала Темари.       — Темари…       — Пожалуйста.       Сакура встала, поправила одеяло, положила на тумбочку стакан с водой.       — Я в коридоре. Если что-то понадобится — зови.       — Конечно.       Дверь закрылась.       Темари осталась одна. Она лежала и смотрела в потолок. Пыталась пошевелить пальцами ног — ничего. Пыталась согнуть колено — ничего. Пыталась представить, что чувствует ступнями пол — и не могла, потому что не помнила этого ощущения.       «Я не чувствую ног, — подумала она. — Совсем. Опять».       Она не плакала. Слёз не было — только пустота. Тяжёлая, вязкая, как песок после дождя.       «Что я скажу детям? Что я не могу танцевать? Что я не могу стоять? Что я снова в больнице, и неизвестно, когда выйду?»       Мысли путались, натыкались друг на друга.       «Что я скажу ему? Что я не хочу его видеть, потому что боюсь? Что я боюсь, что он увидит меня такой и разлюбит? Что я боюсь, что он не разлюбит, а я не смогу быть той, кого он любил?»       Она закрыла глаза.       Тьма была теплее, чем реальность.

***

      Цунаде вошла в палату через час — без стука, без лишних слов. Сразу к кровати, сразу к делу.       — Как спалось?       — Хорошо, — соврала Темари.       — Не ври мне, я врач, я вижу.       Она проверила швы — аккуратно, не больно. Посмотрела на мониторы, пощупала пульс, заглянула в глаза.       — Отек спадает, — сказала она. — Медленно, но спадает.       — Это не вернёт мне ноги.       — Нет. Но даст нам шанс понять, что с ними.       — А если ничего не вернётся?       Цунаде села на край кровати.       — Тогда будем жить с тем, что есть. Ты умеешь жить, Темари. Ты уже показала это.       — Я не хочу жить «с тем, что есть». Я хочу танцевать.       — Ты и будешь танцевать. Может, не ногами — руками, телом, сердцем. Ты уже танцевала из кресла. Ты можешь танцевать из любого положения.       — Это не то.       — Это другое, — согласилась Цунаде. — Но не хуже.       Темари отвернулась.       — Я не хочу быть для него обузой.       — Он не считает тебя обузой. Он стоит у твоей двери каждую ночь, знаешь? Не заходит — ты просила. Но стоит.       — Знаю, — прошептала Темари. — И это делает всё только хуже.       — Почему?       — Потому что я не могу дать ему то, что он хочет. Не могу быть той, кого он полюбил.       — Ты та же, — сказала Цунаде. — Просто с другой травмой. Он любил тебя и до этого. Будет любить и после.       — Откуда вы знаете?       — Я прожила дольше тебя. Я видела такое не раз.       Цунаде встала, поправила одеяло.       — Отдыхай. Через два дня посмотрим на динамику.       — Спасибо, — сказала Темари.       — Не за что.       Цунаде вышла. В коридоре она столкнулась с Шикамару — он стоял у стены, сжимая в руке остывшую чашку чая.       — Она не спит, — сказала Цунаде. — Но входить не стоит. Не сегодня.       — Я знаю.       — Ты всё равно стоишь.       — Я умею ждать.       Цунаде посмотрела на него долгим, усталым взглядом.       — Ты хороший человек, Шикамару, — сказала она. — Не всем везёт встретить таких.       — Не всем везёт выжить.       — Выживут. Оба.       Она ушла.       Шикамару остался. Смотрел на дверь и думал: «Что я могу сказать ей кроме того, что уже сказал? Какие слова вернут ей ноги? Какие обещания не будут пустыми?»       Ответа не было.       Он просто стоял.       И ждал.       Как всегда.

***