Метод

В этот раз я задержался на работе дольше обычного. Почти сразу после ухода Лины я с головой окунулся в ее карту, которую она так любезно мне оставила. Я имел на руках пациентку с неоднократными суицидальными попытками, депрессией, тянувшейся уже семь лет по сей день, госпитализациями и абсолютно нулевым результатом от лечения. Её случай не выходил из головы. Не из жалости. Скорее из-за того редкого, почти неприятного ощущения, которое возникает, когда сталкиваешься с задачей, не поддающейся привычной логике. Я привык, что рано или поздно пациенты начинают отвечать на терапию.Ангелина была первым случаем, где даже предварительный прогноз вызывал раздражающее чувство неопределенности. В этот раз я не был уверен. Отсутствие решения вызывало профессиональный дискомфорт, от которого я давно отвык. Закрыв карту, я ещё несколько секунд смотрел на пустое кресло напротив. Что-то в ней выбивалось из привычной статистики. Не диагноз, не анамнез, не даже две суицидальные попытки. Подобных случаев в практике хватало. Нет. Меня зацепило то, с какой будничной отстранённостью она говорила о собственной жизни. Словно уже давно решила, что бороться бессмысленно, но по инерции продолжала приходить на приёмы. За последние минуты она успела рассказать мне, как холодна к ней стала мать после смерти отца. По сути, он был единственным человеком, от которого она получала любовь всю свою жизнь. И в один момент – его не стало. Мать стала еще более недосягаема, социальных контактов у нее нет, отношений – тоже. Всю дорогу в машине я прокручивал в голове возможные сценарии коррекции. Ни один не выглядел достаточно точным. Помимо очевидных методов, разумеется. Просить ее найти компании по интересам – бесполезно, вернуться к творчеству, не имея толком на руках рабочих медикаментов – тоже, просить ее выйти в приложения для знакомств с огромной телегой загонов и нелюбовью к себе – тем более.Я шумно выдохнул, заезжая во двор своего коттеджа, выходя из машины только после того, как ворота закроются за мной полностью. Захватив с собой портфель и карту Лины, я зашел домой, с тихим щелчком закрывая дверь. Дома я придерживался ритуала. Туфли – мысами к стене на полку к остальным парам, рубашку – сразу на вешалку в гардероб, брюки – сложить квадратом и убрать в комод, портфель – на тумбочку у стола в кабинете. Сразу после прихода домой я как обычно залез в холодный душ. Четыре минуты – не больше, не меньше. Переодеваться я не стал. Лишь накинул полотенце и прошёл на кухню. Не спеша, я заварил себе горячий чай без сахара и сел за рабочий стол, открывая ноутбук, параллельно притягивая к себе карту пациентки. Волкова Ангелина Андреевна. Я задержал взгляд на имени чуть дольше, чем следовало.Синие волосы, серебряное колечко в носу, черные мешковатые вещи. Казалось бы – ее внешний вид кричал об отсутствии внимания, но, если приглядеться – все было в точности наоборот. Корни давно отросли, а синий почти смылся в темно-серый, колечко пирсинга было аккуратным и не вызывающим, а темные мешковатые вещи почти прямо говорили о нелюбви к своему телу. Я закрыл карту, отмечая с раздражением, что информации будто…недостаточно. Я дал ей свой номер, но она не дала мне свой, так что вот так просто просмотреть ее профиль я бы не смог. Но я же могу его найти, верно? Цифровой след нередко говорил о человеке больше, чем час личной беседы. Это не выходило за рамки профессионального интереса. Так я сказал себе, вводя её имя в строку поиска.Первые десять минут поиск казался бессмысленным – я натыкался на одни лишь фейки, закрытые профили без аватарок или т езок. Но в конце концов – нашел. Пролистал до самого начала ленты.На этих фотографиях она еще не избегала взгляда в камеру. Не боялась улыбаться. Я открыл самый первый пост, где Лина еще с родным, темно-каштановым цветом волос, испачканная в красках гордо держала холст и улыбалась, а солнечный свет из окна красиво обрамлял ее полупрофиль. И подпись: «Папа сказал, что это похоже на обложку альбома :)))» Пролистал выше. После смерти отца, если сверить даты: фотографии выкладывались реже, цветов становилось все меньше, подписи становились все мрачнее и мрачнее. Она почти перестала выкладывать что-либо, репостить или проявлять хоть какую-то активность.Последнее фото с лицом она выложила в восемнадцать. Яркие синие волосы распластались по плечам, в наушниках проводные белые наушники, на шее черный вельветовый чокер, рука вытянута, держа телефон. И подпись: «Только вышла из салона.» Последняя фотография, выложенная чуть больше полугода назад, заставила меня задержать палец в воздухе над тачпадом.На ней Лина держала сигарету в вытянутой руке, черный лак на ногтях почти стерся, камера вместе с сигаретой смотрели в потолок, у края было видно кусок рабочего стола с плакатами, а сама рука была настолько худой, что казалось будто она толщиной с саму сигарету. Ни подписей, ни лайков, ничего, кроме прикрепленной к посту песни.Я с тихим вздохом достал наушники из ящика в столе и включил трек. В ушах заиграл низкий вязкий гул, поверх которого почти призрачно лёг женский голос – спокойный до пугающего. В нём не было ни надрыва, ни мольбы, ни той демонстративной боли, которой так часто прикрываются люди, пытаясь придать своей трагедии более эстетическую форму. Лишь странное принятие.Будто человек слишком долго сопротивлялся чему-то неизбежному и в какой-то момент просто перестал. Я невольно перевёл взгляд обратно на фотографию. Теперь она казалась куда честнее, чем всё, что Лина сказала мне сегодня в кабинете. Разница между теми ранними снимками и тем, что сидело сегодня напротив меня, была почти физически ощутимой. Я выдохнул, проводя ладонью сквозь еще мокрые после душа волосы. Откинулся в кресле, скользнул взглядом по открытому профилю. Затем снова подался к экрану. Пролистал до фотографии с чокером. Я машинально сохранил ее себе на рабочий стол.На секунду я замер. Осознание пришло чуть позже. Я посмотрел на квадратную иконку, застывшую посреди экрана. Палец завис над клавишей «delete». Спустя несколько секунд я медленно убрал руки с клавиатуры, так и не стерев фотографию.