Shaman King: Дайте тишины

Глава 2

Первые три месяца новой жизни Райнер провёл в состоянии, которое сам про себя называл «разведка под прикрытием». Прикрытие, правда, было так себе: он пускал слюни, пачкал пелёнки и орал по ночам. Не потому что хотел, а потому что младенческое тело жило своей жизнью и плевать хотело на мнение бывшего Короля Демонов о собственном достоинстве. Зато у этого унизительного положения был один бесспорный плюс: никто от него ничего не ждал. Ни подвигов, ни формул, ни спасения мира. Максимум, чего от него требовали, это съесть кашу и не выплюнуть её на потолок. Райнер, то есть Сэй, находил в этом глубокую, почти философскую красоту. Семья Амане жила в небольшом двухэтажном доме на окраине города Идзумо, в префектуре Симанэ. Дом был старым, но ухоженным, с деревянной верандой, выходящей в крошечный сад. Отец, Амане Кэйскэ, преподавал историю в местном университете и носил очки, которые вечно сползали на кончик носа. Он был из тех людей, что могут сорок минут с восторгом рассказывать о каком-нибудь глиняном черепке эпохи Дзёмон, не замечая, что собеседник уснул на пятой минуте. Мать, Амане Юкико, работала в городской библиотеке. Тихая женщина с мягким голосом и руками, которые всегда пахли бумагой и зелёным чаем. Обычные люди. Добрые, немного рассеянные, совершенно не подозревающие, что их единственный сын помнит две жизни, владеет магией, способной разобрать на части структуру реальности, и в прошлом носил титул, от которого вздрагивали армии. Впрочем, не совсем обычные. Это Райнер заметил довольно быстро. Когда ему было около двух месяцев, мать укладывала его спать. За окном шумел ветер, и старый дом поскрипывал. Юкико напевала колыбельную, поглаживая его по голове, и Сэй уже почти провалился в сон, когда почувствовал что-то странное. Тонкое, едва уловимое присутствие в углу комнаты. Не враждебное, скорее любопытное. Что-то бесформенное и лёгкое, как сквозняк, только сквозняк не смотрит на тебя. Альфа Стигма дёрнулась рефлекторно, пытаясь активироваться, и Сэй мгновенно подавил её усилием воли. Не здесь. Не сейчас. Спокойно. Юкико подняла голову и посмотрела именно в тот угол. Её взгляд ненадолго задержался на пустом месте, а потом она улыбнулась и негромко сказала: - Ну хватит, не пугай маленького. Иди. Присутствие исчезло. Просто растворилось, будто его и не было. Юкико снова посмотрела на сына и ласково провела пальцем по его щеке. - Не бойся, Сэй. Это просто старый дом. Тут иногда бывают гости, но они не злые. Сэй не боялся. Райнер анализировал. «Она его почувствовала. Не увидела, но почувствовала и даже смогла прогнать. Интересно. В этом мире обычные люди могут взаимодействовать с подобными сущностями? Или это особенность семьи?» Позже, когда Кэйскэ пришёл домой и склонился над кроваткой, чтобы пожелать сыну спокойной ночи, Сэй заметил, как отец на секунду замер, словно прислушиваясь к чему-то, а потом потёр шею и пробормотал: - Опять сквозняк. Надо заклеить ту щель в раме. Это был не сквозняк. Сэй уже понимал разницу. Отец тоже чувствовал присутствия, только, в отличие от матери, списывал их на бытовые причины. Юкико знала, что это такое, но относилась к этому спокойно, как к особенности старого дома. Не маги. Просто люди с чуть более тонким восприятием, чем у большинства. «Удобно, подумал Сэй, закрывая глаза. Если они привыкли к странностям, меньше шансов, что запаникуют, когда столкнутся с моими.» К году Райнер освоил ходьбу, произнёс первое слово (которым, к глубокому разочарованию отца, оказалось не «папа», а «спать») и окончательно утвердился в нескольких выводах. Во-первых, мир, в который его забросило, был совершенно другим. Никакой магии в привычном