Красная комната коменданта

Райна не опоздала. Она пришла ровно в назначенный час, и когда дверь открылась, Ксандр встретил её не в гостиной, а сразу у порога. Без бокала. Без своей обычной ленивой усмешки. Просто стоял, привалившись плечом к дверному косяку — дерево чуть скрипнуло под его весом, — и смотрел на неё так, словно ждал с самого утра. Его рубашка была расстёгнута на две пуговицы — больше обычного, — и в вырезе виднелась тёмная дорожка волос, убегающая вниз, под ткань, туда, где кожа была тёплой и пахла им. Райна поймала себя на том, что смотрит на эту дорожку дольше, чем следовало. Взгляд сам соскальзывал в этот вырез, цеплялся за тени под тканью. — Вовремя, — сказал он. Голос прозвучал ниже, чем обычно, — без ленцы, без привычной насмешки. И отступил в сторону. Движение было экономным, но в нём чувствовалось нетерпение — в том, как быстро он убрал плечо с косяка, как коротко качнул головой, приглашая внутрь. Воздух вокруг него пах виски и разогретой кожей — тёплый, пряный, оседающий на языке. — Проходи, — сказал Ксандр. Райна прошла мимо него в гостиную, чувствуя, как внутри всё сжимается — не от страха, а от чего-то более тёмного, более голодного. От предвкушения, которое она ненавидела в себе, но не могла заглушить. Оно скручивалось внизу живота тугой спиралью, и каждый шаг закручивал эту спираль на пол-оборота туже. Пульс отдавался в висках, в запястьях, в кончиках пальцев — везде, где кожа была тонкой и чувствительной. В гостиной было темнее обычного. Единственная лампа под потолком не горела, и свет падал только из коридора — длинной жёлтой полосой, перечёркивающей пол, разрезающей комнату на «до» и «после». Райна успела заметить, что дверь в Красную комнату уже открыта. Оттуда сочился багровый свет — густой, плотный, как расплавленный рубин, — и в нём плавали пылинки, медленно кружась в невидимых потоках воздуха. Она засмотрелась на этот танец пыли, и на секунду ей показалось, что комната дышит — медленно, глубоко, в такт её собственному дыханию. За спиной глухо стукнула входная дверь. Шаги — медленные, размеренные. Ксандр не торопился. Каждый его шаг она ощущала кожей. — В прошлый раз ты не сбилась со счёта. Ни разу, — его голос прозвучал ближе, чем она ожидала. Низкий, задумчивый, с той самой ленцой, которая всегда означала: он что-то задумал. — Сорок три удара — и ни одной ошибки. Это заслуживает... отдельного внимания. Райна обернулась. Он стоял в двух шагах от неё, и свет из приоткрытой двери падал на его лицо, делая черты резче, хищнее. Скулы — острые, как лезвия. Глаза — глубокие, с красными искрами в зрачках. Руки он держал в карманах брюк — расслабленно, почти лениво, но ткань на бёдрах натянулась так, словно он сжимал кулаки. — Сегодня, Райна, я не буду тебя наказывать, — на его губах появилась та самая улыбка — медленная, кривоватая, от которой у неё всегда слабели колени. — Сегодня я буду тебя поощрять. Но поощрение нужно заслужить. Он вынул руку из кармана и сделал приглашающий жест в сторону двери. — Заходи. Она вошла в Красную комнату, и алый свет сразу обнял её со всех сторон — глубокий, почти болезненный алый, цвет венозной крови на белой простыне, цвет распустившегося пиона, цвет, от которого всё в комнате казалось одновременно порочным и священным. Казалось, этот свет проникал под кожу, окрашивая её изнутри, делая невидимое — видимым. Кресло исчезло — его, должно быть, отодвинули к стене, и Райна заметила край кожаной обивки в тени, — а в центре, прямо напротив входа, стояло высокое зеркало в полный рост. Тяжёлая рама из тёмного дерева, матовое стекло с едва заметной рябью по краям — старинная вещь, явно не из С-161, словно его достали из спальни аристократки из Метрополии. Оно отражало комнату — и её саму, стоящую на пороге, с напряжёнными плечами, с руками, сжатыми в замок на животе, с расширенными зрачками, которые в этом свете казались почти чёрными. Она увидела, как её пальцы нервно теребят пуговицу на манжете — жест, которого она за собой не замечала, мелкий, выдающий её с головой. Ксандр закрыл дверь. Щелчок