Метод

Я тяжело вздохнула, листая профиль врача. Экран телефона мерцал от ослепляющей лампы, висящий над моей головой, закрывая фото на сайте чуть больше чем на половину. По коридору носились медсестры, где-то звонил телефон, кто-то заполнял документы и в коридоре стоял стойкий запах медикаментов. Клиника стояла почти в самом центре города, двор ее был больше похож на двор элитного отеля, чем на проходной двор к месту, куда люди приходят с ментальными проблемами: фонтан со статуей, высокие аккуратно выстриженные ели и дубы, выложенные каменной плиткой дорожки. Я опустила голову обратно к экрану телефона. Новиков Адам Викторович. Тридцать семь лет, два высших, почти каждый год проходит повышения квалификации. На фото он выглядел моложе своих лет, что только подтверждало мою теорию о приличном опыте работы в психотерапии. Я откинулась на стену затылком, синие волосы распластались по плечам и убрала телефон в карман. До приема оставались считанные минуты, и что-то мне подсказывало что этот человек почитает пунктуальность. Предварительно написав матери «я доехала, жду приема» я ненадолго позволила себе поковыряться в своей голове. Это был уже четвертый по счету врач, которого я меняла за последний год. Никакая терапия, назначенная предыдущими врачами, не помогала от слова совсем, и в какой-то момент я совсем отчаялась, не надеясь, что кто-то протянет руку помощи даже за бешенные деньги. Папа умер. Не внезапно, не трагично, без криков и истерик. Рак – такая штука, которая заставляет тебя привыкнуть к ее присутствию в твоей жизни. Он медленно угасал, и я видела это с каждым днем все отчетливее, но ему в лицо продолжала говорить, что выглядел он отлично и любить его меньше от этого я не переставала. И ничего из этого не было ложью. Без него было тяжело. Прошло уже достаточно времени, чтобы я могла смириться с этим фактом, но такой подарок на свой день рождения я принять не смогла. Мама оправилась на удивление быстро. Нет, она не была из тех женщин, для которых муж был лишь разменной монетой в жизни, но и горевала она недолго. Видимо, у нас было просто разное отношение к смерти. Мы никогда не говорили об этом. И вот, я здесь. Скитаюсь по коридорам психиатрических клиник, в надежде, что кто-то наконец вытащит меня из этого омута самобичевания. -Волкова? – голос из приоткрытой двери заставил меня поднять глаза. Высокий, волосы отросли чуть длиннее ушей, седина редко пробивалась сквозь пряди и почетно занимала свое место на висках. Очки в дорогущей оправе, черная рубашка под белым халатом прилипала к нему как вторая кожа. В ответ я лишь неуверенно подняла руку. -Прошу, заходите, – он открыл дверь шире, приглашая. Я встала, поднимая за собой с пола рюкзак и зашла в кабинет, слыша, как Адам закрывает за мной дверь. Я оглянулась: кабинет был больше похож не на кабинет психиатра, а на чью-то старинную библиотеку. Стеллажи с книгами почти до потолка, грамоты и лицензии в рамках на стенах, не хватало для антуража только фотографии любимой семьи на рабочем столе. Он сел за стол, я – на кресло напротив. -Лина, подскажите, вам удобнее было бы остаться на «вы» или перейти на «ты»? Я прочистила горло тихим кашлем. -На «ты» было бы комфортнее. – я закинула ногу на ногу и сцепила руки замком. Максимально закрытая поза, казалось бы, но ничего не могу поделать с собой, если так сидеть попросту удобнее. -Хорошо. - протянул он и что-то чиркнул в только что открытом блокноте. Адам придвинулся ближе к столу, снимая очки и положив их в сторону и посмотрел прямо на меня. Я отвела глаза. Прямой зрительный контакт? Нет уж, спасибо. -Меня, как вы уже знаете зовут Адам Викторович. А теперь, прошу, Лина, я бы хотел услышать весь анамнез с начала лечения. Я нагнулась, доставая папку с диагнозами, предыдущими выписками препаратов, анамнезами из разных клиник и от разных врачей. Приподнявшись, я положила ему ее на стол и села обратно в кресло. Он коротко кивнул, придвигая папку к себе ближе. Открыл, пробежался глазами по первым страницам и так же