Снова

***

      Штаб-квартира АНБУ опустела. Сай ушёл готовиться к завтрашнему выходу, Неджи отправился писать отчёт для Какаши, Саске растворился в дожде — у него были свои дела. Шикамару остался один в комнате наблюдения. Экран погас, лампы освещали только стол и стул. Он сидел, перебирая в голове каждое слово Хигаши.       «Маска-череп. Ненависть к Конохе и Суне. Информатор в старых мастерских. Синий платок».       — Связь с Суной, — сказал он техникам АНБУ.       Через минуту на экране появилось лицо Гаары — усталое, напряжённое, но спокойное. Как всегда.       — Что узнали? — спросил Казакаге без приветствий.       Шикамару рассказал всё. Коротко, без эмоций. Только факты. Имя нападавшего — Хигаши, бывший капитан армии Страны Рек. Заказчик в маске-черепе. Ненависть к победителям войны. Информатор в Суне — район старых мастерских, синий платок.       Гаара слушал, не перебивая.       — Канкуро будет там сегодня, — сказал он, когда Шикамару закончил. — Я отправляю его с отрядом.       — Информатор может быть опасен, — предупредил Шикамару.       — Канкуро справится. Он зол. Злость иногда помогает.       — Пришлите мне фото, когда найдёте.       — Хорошо.       Экран погас. Шикамару откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Завтра они с Саем идут в старые мастерские Конохи, старый район, похожий на район Суны — там тоже могли быть следы. Но сейчас его мысли были в Суне. С Канкуро. С Темари. С тем, кто в синем платке.       «Держись, — подумал он. — Мы почти нашли его».       Он не знал, кого именно — заказчика или просто звено в цепи. Но это было начало. А начало — это всегда шанс.

***

      Суна. Район старых мастерских.       Канкуро вышел из здания Казакаге, когда солнце уже садилось. Пустыня горела красным, тени удлинялись, и только ветер нарушал тишину. За ним шли четверо бойцов его отряда — молчаливые, сосредоточенные.       — Район старых мастерских, — сказал Канкуро, не оборачиваясь. — Нам нужен человек в синем платке. Не спугнуть. Взять живым. Вопросы есть?       — Нет, — ответил старший.       — Тогда пошли.       Район старых мастерских находился на окраине Суны. Лабиринт из заброшенных зданий, где когда-то работали гончары, кузнецы, ткачи. Теперь здесь жили те, кому не хватало денег на нормальное жильё. И те, кто хотел затеряться.       — Синий платок, — бормотал Канкуро, пробираясь между обветшалыми стенами. — В такой дыре синий платок будет видно издалека .       — Если он не сменил цвет, — заметил боец.       — Сменит, когда поймёт, что мы идём. Поэтому мы идём сейчас.       Они разделились. Канкуро пошёл по центральной улице, если это можно было назвать улицей: песок, камни, редкие фонари, половина из которых не горела. В окнах мелькали тени — люди прятались от чужаков. Кто-то смотрел из-за занавесок, кто-то выходил на порог, но быстро скрывался.       — Эй, — окликнул его мальчишка лет двенадцати. — Вы ищете кого-то?       — Ищем, — ответил Канкуро. — Человек в синем платке. Знаешь такого?       Мальчишка замялся.       — Может, знаю. А что дадите?       Канкуро достал монету — серебряную, крупную.       — Где он?       — В конце улицы. Дом с синей дверью. Но он не один, с ним здоровяк. Вы не справитесь.       — Справимся, — Канкуро отдал монету. — Уходи. Быстро.       Мальчишка исчез за углом.       Канкуро подал сигнал — свист, похожий на птичий крик. Со всех сторон подтянулись бойцы.       — Дом с синей дверью, — сказал он. — Берём тихо. Окружить.       Он подошёл к двери первым. Дерево было старым, рассохшимся, краска облупилась. Канкуро прислушался — внутри шаги. Двое. Может, трое.       Он выбил дверь плечом без крика, без шума, просто удар и щепки летят во все стороны.       — Стоять!       Внутри были двое. Один — здоровенный детина с бритой головой, второй — щуплый мужичок в синем платке, с заострённым лицом и бегающими глазками.       — Кто вы такие?! — закричал мужичок.       Вместо ответа Канкуро накинул ему на голову свою марионетку — Краба, который обхватил его шею клешнями.       — Ты пришёл, — сказал мужичок, узнав Канкуро. — Я знал, что ты придёшь.       — Тогда знал и то, что я с тобой сделаю.       — Твоя сестра жива? — спросил мужичок с усмешкой.       Канкуро ударил его не сильно, оглушающе. Мужик упал на колени.       — Жива, — сказал Канкуро. — Но не чувствует ног. Снова. Из-за таких, как ты.       — Мне заплатили, — прохрипел мужичок. — За информацию. Не я швырял ребёнка. Не я ломал ей спину. Я просто сказал, где она будет. И что она ходит в корсете.       — Кто платил?       — Не знаю. Посредник. Связь через письма. Я не видел его лица.       — Где письма?       — В шкафу. В коробке. Не трогайте меня!       Канкуро кивнул бойцам. Те обыскали комнату, нашли коробку, в которой лежали конверты — тонкие, без обратного адреса.       — Мотивы, — сказал Канкуро. — Зачем ему Темари?       — Не знаю, — мужичок трясся. — Он говорил, что она — символ. Что если убрать её — рухнет что-то. Не знаю что. Он ненавидит Коноху и Суну. Он ненавидит победителей.       — Победителей войны?       — Да. Он говорит, что они — военные преступники. Что их надо наказать. Что Темари — одна из тех, кто убивал его людей.       Канкуро замер.       — Его людей? Он из Страны Рек?       — Не знаю. Он не говорил. Но он хотел, чтобы она пострадала. Не умерла — пострадала. Медленно. Больно. Чтобы она помнила.       Канкуро отпустил мужичка. Тот упал на пол, потирая шею.       — Увести, — сказал Канкуро. — В башню. Гаара будет говорить с ним.       Бойцы подхватили мужика под руки, вывели из дома. Детина с бритой головой сидел на корточках и не сопротивлялся.       Канкуро остался один среди разгромленной комнаты, среди писем и улик.       Он сел на пол, прислонившись к стене.       «Ты сделал это, Канкуро, — сказал кто-то в его голове. Теперь найди того, кто заказал. Ради неё».       Он посмотрел на письма — тонкие, без подписи. В них мог быть ответ. Или новый вопрос.       — Темари, — прошептал он. — Я найду его. Обещаю.