понимании: ни рунических формул, ни заклинательных кругов, ни боевых конструкций. Зато здесь были духи. Много духов. Они были повсюду, невидимые для большинства людей, но прекрасно различимые для Альфа Стигмы. Маленькие, слабые, почти бессознательные сущности, привязанные к деревьям, камням, старым домам, перекрёсткам. Райнер видел их каждый раз, когда позволял себе чуть приоткрыть внутренние «заслонки», и каждый раз аккуратно закрывал их обратно. Не из страха. Из лени. Во-вторых, его новое тело обладало тем, что он мысленно называл «духовной ёмкостью». Местные, видимо, имели для этого свой термин, но Райнер пока его не знал. Суть была в том, что в этом мире каждый человек нёс в себе определённый запас духовной энергии, просто у большинства он был настолько мизерным, что никак не проявлялся. У Райнера этот запас был, мягко говоря, не мизерным. Альфа Стигма, Одинокий Демон, остатки магии прошлого мира, впечатанные в саму его душу, всё это превратило его духовный резервуар в нечто такое, что он сам затруднялся оценить. Это было похоже на ситуацию, когда в стакан пытаются влить озеро. Энергия была, и её было много. Очень много. Он также обнаружил, что Альфа Стигма прекрасно работает с местными правилами. Духи, энергетические потоки, структуры, связывающие материальный и духовный мир, всё это читалось, анализировалось и раскладывалось на составляющие точно так же, как руны и заклинания в его родном мире. Стигма не различала «свою» и «чужую» магию. Для неё существовали только формулы. А формулы были везде. При желании Райнер мог бы скопировать, модифицировать или воссоздать с нуля любую способность, с которой столкнулся бы в этом мире. Хоть магию духов, хоть что-нибудь ещё. Но желания не было. Вообще. Совершенно. Категорически. Он провёл прошлую жизнь, используя эти глаза для войны. Копировал магию врагов, разбирал защитные системы крепостей, анализировал боевые формулы и находил в них бреши. Каждый раз, когда он открывал Альфа Стигму, кто-нибудь умирал. Он больше не хотел этого. Он хотел спать. В-третьих, и это было самое важное, Райнер был счастлив. Непривычно, неловко, почти болезненно счастлив, как человек, который так давно не ел, что забыл вкус еды, а потом вдруг получил целый стол. Юкико читала ему перед сном. Не военные сводки, не отчёты разведки, не списки казнённых еретиков, а детские сказки про кроликов и енотов. Она садилась рядом с его футоном, открывала книжку с яркими картинками и читала тихим, мягким голосом, от которого Одинокий Демон внутри Райнера каждый раз затихал и сворачивался калачиком, как домашний кот у камина. Кэйскэ таскал его на плечах по саду, показывал жуков, объяснял, почему облака бывают разной формы, и рассказывал истории. Не легенды о героях и не пророчества о конце света, а просто истории. Про соседского кота, который повадился спать в его портфеле. Про студента, который пришёл на экзамен в тапочках. Про то, как сам Кэйскэ в детстве заблудился в лесу и просидел на дереве четыре часа, пока его не нашла бабушка. Нормальные, скучные, прекрасные человеческие истории, от которых не пахло ни кровью, ни порохом, ни политикой. Райнер слушал их с жадностью, которую тщательно скрывал за сонным, ленивым выражением лица. Ему было стыдно признать даже самому себе, насколько сильно он нуждался именно в этом. В голосе, который не отдаёт приказы. В руках, которые не бьют. В доме, из которого не нужно бежать. В три года Райнер научился контролировать Альфа Стигму достаточно хорошо, чтобы перестать о ней беспокоиться. Это далось нелегко. В прошлой жизни он контролировал её грубо, силой воли, постоянно борясь с давлением Одинокого Демона, который пытался вырваться и поглотить