замка — негромкий, сухой, окончательный. Звук, от которого у неё каждый раз что-то обрывалось внутри — тонкая нить между страхом и желанием, лопающаяся с тихим звоном. — Встань перед зеркалом, — приказал он. — Ровно по центру. Чтобы ты видела себя в полный рост. Она подчинилась. Стянула ботинки и сбросила их у порога. Прошла босыми ногами по прохладному каменному полу — плиты были гладкими, с мельчайшими шероховатостями, которые она ощущала подушечками пальцев, и пол слегка вибрировал от её шагов, отдавая дрожь в щиколотки, — и остановилась точно напротив своего отражения. Из зеркала на неё смотрела женщина, которую она знала, но сегодня узнавала с трудом. Слишком прямая спина — так напряжена, что лопатки почти соприкасались. Слишком широко распахнутые глаза, в которых плескалось что-то дикое, голодное. Слишком заметная дрожь в пальцах, которые она пыталась унять, прижав ладони к бёдрам, — но пальцы всё равно подрагивали, и ткань юбки мелко колебалась в такт этой дрожи. Ксандр подошёл сзади. Она видела его в зеркале — он остановился ровно за её левым плечом, и свет комнаты вычертил на его лице резкие тени: скулы, линия челюсти, уголок губ. Его глаза в отражении смотрели прямо в её — тёмные, цепкие, с тем самым блеском, от которого у неё всегда слабели колени и что-то опрокидывалось глубоко внизу живота. — Сейчас ты разденешься, — сказал он. — Медленно. Глядя на себя. Я хочу, чтобы ты видела каждый сантиметр кожи, который открываешь. Хочу, чтобы ты запомнила, как выглядит твоё тело, когда ты раздеваешься для меня. Райна сглотнула. В горле пересохло, язык прилип к нёбу — шершавый, непослушный, как наждачная бумага. — А ты? — А я буду смотреть. — Его губы тронула лёгкая усмешка. — Не на тебя. На твоё отражение. Хочу видеть твоё лицо, когда ты сама снимаешь с себя одежду. Начинай. Райна подняла руки к воротнику. Пальцы нащупали верхнюю пуговицу блузки — маленькую, круглую, с перламутровым отливом. Она расстегнула её, глядя в зеркало. Пуговица выскользнула из петли с тихим шорохом, и ворот разошёлся, открывая шею — длинную, бледную, с голубой жилкой, бьющейся у самого основания часто и неровно. Провела пальцами по этой жилке — машинально, не задумываясь, — и заметила, как его взгляд в зеркале проследил за движением, приклеился к её пальцам, потемнел. Вторая пуговица. Ткань распахнулась шире, обнажая ключицы — тонкие, выступающие, с ямочкой между ними, в которой сейчас поблёскивала капелька пота. В этом свете капля казалась рубиновой — драгоценной, краденой. Третья. Четвёртая. Она расстёгивала их одну за другой, не отрывая взгляда от своего отражения, и с каждой пуговицей женщина в зеркале становилась всё более открытой, всё более уязвимой. Её собственное дыхание затуманивало стекло — лёгкая дымка появлялась и исчезала в такт вдохам, размывая черты, делая отражение почти призрачным. Когда последняя пуговица поддалась, она взялась за края блузки и медленно потянула их в стороны. Ткань заскользила по плечам, зашуршала по коже и упала на пол светлым облаком. Райна посмотрела на себя: плечи, руки, шея, ключицы, кружево лифчика — простого, белого, почти невинного, — под которым уже заметно проступали напряжённые соски. Они тёрлись о кружево при каждом вдохе, и от этого трения внизу живота разгорался жар — знакомый, тягучий, невыносимый. Медленно растекался по тазу, опускался ниже, концентрировался между бёдер горячей, пульсирующей тяжестью. Она перевела взгляд на его отражение. Ксандр стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и ждал. Его глаза были прикованы к ней — точнее, к её отражению, — и она видела, как он провёл языком по нижней губе. Быстро. Почти незаметно. Влажный кончик языка скользнул по губе и исчез. Но она заметила. И это движение отозвалось в ней острой вспышкой где-то глубоко внизу — там, где уже всё горело и пульсировало. — Дальше, — сказал он. Голос стал ниже. Юбка. Серая, чуть ниже колена. Расстегнула крючок на поясе — тот самый, который всегда заедал, но сегодня поддался сразу, словно был с ней заодно, словно вся вселенная