***

      Реабилитация началась через три дня после операции. Цунаде сказала нельзя ждать, нервы должны помнить, что им нужно восстанавливаться. Даже если пока нет сигнала. Даже если кажется, что всё бесполезно.       Темари лежала на кровати, глядя в потолок. Рядом стояла Сакура с листом бумаги, на котором был расписан план упражнений — растяжка, пассивная гимнастика, дыхательные практики.       — Это не вернёт мне ноги, — сказала Темари.       — Это не даст им атрофироваться, — ответила Сакура. — Пока мы ждём, мышцы должны работать. Иначе, когда сигнал вернётся, нечем будет двигать.       — А если не вернётся?       — Тогда ты будешь сильной в инвалидном кресле. Но это не наш вариант.       Темари промолчала. Сакура опустилась на край кровати и взяла её за руку.       — Я знаю, что тебе тяжело. Знаю, что ты злишься. Знаю, что ты устала. Но ты должна попробовать. Не ради меня. Не ради него. Ради детей. Ради танцев. Ради себя.       — Я попробую, — сказала Темари. — Но не обещаю, что буду улыбаться.       — Улыбаться не обязательно. Дышать — обязательно.       Темари сделала глубокий вдох. Потом ещё один.       — Давай начнём, — сказала она.       Первое упражнение — сгибание и разгибание коленей. Сакура делала это за неё — поднимала ногу, сгибала, разгибала, опускала. Пассивно, без участия Темари. Но та смотрела и представляла, что двигает ногой сама.       — Чувствуешь что-нибудь? — спросила Сакура.       — Ничего. Совсем.       — Ничего страшного. Сегодня нет — завтра будет. Мы не сдаёмся.       Темари кивнула.       Второе упражнение — растяжка. Сакура аккуратно разводила её ноги в стороны, держала, считала до десяти. Темари не чувствовала натяжения мышц — только видела, как её тело двигается, как будто чужое.       — Я как кукла, — сказала она.       — Куклы не дышат, — ответила Сакура.       — Канкуро сказал бы, что его куклы дышат. Он их оживляет чакрой.       — Тогда ты — кукла, которую оживляешь ты сама. Со временем.       Третье упражнение — дыхание. Сакура объяснила: когда Темари будет делать вдох, она должна представлять, как энергия идёт в ноги. На выдохе — как уходит боль, страх, отчаяние.       — Это звучит как сказка, — сказала Темари.       — Иногда сказки работают лучше лекарств, — ответила Сакура. — Потому что заставляют верить.       Темари закрыла глаза и начала дышать.       Час спустя.       — Хватит, — сказала Сакура. — Первый день — не больше часа. Завтра повторим.       — Я ничего не чувствую, — повторила Темари.       — А должна?       — Я хочу чувствовать.       — Будешь. Не сразу.       Темари отвернулась к стене. Сакура сложила лист, убрала в карман.       — Канкуро приходил сегодня утром, — сказала она. — Сказал, что они нашли информатора вчера. Того, кто сообщил про мастер-класс. Того, кто знал про корсет.       — И что с ним?       — Допросят. Отправят в тюрьму. Но главное — теперь они знают, откуда шла информация. Будут искать дальше.       — А заказчик?       — Пока нет. Но они ищут.       Темари сжала зубы.       — Я хочу, чтобы он нашёлся.       — Найдётся, — Сакура села на стул. — Шикамару тоже его ищет. В Конохе.       — Не говори мне про него.       — Хорошо. Не буду.       Они замолчали.       Через час прищел Канкуро.       Он вошёл без стука. Всегда так делал, с тех пор как Темари попала в больницу. В руках коробка с письмами, изъятыми у информатора.       — Смотри, что я нашёл вчера, — сказал он, ставя коробку на тумбочку. — Тут могут быть зацепки.       — Я не могу сейчас читать, — ответила Темари.       — Я прочитаю. Ты слушай.       Он открыл коробку, достал первое письмо. Бумага была тонкой, недорогой, почерк печатными буквами, как будто писавший боялся, что узнают.       «В Суне готовится мастер-класс. Цель будет на заднем дворе академии, у навеса. Она ходит с поддержкой брата, в корсете. Не увернётся. Сможете действовать».       — Это про тебя, — сказал Канкуро.       — Я поняла, — голос Темари был холодным.       Второе письмо.       «Она не должна умереть быстро. Пусть мучается. Пусть помнит, что победители не всегда выходят сухими из воды».       — Кто это пишет? — спросила Темари.       — Не знаю. Но он тебя ненавидит. Лично.       — Я никого не убивала из мирных.       — Война есть война. Мог кто-то из военных. Из тех, кто потерял близких.       — Я не убивала людей во время войны. Мы были все на одной стороне.       — Он считает иначе.       Третье письмо.       «Следующая цель — её ученики. Если она не сломается после себя — сломается после них».       Темари побледнела.       — Дети? Он хотел тронуть детей?       — Хотел. Но не успел. Теперь не успеет никогда — мы найдём его раньше.       — Обещай.       — Обещаю.       Канкуро убрал письма обратно в коробку. Поставил на пол, у стены.       — Тебе нужно отдыхать, — сказал он. — Завтра снова реабилитация.       — Я не устала.       — Врёшь.       — Спорить не буду.       Он вышел, оставив её одну с мыслями о заказчике, который ненавидел её настолько, что готов был тронуть детей. Темари закрыла глаза. Она не чувствовала ног. Но чувствовала страх за учеников, за братьев, за тех, кто был рядом.       — Я не сломаюсь, — прошептала она в пустоту. — Слышишь? Я не сломаюсь.       Тьма не ответила.       Но где-то там, за тысячу километров, Шикамару стоял у карты с отмеченными адресами и думал о том же.       «Я найду тебя, — думал он. — И тогда ты пожалеешь, что родился на свет».       Расследование продолжалось.       Реабилитация — тоже. *       Двадцатый день реабилитации.       Двадцать дней Темари училась дышать.       Не в том смысле, в котором дышат все — автоматически, не замечая. Она училась дышать так, чтобы воздух доходил до ног. Чтобы каждая клетка тела помнила, что она жива. Что она цела. Что она ещё может.       Сакура приходила в палату каждое утро, ровно в восемь. Приносила лист с упражнениями — каждый день новый, сложнее предыдущего. Темари выполняла их молча. Не жаловалась, не просила пощады, не плакала. Только смотрела на свои ноги, которые не слушались, и думала: «Проснитесь. Пожалуйста. Проснитесь».       — Сегодня попробуем кое-что новое, — сказала Сакура, входя в палату с небольшим ящиком.       — Что там? — спросила Темари.       — Электрическая стимуляция. Аппарат привезли из Конохи. Цунаде-сама лично прислала.       — Она думает, что это поможет?       — Она надеется.       Сакура подключила электроды к ногам Темари — к икрам, к бёдрам, к стопам. Включила аппарат и тот загудел тихо, монотонно. Мышцы Темари дёрнулись. Сама она ничего не чувствовала — только видела, как её тело реагирует на ток.       — Так нечестно, — сказала Темари. — Мои ноги двигаются, а я этого даже не замечаю.       — А ты представь, что они двигаются сами, — предложила Сакура. — Представь, что сигнал идёт от тебя, а не от аппарата. Мозг должен привыкнуть.       — К чему привыкнуть?       — К движению.       Темари закрыла глаза и представила, что идёт. Не по больничному коридору, по пустыне. Песок под ногами, горячий, сыпучий. Шаг. Ещё шаг. Ветер в лицо. Где-то вдалеке дети, её дети, танцуют и смеются. Она идёт к ним. Она почти дошла.       — Открывай, — сказала Сакура.       Темари открыла глаза. Ничего не изменилось. Та же палата, те же ноги, аппарат, который дёргал мышцами, как марионетку.       — Увидела что-нибудь? — спросила Сакура.       — Пустыню. Детей. Себя — идущую.       — Это уже прогресс. Ты не видела этого раньше.       — Видела. Во снах.       — Сны — тоже реальность. Для мозга.       Темари не стала спорить.

