Out of Contract

Бомгю научился жить в ритме метронома:

работа – учёба – сон

работа – учёба – сон

работа – учёба – сон

учёба – сон – работа

сон – работа – учёба

работа – сон – работа

учёба – работа – работа

работа – работа – работа

....

​Вторник, например, сливался с четвергом в одну неразличимую серую полосу. Его день начинался не с будильника, а с того, что желудок болезненно сжимался от голода, требуя хоть чего-то, кроме остывшего кофе из кофейни. Около четырёх часов дня Бомгю просыпался в пустой комнате, где пахло застоявшимся воздухом и одиночеством. Он молча, не включая верхний свет, заваривал себе растворимый суп, глядя в окно на то, как небо над Чонногу окрашивается в неприятный цвет увядающей сирени. ​Кай в эти дни не заходил вовсе. Иногда Бомгю ловил себя на том, что прислушивается к звуку шагов в коридоре, надеясь и одновременно боясь услышать знакомый шорох ключей. Но тишина оставалась незыблемой. Когда он открывал банковское приложение, чтобы перевести свою часть платы за аренду, он видел уведомления об успешных операциях Кая. Эти цифры были единственным доказательством того, что младший всё ещё существует в его жизни, но для Бомгю это была лишь сухая статистика. Он переводил свои деньги, стараясь не думать о том, что студия, за которую они всё ещё платят, теперь пустует. ​​К шести вечера он добирался до академии. В коридорах было многолюдно, студенты обсуждали концерты, экзамены, новые треки, но Бомгю проходил сквозь толпу, как через холодную воду. В наушниках играл какой-то старый инди-рок, чьи ритмы идеально перекрывали любой гул снаружи. На лекциях он сидел на задней парте, глядя в тетрадь, но мысли его текли куда-то в сторону. Иногда он ловил на себе взгляд Тэхёна. Тот никогда не подходил, лишь мельком смотрел в его сторону, когда Бомгю, засмотревшись в окно, забывал записать очередную формулу или определение. В этих взглядах не было сочувствия — только холодный, отстранённый анализ, от которого Бомгю становилось ещё противнее.

​А потом наступала ночь.

​Рабочая смена в кофейне была его личным чистилищем. Он стоял за стойкой, впитывая запах жжёного молока и дешёвого сахара. Клиенты приходили и уходили — вечно спешащие клерки, усталые студенты, влюблённые парочки, которые казались Бомгю жителями другой, невозможной планеты. Он улыбался, когда нужно, выдавал сдачу, протирал столы, чувствуя, как с каждым часом внутри него растёт «тишина». ​Именно в эти ночные часы, когда в кофейне становилось совсем пусто и он оставался один на один с гудящим холодильником, он особенно остро чувствовал отсутствие. Он привык, что в голове всегда есть этот незримый, тяжелый «фон» — присутствие Ёнджуна, его язвительные замечания, его властная воля, которая раньше диктовала Бомгю, как нужно чувствовать и как нужно писать. Теперь там была только звенящая пустота, в которой иногда отдавалось эхо собственного дыхания. Бомгю часто ловил себя на том, что на секунду замирает, держа чашку в руках, потому что ему казалось, что он услышал хриплый голос старшего, зовущего его в студию. ​Но это была лишь галлюцинация, порождённая усталостью. ​Он возвращался домой, когда город начинал потихоньку просыпаться, оставляя после себя лишь запах сырого асфальта. Две с половиной недели этого существования сделали его похожим на механизм, который завели, но забыли выключить. Он не жаловался, не плакал, не искал выхода — он просто продолжал идти, глядя под ноги, в надежде, что этот день закончится так же быстро и бесцветно, как и предыдущий.