сегодня была заодно с этим моментом. Потянула молнию вниз. Звук был тихим, шипящим, но в тишине комнаты он показался оглушительным — таким громким, что она вздрогнула, и соски мгновенно сжались ещё сильнее. Ткань ослабла на талии и заскользила по бёдрам — она помогла ей, подцепив пальцами, и юбка упала к ногам серой лужицей, обнажая кружевные трусики и верхнюю кромку чулок. Тёмные резинки впились в бледную кожу бёдер, оставляя едва заметные розовые следы — тонкие линии, разделяющие тело на «можно» и «нельзя». Райна переступила через юбку и снова подняла глаза к зеркалу. Теперь отражение показывало женщину в белье и чулках. В этом было что-то почти более откровенное, чем полная нагота, — намёк, обещание, недосказанность. Как подарок, который ещё не развернули до конца, но уже знаешь, что внутри. — Лифчик, — скомандовал он. Она потянулась за спину. Крючок поддался не сразу — пальцы дрожали, скользили по пластику, и ей пришлось нащупывать его двумя руками, сводя лопатки и невольно прогибаясь в пояснице. От этого движения грудь приподнялась и подалась вперёд, и она увидела в зеркале, как его взгляд мгновенно переместился туда — быстрее мысли, быстрее дыхания, жадно. Наконец застёжка расстегнулась с тихим щелчком. Лямки соскользнули с плеч, и она сняла лифчик, на секунду прижав его к груди. Потом разжала пальцы. Белое кружево упало на пол, приземлившись рядом с блузкой. В зеркале отразилась её обнажённая грудь. В багровом свете кожа казалась почти неестественно белой, и только соски — тёмные, сжавшиеся в тугие бусины — выделялись на ней, словно две переспелые ягоды. Она видела, как они дрожат в такт дыханию, как кожа вокруг них покрывается мурашками, как ареолы сморщиваются от прохладного воздуха, становясь рельефными, шершавыми на вид. — Не прикрывайся, — сказал Ксандр. В его голосе прорезалась та самая нотка — низкая, с лёгкой хрипотцой, которая всегда означала, что он возбуждён, как бы ни пытался это скрыть. — Я хочу, чтобы ты видела себя такой, какой я вижу тебя. Голой. Открытой. Моей. Она опустила руки, которые уже начали подниматься к груди — инстинктивно, против воли, — и заставила себя смотреть. Женщина в зеркале была обнажена до пояса. Её грудь вздымалась от частого дыхания, на шее билась жилка, а на щеках горел румянец — даже свет комнаты не мог его скрыть. Но стыд не был единственным, что она чувствовала. Горячая смазка обильно текла из неё, пропитывая кружево насквозь, так что тонкая ткань прилипала к набухшим, пульсирующим складкам. — Трусики. Она зацепила резинку большими пальцами и потянула вниз. Ткань скользнула по бёдрам, цепляясь за кожу, потому что та уже была влажной. Райна почувствовала, как от промежности отрывается мокрое кружево — с тихим, липким звуком, — как прохладный воздух касается разгорячённой плоти. Контраст был острым, почти болезненным — холод и жар одновременно, — и она на секунду зажмурилась, не в силах вынести эту остроту ощущений. Наклонилась, стянула трусики до колен, до щиколоток, переступила через них, и когда выпрямилась и подняла глаза к зеркалу, то увидела то, чего боялась — и чего хотела. Её собственная влага обильно блестела на внутренней стороне бёдер густыми, тягучими дорожками. В алом свете она выглядела тёмной, маслянистой, почти непристойной. И когда она раздвинула ноги — самую малость, просто чтобы сохранить равновесие, — капля сорвалась и поползла к колену, прокладывая влажную дорожку по бледной коже. Он это видел. Она знала, что он это видел, потому что его взгляд в зеркале переместился именно туда — и задержался. Его губы приоткрылись, дыхание стало громче, чаще. Он шумно выдохнул — и это был первый звук за несколько минут, который выдал его с головой. — Посмотри на себя, — сказал он, и голос его стал хриплым, как после долгого молчания. — Ты ещё даже не начала, а уже течёшь так, что это видно в зеркале. Ты знаешь, что это самое возбуждающее зрелище в моей жизни? Её губы дрожали, а между ног всё пульсировало так сильно, что она боялась кончить от одного его голоса — просто от того, как он произносил