всё вокруг. Здесь всё было иначе. Демон не рвался наружу. После перерождения он стал тише, спокойнее, словно долгий сон между мирами успокоил его древнюю ярость. Он всё ещё был там, в глубине, огромный и могучий, но вёл себя скорее как ленивый пёс, чем как бешеный волк. Может быть, дело было в этом доме. В запахе чая и книг. В голосе Юкико. В смехе Кэйскэ. В отсутствии страха, который в прошлой жизни был постоянным фоном, как гул мотора в машине, которого перестаёшь замечать, пока он не выключится. Здесь он выключился. И в этой тишине Демон обнаружил, что ему незачем рычать. Райнер выработал систему. В обычном состоянии его глаза были карими, тёмными, с красноватым оттенком, который мать находила красивым, а отец называл «цветом осеннего клёна». Альфа Стигма спала, свёрнутая где-то за пределами видимого спектра, и не проявлялась никак. Ни свечения, ни узоров, ни рунических кругов. Чтобы активировать её, Райнеру нужно было осознанное усилие. Как напрячь мышцу, о существовании которой знаешь только ты. Он мог включить её на секунду, считать нужную информацию и тут же выключить, не привлекая внимания. В прошлой жизни такой контроль занял бы годы тренировок и десятки срывов. Здесь, без постоянного давления войны и страха, всё оказалось проще. Он тренировался по ночам, когда родители засыпали. Лежал в своей комнате, смотрел в потолок и аккуратно, на долю секунды, открывал глаза. Мир вспыхивал формулами. Он видел структуру дерева, из которого сделаны стены. Видел потоки воздуха, текущие сквозь щели в окне. Видел слабое, мерцающее присутствие духа, который облюбовал старый клён в саду. Мог бы разобрать этого духа на составляющие одним взглядом, скопировать его природу, перестроить его структуру. Мог бы стереть его из реальности, не вставая с футона. Не хотел. Зачем? Дух никому не мешал. И Райнер никому не мешал. Идеальное сосуществование. Однажды ночью, во время такой тренировки, он почувствовал что-то далёкое. За пределами города, за горами, за горизонтом пульсировало нечто огромное. Знакомое. Тот самый поток, мимо которого его протащило при рождении. Великий Дух. Он ощущался как низкий гул, который слышишь не ушами, а костями. Постоянный, спокойный, вездесущий. Райнер быстро закрыл Альфа Стигму и перевернулся на бок. «Не моё дело. Я на пенсии.» В пять лет Райнер считался странным ребёнком. Не проблемным, нет. Просто странным. Странность номер один: он спал. Всё время и везде. В любой непонятной ситуации, в любом месте и в любой позе. Дома, в саду, на веранде, под столом. Стоило ему остаться без дела больше чем на три минуты, глаза закрывались сами собой, голова падала на ближайшую горизонтальную поверхность, и мир переставал существовать. Странность номер два: когда он не спал, он читал. И вот тут начиналось по-настоящему странное. Юкико первой заметила, что с чтением что-то не так. Точнее, не «не так», а слишком «так». Она принесла ему из библиотеки детскую энциклопедию с картинками, рассчитанную на детей семи-восьми лет, ожидая, что Сэй полистает её и, может быть, спросит, что означают некоторые слова. Вместо этого он прочитал её за вечер. Весь следующий день он ходил за матерью хвостом и засыпал её вопросами. Не детскими вопросами вроде «почему небо синее», а очень конкретными, въедливыми, иногда ставящими в тупик: - Мам, тут написано, что Земля вращается вокруг Солнца. А что удерживает её на орбите? Гравитация? А что такое гравитация? Юкико, которая была библиотекарем, а не физиком, честно ответила, что не знает. И принесла ему книгу по физике для старшеклассников. Сэй проглотил и её. Потом попросил ещё. И ещё. История, география, биология, химия, астрономия. Он поглощал информацию с