***

​Последний час смены тянулся как густая смола. Стрелки часов над стойкой казались приклеенными к циферблату. Бомгю, чей мозг уже давно перешёл в режим энергосбережения, механически вытирал столешницу, доводя её до неестественного блеска. В кофейне было тихо, только кофемашина изредка издавала приглушённый гул, словно дышала во сне. За пятнадцать минут до закрытия входная дверь звякнула, впуская внутрь поток холодного уличного воздуха. Бомгю даже не поднял головы, готовя стандартную дежурную фразу. ​— Доброй ночи, один большой горячий американо, пожалуйста, — раздался обычный, слегка хриплый голос. ​Бомгю поднял глаза. Перед ним стоял мужчина средних лет в помятом офисном костюме, с усталыми глазами и едва заметной щетиной. Обычный человек, каких сотни. Бомгю молча кивнул и принялся за работу. Его движения были отточены до автоматизма: помол, темперовка, запуск пролива. Наблюдая, как темная струя эспрессо наполняет чашку, он не думал ни о чем, кроме того, что осталось сделать еще десяток мелких дел перед уходом. Мужчина взял стаканчик, равнодушно бросил на стойку несколько купюр, кивнул в знак благодарности и вышел обратно в темноту, даже не посмотрев на Бомгю. Сразу за ним в дверях показался сменщик — сонный парень в такой же помятой униформе, который пробурчал что-то невнятное в качестве приветствия. Бомгю, не вступая в разговор, просто кивнул и тут же бросился доделывать всё, что накопилось за последние часы, чтобы сдать смену идеально чистой. Он действовал с пугающей скоростью: в пару движений смахнул остатки кофейной гущи в контейнер для отходов, протер паровую трубку кофемашины до блеска, чтобы на ней не осталось ни капли молока, и с силой провернул рычаг, выпуская лишний пар. Затем он тщательно протер столешницу — сначала влажной тряпкой, снимая липкие разводы от сахара, а потом сухим полотенцем, отполировывая поверхность до скрипа. Посуду, что успела скопиться в мойке, он перемыл с такой яростью, будто пытался стереть с них саму память о прошедшей ночи. ​Последним делом был подсчет кассы. Бомгю быстро, но внимательно пересчитал купюры, сверил итоговую сумму на чеке с остатком в ящике и заполнил отчетный лист. Все цифры сошлись с точностью до воны. Он не оставил ни единой зацепки для претензий. Убедившись, что всё готово, Бомгю сдернул фартук, аккуратно повесил его на крючок в подсобке и надел свою толстовку, натягивая капюшон глубже. Он не стал ждать, пока сменщик что-то скаже, не попрощался — просто толкнул стеклянную дверь и вышел наружу. Город был неестественно пуст. В ушах — проводные наушники, в них играла какая-то успокаивающая фортепианная мелодия, которая, по иронии судьбы, только усиливала ощущение дезориентации. Свежий, но тяжёлый ночной воздух ударил в лицо, заставляя Бомгю на секунду зажмуриться и глубже зарыться подбородком в воротник, прежде чем он зашагал прочь от освещённой витрины. ​Бомгю шел по инерции. Его ноги знали маршрут до общежития лучше, чем он сам. Он смотрел исключительно под ноги, на то, как подошвы его кед касаются влажного асфальта, и слушал ритм своего дыхания. Он не замечал ни поворотов, ни смены вывесок. Сознание, измученное бессонницей и накопленной усталостью, просто отключилось, передав управление телу. ​Он долго блуждал в этом полузабытьи, пока звук фортепиано в наушниках вдруг не начал искажаться, превращаясь в низкочастотный гул. Бомгю споткнулся, ощутив странный холод, внезапно пронзивший воздух. Он поднял глаза, ожидая увидеть привычную серую стену общежития, но наткнулся на нечто совершенно иное. –Что за... Бомгю замер, глядя на высокие колонны главного корпуса. В ночной тишине здание казалось неестественно огромным, словно оно выросло из земли, пока он был погружен в свои мысли. Его сердце, до этого бившееся в такт спокойной фортепианной мелодии, внезапно пропустило удар, а затем зачастило, ударяясь о ребра, как пойманная птица. Он сделал шаг назад, собираясь развернуться и уйти, пока ноги еще слушались, но в этот момент в кармане куртки завибрировал телефон. Вибрация была странной — не резкой, как обычно, а какой-то тягучей, словно сам аппарат пытался пробиться сквозь плотную ткань пальто и саму реальность. ​— Да какого хре… — начал было Бомгю, раздраженно выуживая смартфон из кармана, но так и не договорил. ​Его пальцы замерли, а дыхание перехватило. На экране, ослепляя своей неестественной яркостью, пульсировала надпись, от которой внутри всё неприятно сжалось: ​«ВНИМАНИЕ: ВЕРНИТЕСЬ В ЗОНУ СОПРЯЖЕНИЯ» ​— Ну конечно, — выдохнул Бомгю, и в этом коротком «ну конечно» было столько горькой иронии, что она отозвалась холодным металлом во рту. — Только тебя мне сейчас и не хватало. Текст замигал, становясь с каждым разом всё интенсивнее, пока не превратился в сплошной световой шум. Бомгю почувствовал, как этот свет проникает прямо в зрачки, лишая его возможности