***

      Тридцатый день реабилитации.       В палату пришли дети.       Рика, Мию, Юки и Такуми — в одинаковых футболках с вышитой звездой пустыни. С ними Канкуро, который нёс большой пакет с рисунками и поделками.       — Сенсей, мы соскучились! — Мию первой бросилась к кровати, обняла Темари, прижалась щекой к её плечу.       — Я тоже, маленькая, — ответила Темари, гладя её по голове. — Как вы? Танцуете?       — Танцуем, — сказала Рика. — Без вас не очень. Но учителя из академии помогают.       — А вы поправитесь скоро? — спросил Юки.       — Не знаю. Но я стараюсь.       — Мы принесли вам рисунки, — Такуми поставил пакет на тумбочку. — Это чтобы вы не грустили.       Темари посмотрела на рисунки — звёзды, пустыня, танцующие фигурки. Дети нарисовали её стоящую, с улыбкой, в красивом платье. Не в корсете. Не в больнице. Настоящую.       — Спасибо, — сказала она. — Я повешу их на стену.       — Вы будете нас учить? — спросила Мию. — Из больницы? Как в прошлый раз?       — Не знаю… Сейчас я не могу даже на кресле сидеть долго.       — А вы лежите, — предложила Мию. — А мы будем танцевать, а вы — смотреть и говорить, что не так.       Темари улыбнулась — первый раз за несколько дней.       — Давайте попробуем, — сказала она. — Завтра. Когда будете отдохнувшие.       Дети закивали.       Канкуро смотрел на сестру и не верил своим глазам. Она улыбалась. Не делала вид — улыбалась по-настоящему.       «Жива», — подумал он. — «Ещё жива».       Пятидесятый день.       Темари сидела в кресле.       Не в больничной кровати — в настоящем кресле, с подлокотниками и мягкой спинкой. Канкуро привёз его из дома, чтобы она чувствовала себя не пациенткой, а человеком.       — Хорошо, — сказала она. — Теперь я похожа на человека.       — Ты всегда была похожа на человека, — ответил Канкуро. — Просто иногда забывала об этом.       — Зато ты всегда помнишь.       — Это моя работа.       Сакура вошла с листом бумаги.       — Сегодня попробуем кое-что другое, — сказала она.       — Опять аппарат? — спросила Темари.       — Нет. Сегодня — иглоукалывание. Традиционная медицина. Один мастер из Суны согласился помочь. Он лечил солдат после войны.       — После войны? — Темари напряглась.       — Не бойся. Он не враг.       В палату вошёл старик — маленький, сморщенный, с длинной седой бородой. Он поклонился Темари, поклонился Сакуре, поклонился даже Канкуро.       — Госпожа Темари, — сказал он. — Я слышал о вашем несчастье. Я помогу чем смогу.       — Иголками? — скептически спросила Темари.       — Не иголками — точками. На теле человека есть тысячи точек. Если надавить на нужную — тело вспоминает, что оно целое.       — Вы верите в это?       — Я видел, как это работает.       Темари посмотрела на Сакуру — та кивнула.       — Хорошо, — сказала Темари. — Давайте попробуем.       Старик достал иглы — тонкие, серебряные, почти невесомые. Втыкал в ноги Темари — в стопы, в голени, в бёдра. Она ничего не чувствовала. Только смотрела на иглы, которые торчали из её тела как чужеродные предметы.       — А теперь, — сказал старик, — Закройте глаза и представьте, что иглы — это мостики. По ним идёт ток. Ваш ток. От головы до самых пальцев.       Темари закрыла глаза.       Ток не шёл. Мостики не работали. Но она представила пустыню, детей, ветер, танец. И вдруг мелькнуло что-то, почти невидимое. Тепло. В пальцах правой ноги. На секунду. Не больше.       — Я почувствовала, — прошептала она, открывая глаза.       — Что? — Сакура наклонилась к ней.       — Тепло. В пальцах. Совсем чуть-чуть.       Сакура посмотрела на старика. Тот улыбнулся.       — Первый шаг, — сказал он. — Самый трудный. Дальше будет легче.       Шестидесятый день начался так же, как и все предыдущие: с утреннего осмотра, с горького вкуса лекарств на языке и с тишины, которая поселилась в палате вместе с Темари и не собиралась уходить. За окном пустыня уже проснулась. Песок переливался золотом, ветер гнал по барханам лёгкие облачка пыли, где-то вдалеке кричали дети, собираясь в школу. Темари не смотрела в окно. Она смотрела в потолок.       Белый, больничный, с едва заметной трещиной, идущей от лампы к углу. Она изучила эту трещину так хорошо, что могла нарисовать её с закрытыми глазами. Она изучила всё в этой палате: ритм пиканья аппаратов, шаги медсестёр за дверью, звук собственного дыхания, которое стало таким ровным, что иногда казалось — она спит, даже когда бодрствует.       А потом что-то изменилось.       Сначала она не поняла, что именно. Не боль — боль ушла ещё месяц назад, оставив после себя тупую, ноющую память в позвонках. Не тяжесть — к тяжести она привыкла, как привыкают к мокрому одеялу, которое невозможно сбросить. Что-то другое. Тёплое. Тонкое. Едва уловимое, как нить паутины, коснувшаяся кожи.       Темари медленно, боясь спугнуть это ощущение, опустила взгляд. Ноги лежали под тонким одеялом, неподвижные, чужие — она почти перестала воспринимать их как часть себя. Почти. Но сейчас ей показалось, что одеяло чуть приподнялось. Всего на миллиметр. Или не показалось?       Она сжала зубы и скомандовала мысленно, как учила Сакура: «Представь, что ты шевелишь пальцем. Просто представь. Мозг не отличит представление от реальности».       Правый большой палец дрогнул.       Темари перестала дышать. Смотрела, не моргая, боясь, что если отведёт взгляд — палец замрёт, а ощущение исчезнет, и она никогда не сможет его вернуть. Но палец не замер. Он шевельнулся ещё раз. Медленно, неуверенно, как новорождённый зверёк, делающий первый шаг.       — Сакура! — Темари не узнала свой голос — хриплый, сорванный, но громкий. Очень громкий. — САКУРА!        Она смотрела на свой палец, который продолжал двигаться едва заметно, но неумолимо.       Сакура прибежала через несколько секунд. На ней был мятый халат, волосы не причёсаны, лицо сонное — она явно только что встала. Но глаза уже были острыми, профессиональными, цепкими.       — Что? Что случилось? Темари, что?       — Смотри, — только и сказала Темари и снова пошевелила пальцем.       Сакура упала на колени. Прямо на холодный кафельный пол, не чувствуя, как он давит на кости. Схватила стопу Темари обеими руками, провела пальцами по подъёму, проверяя рефлексы. Её зелёная чакра потекла под кожу, сканируя нервные окончания, ища, проверяя, убеждаясь.       — Ещё, — попросила она.       — Не могу, — выдохнула Темари. — Устал.       — Завтра попробуем снова.       — Завтра я попробую встать.       Сакура подняла голову. В её глазах блестели слёзы — она не вытирала их, не скрывала.       — Ты не готова.       — Я готова.       — Твои мышцы атрофированы.       — Я буду опираться на поручни.       — Ты упадёшь.       — Я всегда падаю. Но теперь я хотя бы чувствую, как это делать.       Сакура не стала спорить. Встала, обняла Темари, прижалась щекой к её плечу. Она не плакала. Просто стояла так, чувствуя, как под её ладонями бьётся чужое сердце.       — Ты плачешь? — спросила Темари.       — У меня блёстки в глазах, — ответила Сакура.       — Врёшь.       — Знаю.       За окном шумела пустыня.       Ветер нёс песок, обжигал стены больницы, где женщина с перебитым позвоночником училась чувствовать свои пальцы. И это было началом.