жадностью, которая не имела ничего общего с детским любопытством. Точнее, любопытство было, и ещё какое, но оно было любопытством человека, оказавшегося в совершенно незнакомом мире и пытающегося понять, по каким правилам этот мир живёт. Но Юкико и Кэйскэ видели другое. Они видели мальчика, у которого загорались глаза, когда он открывал новую книгу. Который мог полчаса не отрываясь рассматривать карту звёздного неба, водя пальцем по созвездиям и шепча их названия. Который читал про вулканы и тянул отца за рукав: «Пап, а мы можем поехать посмотреть на настоящий вулкан?» Который заснул прямо над учебником истории, ткнувшись носом в страницу про эпоху Сэнгоку, и проснулся с отпечатком иероглифов на щеке. Они видели любопытство. Живое, ненасытное, искреннее. И это делало их невероятно счастливыми, потому что нет ничего прекраснее для родителя, чем ребёнок, которому интересен мир. Кэйскэ, разумеется, немедленно решил, что его сын гений, и начал приносить ему книги по истории Древней Греции, Египта, Месопотамии. Он садился рядом с Сэем и рассказывал, жестикулируя так бурно, что опрокидывал чашку с чаем минимум раз за вечер. Сэй слушал, и ему не приходилось притворяться. Ему действительно было интересно. Этот мир был другим, странным, непохожим на всё, что он знал, и каждая новая книга добавляла деталей к огромной, пока ещё неполной картине. А потом он засыпал. Прямо посреди рассказа отца о Пелопоннесской войне. Голова падала на книгу, и через секунду раздавалось мерное сопение. Кэйскэ каждый раз осторожно вытаскивал книгу из-под его щеки, накрывал одеялом и уходил на цыпочках, сияя от гордости. Воспитательница в детском саду, Танака-сэнсэй, однажды вызвала Юкико на разговор и осторожно, подбирая слова, объяснила ситуацию. - Амане-сан, ваш сын, он, безусловно, очень хороший мальчик. Вежливый, тихий, никогда не обижает других детей. - Но? - Юкико улыбнулась. Она уже знала, что будет «но». - Но он спит. Постоянно. Везде. Вчера он уснул на физкультуре. Не после физкультуры, а во время. Дети играли в догонялки, а Сэй-кун лёг на мат в углу зала и уснул. Позавчера он уснул за обедом. Лицом в тарелку с карри. Нам пришлось его вытаскивать, потому что он чуть не захлебнулся рисом. - Он всегда много спал, - сказала Юкико примирительно. - Амане-сан, он спит по шесть часов в саду. Шесть. При том, что он здесь всего семь. Остальной час он ест или читает что-нибудь, если я дам ему книжку. Он не играет с другими детьми вообще. Не бегает, не кричит, не ломает вещи. Пятилетние дети должны носиться, шуметь. Это нормально. А Сэй-кун ведёт себя так, будто ему шестьдесят и он давно вышел на пенсию. Юкико тихо рассмеялась. Танака-сэнсэй не поняла, что в этом смешного, но и обижаться не стала. - Я поговорю с ним, - пообещала Юкико. Вечером, когда Кэйскэ ушёл в университет на вечернюю лекцию, Юкико села рядом с сыном на веранде. Сэй лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел на небо сквозь полуприкрытые веки. Клён в саду уже начинал краснеть, хотя до настоящей осени было далеко. - Танака-сэнсэй сказала, что ты спишь весь день. Сэй не пошевелился. - Я и сейчас почти сплю. - Она сказала, что ты не играешь с другими. - Сон и есть моя игра. Самая лучшая. Юкико помолчала. Потом протянула руку и осторожно убрала прядь тёмных волос с его лба. Сэй не отстранился. В прошлой жизни он шарахался от прикосновений, как кот от воды. Здесь, за пять лет, он привык. Привык настолько, что иногда ловил себя на том, что подставляется под материнскую руку, как цветок под солнце. Это было стыдно, учитывая, что ему, строго говоря, было больше двадцати пяти. - Ты знаешь, сказала Юкико негромко, - Когда я была маленькой, мне тоже