эти слова, низко, растягивая гласные, проникая голосом прямо в грудную клетку. — Теперь, — он достал из кармана чёрную шёлковую ленту, и ткань заструилась между его пальцев, — я завяжу тебе глаза. И ты будешь трогать себя. По моим командам. И ты не будешь видеть ничего — только чувствовать. Он шагнул ближе. Теперь он стоял прямо за ней — так близко, что она чувствовала жар его тела спиной, ягодицами, затылком. Жар проникал сквозь кожу, растекался по позвоночнику, смешивался с её собственным. Его пальцы скользнули по её вискам, убирая волосы — влажные, прилипшие к коже. Кончики пальцев были горячими и чуть шершавыми, и от их прикосновения по её позвоночнику пробежала дрожь — острая, электрическая. Лента легла на глаза: прохладная, гладкая, плотная. Узел на затылке — он затянул его не туго, но достаточно, чтобы мир исчез. В темноте она осталась одна — и одновременно была более обнажённой, чем когда-либо. Райна слышала его дыхание — неровное, сбитое, совсем не такое, как в начале. Чувствовала его запах — виски, кожа, что-то пряное, а теперь ещё и мускусный, тяжёлый запах её собственного возбуждения, заполнивший комнату. Ощущала, как воздух касается её сосков, её живота, её мокрых складок. Каждое дуновение было как прикосновение — лёгкое, дразнящее, невыносимо нежное. — Положи руки на горло, — раздался его голос. Теперь он звучал иначе — обволакивающе, глубоко, проникая прямо в грудную клетку, вибрируя где-то за грудиной. — Медленно веди вниз. К ключицам. Чувствуй свою кожу. Представь, что это мои пальцы. Она подчинилась. Её ладони легли на горло — туда, где под кожей бился пульс, частый, как крылья пойманной птицы. Она провела ими вниз, к ямочке между ключиц, и представила, что это его руки. Его пальцы. Его прикосновение. Кожа под её ладонями была горячей и влажной, мышцы мелко дрожали. — Ниже. К груди. Возьми себя в ладони. Сожми. Так, как это сделал бы я. Она всхлипнула и сделала это. Её ладони легли на грудь, пальцы сжали мягкую плоть, и она почувствовала, как соски упираются в середину ладоней — твёрдые, как камешки. Сжала сильнее — почти до боли, — и стон сорвался с её губ. Громкий. Пошлый. Райна не узнала собственный голос — он был чужим, низким, животным. — Теперь соски. Только кончиками пальцев. По кругу. Не спеши. Провела подушечками пальцев вокруг сосков, чувствуя, как они твердеют ещё больше, как по коже бегут электрические разряды, как каждое прикосновение отдаётся в клиторе острой вспышкой. Обвела ареолы по кругу — раз, другой, третий, — ощущая каждую микроскопическую неровность, каждый бугорок, — и на четвёртый он сказал: — Теперь сожми. Сильно. Так, чтобы стало больно. Она сжала соски пальцами и выкрутила их — так, как никогда не делала сама, так, как, ей казалось, мог сделать только он. Боль пронзила грудь — острая, сладкая, смешанная с наслаждением, — и она запрокинула голову, издав низкий, утробный стон сквозь стиснутые зубы. — Хорошая девочка, — выдохнул он. — Теперь веди руками вниз. По животу. По бёдрам. Раздвинь ноги шире. Я хочу, чтобы ты была полностью раскрыта. Её ладони заскользили вниз — по рёбрам, по животу, где мышцы дрожали под кожей мелкими спазмами. Райна раздвинула ноги, и почувствовала, как воздух касается её промежности, проникает между складок, холодит разгорячённую, истекающую влагой плоть. Она была мокрой. Отчаянно, унизительно мокрой. Смазка продолжала течь по бёдрам густыми дорожками, и она знала, что он это видит. Знала — и от этого становилась ещё более влажной. — Теперь коснись себя там. Но не так, как ты делаешь это обычно. Я хочу, чтобы ты делала это для меня. Как я скажу. Одним пальцем. Только снаружи. Проведи по складкам. Сверху вниз. Медленно. Райна опустила руку. Её указательный палец коснулся влажных складок — и она застонала, потому что даже это лёгкое прикосновение было почти невыносимым. Плоть была горячей, набухшей, невероятно чувствительной — каждая клетка, каждый нерв кричали от прикосновения. Подушечка пальца медленно провела по горячим, набухшим складкам — от туго налитого клитора, который