***

      Два месяца.       Сто двадцать два дня — именно столько никто из Конохи не получал весточки от Темари. Письма приходили от Канкуро, от Сакуры, даже от Гаары пару раз. Но от неё — ничего. Ни строчки, ни короткой приписки в чужом конверте. Тишина.       — Может, она не хочет писать? — спросил Наруто, сидя в гостиной дома Нара. Это была их общая традиция — собираться по вечерам, пить чай и говорить о том, что волнует.       — Может, не может, — ответил Шикамару. Он сидел в своём кресле, смотрел на потолок и прокручивал в голове сотни вариантов.       — Ты ей пишешь? — спросила Ино.       — Пишу. Каждую неделю.       — И она не отвечает?       — Ни разу.       В комнате повисла тишина.       — Она обижена? — предположила Хината.       — Напугана? — добавила Тен-Тен.       — Может, она просто… Не хочет вспоминать, — сказал Сай. — Иногда люди молчат, потому что слова делают больно.       — Она не из таких, — сказал Саске. — Если она молчит — значит, есть причина.       Все посмотрели на него. Саске редко вступал в разговоры о чувствах.       — Откуда ты знаешь? — спросил Наруто.       — Потому что я тоже молчал. Когда боялся. Когда не знал, как сказать. Когда думал, что слова всё испортят.       Шикамару перевёл взгляд на него.       — И что помогло тебе заговорить?       Саске помолчал.       — Наруто. Он просто был рядом. И не уходил, даже когда я просил.       — А ты просил?       — Много раз. Но ты никак от меня не отлипал. Приклеелся, как банный лист. До сих пор не могу отлепить.       История Саске была известна всем — его путь от мести к принятию, от тьмы к свету, от одиночества к… не то чтобы к семье, но к людям, которые стали ему близки. Если кто и понимал, что значит бояться слов, так это он.       — Ты думаешь, она боится? — спросил Наруто.       — Или стыдится, — ответил Саске. — Раньше она была воином, танцором. Теперь — не знает, кто она. Молчать легче, чем объяснять.       Шикамару встал.       — Я пойду в архив, — сказал он. — Нужно проверить кое-какие бумаги по тому делу.       — Какое дело? — спросил Наруто.       — Нападение на академию. И связь с горой.       — Ты думаешь, это связано?       — Не думаю — знаю. Гаара прислал отчёт. Информатор из Суны говорил о заказчике, который ненавидит победителей войны. Я проверил списки разбойников в той миссии, где мы были. Там были не только шиноби, но и наёмники. У одного из них мог быть родственник. Или друг. Или сообщник.       — Тогда зацепка есть? — оживился Наруто.       — Одна. И она ведёт в горы.       Шикамару вышел, не попрощавшись.       Остальные переглянулись.       — Он изменился, — сказала Ино.       — В какую сторону? — спросил Сай.       — Стал ещё более одержимым. Но теперь — не Темари, а тем, кто ей навредил.       — Это одно и то же, — сказал Саске.       И никто не стал спорить.