было удобнее одной. Мне казалось, что другие дети слишком громкие и суетливые. Что мне хватит книг и тишины. Но потом я встретила твоего отца. Он был самым шумным, самым нелепым и самым невыносимо восторженным человеком, которого я когда-либо видела. Он мог час рассказывать мне про какой-нибудь древний горшок и при этом махать руками так, что опрокидывал чай. Райнер повернул голову и приоткрыл один глаз. - И что? - И он сделал мою тишину лучше. Потому что тишина, в которой есть кто-то рядом, теплее, чем тишина, в которой ты один. Райнер ничего не ответил. Но слова матери легли куда-то глубоко, в то место, где раньше была только ледяная пустота, а теперь медленно, год за годом, нарастало что-то тёплое и незнакомое. Он подумал о Сионе. О Феррис. О том, как они ворвались в его одиночество грубо и бесцеремонно, не спрашивая разрешения, и сделали его жизнь невыносимой, шумной, опасной и единственной, которую стоило прожить. Он подумал о том, что тишина без них оказалась не покоем, а просто пустотой. А потом выкинул эту мысль из головы, потому что от неё болело в груди. - Мам. - М? - Можно я ещё полежу немного? - Конечно. И они были вдвоём на веранде, пока не стемнело. Юкико читала книгу, Сэй дремал, положив голову ей на колени, и это было хорошо. К шести годам Райнер составил достаточно полную картину нового мира. Мир назывался Землёй. Технологически он был развит гораздо сильнее, чем родной мир Райнера: электричество, автомобили, телевидение, какие-то штуки под названием «компьютеры», которые Кэйскэ использовал для работы и в которых Райнер, при всей мощи Альфа Стигмы, не понимал ровным счётом ничего. Зато он понимал другое: этот мир не был безмагическим. Он просто использовал совершенно иную систему. Духовная энергия вместо рун. Духи вместо заклинаний. И эта система была повсюду, скрытая под поверхностью обыденной жизни, как грунтовые воды под асфальтом. Однажды, когда Кэйскэ повёз семью на выходные в Идзумо-тайся, главное святилище региона, Райнер получил возможность проверить свои наблюдения вживую. Они шли по длинной, обсаженной соснами аллее к воротам. Сэй шагал между родителями, держа обоих за руки, и лениво осматривался. Обычный туристический визит. Каменный тории, гравийная дорожка, запах хвои. Ничего особенного. А потом он почувствовал. Не глазами, не Альфа Стигмой, а просто телом, кожей, тем самым духовным резервуаром, который в этом мире, видимо, имелся у каждого человека. Святилище излучало энергию. Спокойную, ровную, текущую, как тёплый поток воздуха из открытой печи. Приятное ощущение, если честно. Как войти в тёплую комнату после долгой прогулки на холоде. Райнер остановился. Кэйскэ и Юкико по инерции прошли ещё шаг и обернулись. - Сэй? Что такое? Он рискнул. На долю секунды, не больше, приоткрыл Альфа Стигму. Мир вспыхнул формулами. Под святилищем, уходя корнями глубоко в землю, пульсировала энергетическая структура. Сложная, красивая, древняя. Райнер считал её за полсекунды и тут же закрыл глаза обратно. Структура была впечатляющей, в этом мире, безусловно, имелись свои законы и свои источники силы. Но паники он не испытал. Скорее профессиональный интерес, который он тут же подавил. Альфа Стигма прочитала эту структуру легко, без ошибок и «перегрузок». Формулы местной энергии оказались не сложнее, чем руны среднего уровня из его родного мира. Другой язык, другой синтаксис, но та же логика. Райнер мог бы разобрать её на части, перестроить, скопировать. Мог бы, при желании, выкачать всю энергию из этого святилища за минуту. А если бы снял ограничения с Одинокого Демона, то и за секунду. Но зачем? Святилище красивое. Соснам тысяча лет. Тут продают моти с начинкой. - Сэй? - Юкико