пульсировал и ныл под капюшоном, вниз до входа, где плоть была особенно мягкой, горячей и истекающей. Её палец стал мокрым мгновенно. Чувствовала, как смазка обволакивает его, как он скользит по ней легко, почти без сопротивления. — Ещё раз. Медленнее. И на этот раз задержись на клиторе. Обведи его. Не надавливай. Просто обведи. Она подчинилась. Её палец скользнул вверх. Подушечка медленно обвела набухший, пульсирующий клитор — раз, другой, третий. Он выпирал, твёрдый и чувствительный, и каждое касание отдавалось острой, сладкой судорогой глубоко внутри неё. Её бёдра дёрнулись навстречу собственной руке. Она хотела большего. Она чувствовала пустоту внутри, ноющую, требующую заполнения. — Пожалуйста, — выдохнула Райна, сама не зная, о чём просит. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. — Пожалуйста, я... — Рано, — перебил он. — Сейчас ты войдёшь в себя двумя пальцами. Медленно. Почувствуй, какая ты узкая. Почувствуй, как твои стенки сжимаются. Но не двигайся. Просто держи их внутри. Два пальца легко погрузились в горячую, тесную глубину. Стенки влагалища мгновенно сжались вокруг них — жадно, ритмично, словно пытаясь втянуть глубже. Внутри было мокро, бархатно и невыносимо горячо. Она всхлипнула, чувствуя, как внутри всё ноет от пустоты, которую эти пальцы не могли до конца заполнить, как влага течёт по руке — тёплая, густая, обволакивающая. — А теперь, — его голос прозвучал у самого уха, и она ощутила его дыхание на своей шее, горячее, частое, — я сниму повязку. Его пальцы коснулись её затылка. Узел ослаб. Лента соскользнула с глаз и упала на пол, коснувшись камня с тихим шорохом. Свет ударил по зрачкам — яркий, резкий после темноты. В зеркале отражалась женщина, которую она не узнавала. Голая, если не считать чулок, которые теперь казались грязными, порочными, непристойными. Раскрасневшаяся, с влажными от пота волосами, прилипшими к вискам тёмными змейками. С широко раздвинутыми ногами — такими широкими, что были видны все складки, все капли, весь блеск. С двумя пальцами, погружёнными во влагалище по самые костяшки, — и с третьим, указательным, который всё ещё лежал на клиторе. Её собственное тело казалось ей чужим — и одновременно самым настоящим, самым честным, что у неё было. И за её спиной — Ксандр. Одетый. Невозмутимый, если не смотреть на его брюки. Если не замечать, как ткань натянулась в паху, выдавая твёрдый член. Райна видела очертания, видела, как он упирается в ткань, натягивая её до предела. Его глаза в зеркале смотрели прямо в её — и в них горел голод, которого она никогда раньше не видела. Чистый, неприкрытый, почти пугающий. Он сделал шаг ближе. Его ладонь легла ей на бедро — впервые за весь вечер он коснулся её. Пальцы были горячими, требовательными, они сжали плоть с той собственнической уверенностью, которую она так хорошо знала. И замерли. Она почувствовала, как дрожит его рука. Он сдерживал себя. — Не останавливайся, — сказал Ксандр, и голос его был низким, как рычание, пробирающее до костей. — Я хочу, чтобы ты видела себя. Видела, какая ты мокрая, какая раскрытая, какая порочная. Смотри на свои пальцы. На то, как ты сжимаешься вокруг них. На свой клитор, который торчит и ждёт, когда ты до него доберёшься. Смотри. И продолжай. Райна не могла отвести взгляд. Её пальцы начали двигаться — сначала медленно, выходя и входя с влажным, хлюпающим звуком, который разносился по всей комнате. Этот звук был самым пошлым, что она когда-либо слышала, — и самым возбуждающим. Он заполнял пространство, отражался от стен, и она знала, что он тоже его слышит. Каждое мокрое чавканье. Каждый всхлип. — Быстрее, — приказал он. Его пальцы на её бедре сжались сильнее — до синяков, до отметин, которые останутся завтра, которыми она будет любоваться, раздеваясь перед сном. — Надави на клитор сильнее. Я хочу видеть, как ты доводишь себя до оргазма. Не закрывай глаза. Смотри. На себя. На меня. На то, что ты делаешь. Она надавила на клитор и начала тереть его круговыми движениями — одновременно с толчками пальцев внутри. Её тело выгнулось дугой. Рот