***

      Архив Конохи хранил в себе не только миссии и досье, но и свидетельства смертей. Шикамару сидел за столом, окружённый свитками, и читал уже третий час подряд — списки разбойников, их имена и родственики, которые были известны.       — Ты здесь? — в дверь заглянул Сай. — Я принёс чай.       — Поставь на стол, — не поднимая головы.       Сай поставил чашку, присел рядом.       — Что ищешь?       — Связи. Любые. Родственники разбойников. Друзья. Бывшие сослуживцы.       — И как успехи?       — Двое из нападавшиз были наёмниками из одной деревни на границе с Кумо. Аэро, Бан — братья, не кровные, но работали вместе. У них был третий — напарник, который не пошёл на ту миссию. У него было алиби — лежал в больнице со сломанной ногой. Его зовут Удон. Тоже из той же деревни.       — Удон? — Сай задумался. — Я слышал это имя. Он был посредником в торговле оружием. После войны его следы потерялись.       — Потому что он сменил имя, — Шикамару развернул перед Саем свиток. — Теперь он зовётся Тануки. Живёт в Конохе. В старых мастерских.       — Тот самый, с синим платком?       — Нет. Тот был информатором, мелкой пешкой. Тануки — организатор. Он подбирал людей, вербовал, снабжал информацией.       — И он у нас?       — Уже нет. Съехал, как только узнал, что информатора взяли. Но Гаара нашёл его след. Он в горах.       — В тех самых горах? — Сай поднял бровь.       — Да. Где Темари упала в первый раз. Он прячется среди тех мест.       Шикамару встал, потянулся.       — Завтра утром выезжаем. Я, ты, Наруто, Саске.       — Хокаге разрешил?       — Какаши-сама сказал — приведите его живым, если сможете. Если нет — тоже хорошо.       Сай кивнул.       — Я предупрежу остальных.       Он ушёл, а Шикамару остался в архиве. Перед ним лежала карта гор — тех самых, где он впервые понял, что любит Темари. Где он впервые испугался за неё по-настоящему. Где всё началось и где, возможно, должно было закончиться.       — Я найду тебя, — сказал он пустоте. — И тогда ты ответишь. За всё.       Он погасил свет и вышел.       Завтра быдет новый день.       Он шёл в ночь, и звёзды над Конохой горели ярко — как те, что видел где-то в пустыне. Где ждала она.       «Скоро, — подумал Шикамару. — Скоро мы встретимся. Я обещаю».       Он не знал, что Темари в этот момент стояла у поручней в своей палате. Одна. Бесконечно далеко.       Она ничего ему не обещала. Но она тоже ждала — хотя и не признавалась в этом даже себе.