присела перед ним на корточки. - Ты в порядке? - Красивое место, - сказал Сэй. И это была чистая правда. Юкико улыбнулась и погладила его по голове. - Ему больше тысячи лет. Конечно, красивое. Кэйскэ немедленно воодушевился и принялся рассказывать историю Идзумо-тайся, начиная с мифов о сотворении Японии и заканчивая архитектурными особенностями главного зала. Райнер слушал его с искренним интересом. Не потому, что анализировал угрозы, а потому что ему действительно нравилось, как отец рассказывает. Кэйскэ говорил про древние камни с такой любовью, будто они были его личными друзьями. Вечером, после возвращения из святилища, семья Амане сидела за ужином. Кэйскэ всё ещё не мог остановиться и рассказывал про Окунинуси, бога, который, по легендам, уступил власть над видимым миром, но сохранил власть над миром невидимым, миром духов. - Представляешь, Сэй? Он добровольно отдал всё, что имел, ради мира. И взамен получил это святилище, место, где он мог бы спокойно существовать, не вмешиваясь в дела людей. Некоторые историки считают, что это метафора. - А ты? - спросил Сэй, ковыряя палочками рис. - Я думаю, что если бог решил уйти на покой, у него, наверное, были для этого чертовски хорошие причины, - Кэйскэ улыбнулся и поправил очки. Райнер замер с палочками у рта. «Бог, который добровольно ушёл на покой. Который отдал всё ради мира и получил взамен тихое место для существования.» Параллель была слишком очевидной. И слишком точной. - Пап. - М? - А ему удалось? - Что удалось? - Остаться в стороне. Кэйскэ задумался. Почесал подбородок. Поправил очки, которые и так сидели ровно. - Ну, если верить мифам, не совсем. К нему постоянно приходили другие боги с просьбами и жалобами. Каждый год, в десятом месяце, все боги Японии собираются в Идзумо, чтобы решать дела. Так что его «покой» оказался довольно относительным. - Понятно, - сказал Сэй и положил палочки на стол. - Ты не голодный? - Юкико посмотрела на его почти нетронутую тарелку. - Просто задумался. Позже, лёжа в темноте своей комнаты, Райнер смотрел в потолок и размышлял. Этот мир был полон духовной энергии, полон духов, полон скрытых сил, которые обычные люди не замечали. И при всём этом он был мирным. Тихим. Нормальным. Люди ходили на работу, растили детей, ссорились из-за ерунды и не подозревали, что в соседнем дереве живёт дух, а под ближайшим святилищем течёт энергия, которой хватило бы, чтобы осветить город. Может быть, так будет всегда. Может быть, духовный мир и человеческий навсегда останутся параллельными прямыми, которые не пересекаются. И тогда Райнеру ничего не придётся делать. Можно будет просто жить. Читать книги. Спать на веранде. Слушать, как отец рассказывает про горшки. Одинокий Демон шевельнулся в глубине сознания. Не агрессивно. Скорее вопросительно, как пёс, который поднял ухо на далёкий звук. Райнер мысленно толкнул его обратно. «Спи. Всё хорошо. Нам ничего не угрожает. Мы дома. У нас есть мама, которая приносит книги, и папа, который рассказывает про горшки. Нам больше ничего не нужно.» Демон помолчал. Потом, словно удовлетворившись ответом, свернулся обратно и затих. Райнер закрыл глаза. За стеной бормотал телевизор, и мать тихо смеялась над чем-то, что сказал отец. Обычный вечер. Обычная семья. Обычная жизнь. Впервые за две жизни Райнер Лют позволил себе подумать, что, может быть, так будет всегда. Что Королевство Послеобеденного Сна, о котором он просил Сиона в разрушенном тронном зале, существует. Что оно здесь. Что он уже в нём. Он повернулся на бок, натянул одеяло до подбородка и уснул. Без кошмаров, без формул, без синих звёзд в темноте. Просто сон. Тёплый, тихий, безопасный. До начала школы оставалось три месяца.