открылся в беззвучном крике. Она видела в зеркале, как сокращаются её мышцы живота — волнами, от рёбер к лобку, — как грудь подпрыгивает в такт движениям, как бёдра дрожат крупной дрожью. Видела его — сзади, неподвижного, но с побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в её бедро. Его дыхание стало громким, рваным — он больше не скрывал его. — Я сейчас, — прохрипела Райна. Голос был сорванным, чужим. — Я сейчас кончу. Я... — Смотри на меня, — приказал он. — В зеркало. В глаза. Кончай, глядя на меня. Она встретилась с ним взглядом в отражении — и сорвалась. Оргазм ударил резко, выгнув её тело тугой дугой. Горячая, сокрушительная волна прокатилась от низа живота до самого затылка, заставляя стенки влагалища судорожно сжиматься вокруг собственных пальцев, выталкивая новые порции густой влаги. Крик — его имя, произнесённое так громко, что, должно быть, было слышно в соседних домах, — вырвался из горла. И всё это время их взгляды были сцеплены в зеркале. Ксандр не мигал. Впитывал каждую секунду. Оргазм длился целую вечность — и закончился внезапно, оставив её пустой, дрожащей, разбитой. Когда последняя судорога схлынула, ноги подкосились, и она рухнула на колени — прямо на каменный пол. Острая боль пронзила коленные чашечки, но она даже не заметила этого. Её пальцы выскользнули из неё с мокрым, чавкающим звуком, и Райна увидела, как с них капает на пол — густыми, тягучими каплями, которые в этой комнате казались рубиновыми. Тишина. Только её дыхание — рваное, хриплое, с присвистом. Только стук сердца в ушах — гулкий, частый. Ксандр не двигался. Он стоял всё там же, за её спиной, и наблюдал за ней в зеркале. Его грудь вздымалась часто, рубашка прилипла к лопаткам от пота, но лицо оставалось почти спокойным — только желваки играли на скулах, перекатываясь под кожей, и в глазах горело то самое, тёмное, неутолённое. Член всё ещё упирался в ткань брюк — она видела это в отражении, видела влажное пятно на ткани там, где головка касалась изнутри, — но он не сделал ни одного движения, чтобы облегчить своё состояние. — Посмотри на себя, — сказал он наконец. Голос был низким, но уже без рычания — скорее усталым, почти задумчивым. — Посмотри, во что ты превратилась. Ты стоишь на коленях, голая, с мокрыми пальцами, посреди лужи собственной смазки. Ты когда-нибудь думала, что будешь делать это? Для меня? Она не ответила. Язык не слушался, губы дрожали. В зеркале была женщина, которой она стала, — раскрасневшаяся, растрёпанная, блестящая от пота и смазки, — и Райна не узнавала её. Но где-то внутри, под стыдом, под унижением, под усталостью, пульсировало удовлетворение. Тёмное, глубокое, абсолютное. Он ни разу к ней не прикоснулся — почти. Только голос. Только взгляд. Ксандр подошёл ближе — и она услышала, как скрипнула кожа его ботинок. На мгновение его ладонь легла ей на макушку — легко, почти невесомо. Жест, в котором не было ни приказа, ни собственничества. Просто прикосновение. Тёплое. Человеческое. И от этого — самое разрушительное за весь вечер. Он убрал руку и отступил в тень. — Одевайся. На сегодня достаточно. Она подобрала одежду с пола — блузку, юбку. Пальцы не слушались, ткань выскальзывала. Не стала надевать бельё — просто засунула влажное кружево в карман юбки, не в силах сейчас прикасаться к нему. Оделась кое-как, дрожа всем телом. Натянула ботинки, не застёгивая. У двери он окликнул её: — Райна. Она застыла, не оборачиваясь. Рука уже лежала на ручке двери — холодной, отрезвляющей. — Ты была великолепна. И в его голосе — впервые за всё время — не было ни усмешки, ни издёвки, ни власти. Только восхищение. Чистое, неподдельное, пугающее своей искренностью. Она вышла. В коридоре прижалась лбом к прохладной стене и закрыла глаза. Бетон холодил разгорячённую кожу. Её пальцы всё ещё пахли ею — её телом, её желанием, тем мускусным, тяжёлым запахом, который заполнял комнату. Она никогда в жизни не чувствовала себя настолько голой — не телом, а именно собой: раздетой до самого дна, вывернутой наизнанку, полностью отданной под его взгляд. Такой его.