***

      Вечер опускался на Коноху мягко, без дождей и ветра. Наруто сидел на веранде своего дома, прислонившись спиной к столбу, и смотрел, как Хината поливает цветы. Он любил это время — тихое, тёплое, когда можно было никуда не бежать и ничего не решать.       В дверь постучали.       — Я открою, — сказал Наруто, поднимаясь.       На пороге стоял почтальон — молодой парень с веснушчатым лицом и огромной сумкой через плечо. Он выглядел так, будто нёс не письма, а кирпичи.       — Узумаки? — спросил он запыхавшись.       — Он самый.       — Вам посылка из Суны. Целая гора, — парень опустил сумку на крыльцо и вытер пот со лба. — Там письма, рисунки, поделки. Грузчик сказал, что дети передавали. Сказали, что очень ждали, но сенсей долго не разрешала отправлять.       Наруто замер.       — Дети? — переспросил он. — Чьи дети?       — Школа танцев Суны. Команда «Звёзды пустыни». Я спросил фамилию отправителя, но они сказали: «Передайте дяде с яркими волосами и тёте с добрыми глазами». Я так понял, это вы и ваша супруга.       Хината подошла к двери, услышав голоса. Увидела сумку, полную бумаги, и прикрыла рот рукой.       — Это от них, — сказала она тихо. — От учеников Темари.       — Давай заносить, — Наруто подхватил сумку и внёс в дом.       Они высыпали содержимое на низкий столик в гостиной. Писем было много — десятки. Рисунки, открытки, фигурки из бумаги, сложенные в зайцев и звёзд, даже одна маленькая коробочка с глиняной бусиной, на которой было выцарапано: «Звезда пустыни».       — Они писали всё это время? — Хината взяла верхний конверт, дрожащими пальцами вскрыла его.       — Похоже на то, — Наруто уже читал первое письмо — от Рики.       «Наруто-сама, Хината-сама!       Привет из Суны! Мы очень по вам скучаем. Сенсей долго не разрешала нам писать, потому что сама ничего не писала. Но мы не послушались. Простите, если что.       Сенсей теперь стоит у поручней. Ну или не стоит, а держится руками. Сакура-сама сказала, что это прогресс. Но мы видим, что ей больно и грустно. Она не показывает, но мы знаем. Мы хотим попросить вас. Когда вы приедете в следующий раз, привезите того дядю с грустными глазами. Мы думаем, сенсей станет веселее, когда увидит его.       Мы танцуем без неё, но не очень хорошо. Учителям из академии не хватает её строгости. Она смеётся, когда мы падаем, но мы знаем — она переживает.       Передавайте привет Саске-саме! Мию до сих пор показывает его танец всем новым ученикам.       Ваша Рика».       Наруто улыбнулся и передал письмо Хинате. Та читала, и глаза её наполнялись слезами.       — Они пишут про Шикамару, — сказала она. — Зовут его.       — Умные дети, — ответил Наруто. — Видят то, чего не видят взрослые.       Следующим было письмо от Юки — корявым почерком, с кляксами.       «Наруто-сама!       Я теперь умею делать прыжок, который вы не могли! Помните, как вы наступали на ноги? Сенсей сказала, что это потому, что вы думаете о битве, а не о танце. А я научился думать о танце, когда прыгаю. Получается не всегда, но чаще, чем раньше.       Как там Тен-Тен-сама? Передайте ей, что я тренируюсь метать сюрикены. Пока попадаю только в стену, но стена большая, так что это победа.       Юки».       Хината улыбнулась сквозь слёзы.       — Какой он милый, — сказала она.       — Весь в Тен-Тен, — усмехнулся Наруто.       Мию нарисовала целую галерею.       На одном рисунке была звёздная ночь над Суной. На другом — Наруто и Хината, держащиеся за руки, с огромными сердцами над головами. На третьем — Темари. Она стояла у поручней в больнице, спиной к зрителю, но по рисунку было понятно — она улыбалась.       В конверт была вложена записка:       «Я нарисовала сенсей, чтобы вы не забыли, как она улыбается. На самом деле она улыбается редко. Но когда улыбается — это как солнце. Я хочу, чтобы вы это видели.       Мию.       P.S. Заяц, которого вы подарили, спит со мной. Он говорит, что ждёт весны, чтобы вы приехали».       Хината не выдержала — слезы потекли по щекам. Наруто обнял её, прижал к себе.       — Они ждут, — сказал он. — Мы должны поехать.       — Мы поедем, — ответила Хината. — Как только Шикамару закончит с этим делом.       — Он закончит, — уверенно сказал Наруто. — Ради неё.       Такуми написал письмо, которое удивило своей серьёзностью.       «Наруто-сама и Хината-сама.       Я не умею говорить о чувствах. Но я хочу сказать спасибо. За то, что вы были с нами на конкурсе. За то, что поверили в нас. За то, что не забыли.       Сенсей не говорит про Коноху, но я знаю — она вспоминает. Иногда она смотрит в окно и молчит. Мы не спрашиваем, о чём она думает. Мы просто сидим рядом.       Когда вы приедете в следующий раз, я научу вас делать поддержку. Сай-сама сказал, что у меня хорошо получается. Я хочу научить кого-то ещё.       Такуми».       — Он научит, — сказал Наруто. — У него талант.       — Как у Темари, — ответила Хината.       Дети отправили открытки и для остальных — Ино, Саю, Тен-Тен, Неджи, Саске, даже для Шикамару, хотя на конверте было написано другое имя.       «Для дяди с грустными глазами. Не теряйте надежду. Сенсей поправится. Мы в неё верим».       — Я отнесу ему завтра, — сказал Наруто, аккуратно складывая рисунки.       — Отнеси сегодня, — попросила Хината. — Ему нужно это увидеть.       Наруто кивнул.       Он взял конверт, на котором детским почерком было выведено: «Для дяди с грустными глазами», и вышел в ночь.       Зажглись звёзды. Где-то там, в пустыне, дети спали, обнимая рисунки, которые они не отправили, и надеясь на чудо. А где-то здесь, в Конохе, мужчина с грустными глазами шёл по тёмным улицам, сжимая в руке конверт, который не решался открыть.       Он откроет. Потом. Когда останется один. Когда никто не увидит его глаз.       И, может быть, тогда — впервые за долгие месяцы — он улыбнётся.

***