быстро пролистал до последнего официального диагноза. -Приятно видеть, что ты подготовилась, но я бы хотел услышать историю болезни с твоих слов. Я поежилась. Это был первый случай за все мое лечение, когда врач решил довериться моим словам, а не бумагам от коллег по цеху. -Ну… Если в общем и целом – все началось со смерти отца, когда мне было двенадцать. Я опустила взгляд на его руки за столом, видя, как он открыл блокнот, начиная делать пометки. Я продолжила. -После этого было…тяжко. Мама заметила, что я сильно потеряла в весе, успеваемость в школе пошла ко дну, социальные контакты так же сошли на ноль. По первости мы пробовали ходить к психологу и там маме уже дали знать – что это не их профиль. Мы пошли к психиатру и там мне поставили депрессивное расстройство личности. – я сделала паузу и продолжила. – Затем…мы меняли врачей как перчатки. Препараты не помогали, в восемнадцать депрессия официально перешла в статус рекуррентной, а если что-то и помогало, то побочные эффекты от медикаментозного лечения выносить было невозможно и мы снова их меняли, опять оставляя ситуацию без улучшения. Адам задержал ручку в воздухе и поднял взгляд на меня. -Что говорили предыдущие врачи? -Толком ничего. Методы лечения у всех были разные: кто-то пытался прописывать мне препараты против тревоги, кто-то поднимал дозировку антидепрессантов до максимальной, кто-то пытался перенаправить мой случай с упором на психотерапию, а не на медикаменты. Результат всегда был один – ничего. Адам закрыл блокнот, отложил ручку и посмотрел на меня, оперившись локтями об стол. -Лина… А как ты чувствуешь себя сейчас? Не в моменте, возьмем, к примеру последнюю неделю. Остаются ли силы на хобби, учебу? Я задумалась. -Учебу зачастую я прогуливаю, но мне в этом плане немного проще, чем остальным – я учусь на очно-заочном и пар не так много, а экзамены и обязательные работы я кое-как, но сдаю. С хобби вопрос стоит уже… сложнее. Я – художник, но сейчас совсем плохо с тем, чтобы писать новые картины. Даже о простых зарисовках не идет речи. Я почти не ем, сплю по пятнадцать часов и все равно не высыпаюсь. Адам слегка нахмурил брови. -А как дела с гигиеной, здоровьем? Мне стало стыдно. Дела и правда были плохи, и я не хотела вот так открыто признавать это, хоть и понимала, что это симптоматика депрессии. -Плохо. Я выкуриваю почти пачку в день и дохожу до душа раз в неделю – если повезет. Адам не ответил. Сейчас он решил окунуться в бумаги, которые я ему дала. Он помедлил и спросил: -Вижу у тебя в карте две госпитализации после суицидальных попыток. – он отложил карту. – Лина, скажи пожалуйста, есть ли сейчас в твоей жизни селфхарм? Выдохнув, я ответила: -Если сигареты считаются – то да. -А если мы говорим не о сигаретах? – он чуть склонил голову. -Порезов и других самоповреждений не было с момента последней госпитализации. Он открыл папку снова, видимо, сверяя даты. Оставшиеся полчаса мы обсуждали корректировку лечения новыми таблетками, мое текущее состояние, вопросы личной жизни, которой никогда по сути своей у меня и не существовало. Друзьями за девятнадцать лет я не обзавелась ни в школе, ни в универе. Об отношениях и сексе и речи быть не могло: я откровенно боюсь людей. И даже когда на моем жизненном пути встречались приятные люди, общение с ними не длилось дольше недели, и мне оставалось только гадать – отпугивала ли их я или я сама не хотела сближаться до чего-то серьезнее статуса «знакомые»? В общем и целом первичный прием у нас занял почти час. Он назначил мне препараты, без повторов всех предыдущих уже испробованных. Дал свой номер, что бы я могла написать ему для того, чтобы скорректировать лечение и пообещал по возможности быть на связи. Я вышла из клиники, глубоко вдыхая майский воздух. Обошла фонтан, прошлась мимо небольшого сада внутри двора клиники, вышла за пределы забора территории больницы и закурила. Рюкзак на плече висел тяжелым грузом, и я понимала лишь одно: если в этот раз не выгорит, я не знаю, что буду делать дальше со своей жизнью.