отвести взгляд. Телефон в руке стал подозрительно горячим, но он не мог разжать пальцы, будто его ладонь примагнитило к корпусу устройства. Его пальцы, сжимающие телефон, побелели от напряжения. Он хотел выбросить аппарат в ближайшую мусорку и уйти, надеясь, что если избавится от этого «проводника», то сможет вернуться к своей серой, безопасной жизни. Но прежде чем он успел хотя бы размахнуться, экран снова дернулся, заливаясь еще более ядовитым светом. ​Старая надпись исчезла, уступив место новой, которая, казалось, выжигала сетчатку: ​«ВСЕ ОБЪЕКТЫ, ОСТАВШИЕСЯ ВНЕ ЗОНЫ СОПРЯЖЕНИЯ БУДУТ УДАЛЕНЫ» Бомгю замер, чувствуя, как внутри всё леденеет. «Удалены»? Это не звучало как метафора или компьютерный сбой. В этом простом, техническом слове крылась угроза, от которой по спине пробежал неприятный холодок. ​В ту же секунду телефон в его руке коротко, но болезненно вибрировал, и на экране вместо таймера появилась маленькая иконка, похожая на прогресс-бар загрузки, который заполнился уже на треть. ​— Черт, черт, черт! — Бомгю больше не колебался. Его ноги, действовавшие вопреки его желанию, сами несли его в сторону академии. Он бросился к боковому входу, который помнил до автоматизма — служебный проход, где охранники редко дежурили в такой час. ​02:10... Он не просто бежал — он знал. Каждый шаг был выверенным, как в танце, который он репетировал тысячи раз. Он не думал, в какой именно вход нужно попасть, его тело просто несло его к служебной двери, которая даже в такой час была едва приоткрыта, будто приглашая вернуться в чрево академии. Бомгю влетел внутрь, едва не сбив охранную стойку, и тут же, не сбавляя темпа, устремился в сторону цокольного этажа. Его не нужно было вести — он ощущал куда ему нужно бежать, как маяк, светящий сквозь толщу бетона и стали. ​01:55... 01:54... ​Чем ближе он подходил к медиатеке, тем сильнее вибрировал в кармане телефон, превращаясь в раскаленный кусок металла, обжигающий бедро. Воздух становился плотным, пахнущим озоном и жжеными микросхемами — тем самым специфическим запахом их с Ёнджуном работы, который, казалось, навсегда въелся в поры его кожи. 01:30... 01:29... ​Бомгю бежал по коридорам, погруженным в абсолютную тьму, но видел их так отчетливо, будто стены были прозрачными. Он чувствовал ритм этого здания, его пульсацию, и доверял своим ногам безоговорочно. Но именно эта уверенность его и подвела. ​На крутом повороте к лестничному маршу, где бетонный пол был покрыт тонким слоем строительной пыли, его кед неожиданно поехал в сторону. Бомгю потерял равновесие, резко взмахнул руками в попытке удержаться, но лишь сильнее завалился вперед. Он с размаху ударился коленом о выступающий край ступени, а ладони, которыми он попытался смягчить падение, болезненно ободрались о шершавый бетон. ​00:15... 00:14... ​— Проклятье! — вскрикнул он, чувствуя, как острая вспышка боли прошила ногу. ​Сердце, до этого работавшее как отлаженный метроном, сбилось с ритма. В ушах зашумело. Он попытался тут же вскочить, но колено подвело — нога предательски подкосилась. Бомгю на секунду замер, прижавшись щекой к холодному полу, и в этот момент его охватил животный ужас: а что, если он не встанет? Что, если это падение — и есть конец? ​00:10... 00:09... ​Он стиснул зубы так, что заболела челюсть, и, оттолкнувшись здоровой ногой, буквально взлетел вверх, игнорируя пульсирующую боль. Он бежал, прихрамывая, задевая плечом стены, его дыхание превратилось в хриплый, болезненный свист. ​00:06... 00:05... ​Он рванул в последний коридор. Перед глазами плыли цветные пятна, реальность начала расслаиваться, но он видел цель — приоткрытую дверь медиатеки, из которой разливалось болезненно-голубое свечение. ​00:03... 00:02... ​— Нет! — выдохнул он, выбрасывая тело вперед, в этот свет. ​00:01... ​Бомгю с грохотом рухнул на порог, вваливаясь в комнату, едва успев выбросить руку с телефоном вперед, словно пытаясь пробить невидимый барьер. В ту же секунду вспышка ослепила его, поглощая всё вокруг. Телефон в его руке обжег ладонь и затих. Счетчик на экране сменился на статичную надпись: «СОПРЯЖЕНИЕ УСТАНОВЛЕНО». Бомгю лежал на полу, тяжело дыша, чувствуя, как по колену течет тонкая струйка крови, и в этот момент медиатека наполнилась густым, неестественным гулом. Он ожидал увидеть кого угодно, но комната была пуста. Только мониторы, до этого момента выключенные, синхронно вспыхнули ослепительным белым светом, заливая помещение стерильным сиянием. ​Он медленно поднялся, опираясь на край стола. Боль в колене отошла на второй план, сменившись странным, почти осязаемым предвкушением. Его ноги сами, словно по старой мышечной памяти, подвели его к тому самому терминалу. Как только Бомгю подошел к знакомому рабочему столу и опустился в кресло, монитор, до этого бывший черным, ожил. На экране возникло текстовое сообщение: «СЕАНС БЫЛ ПРЕРВАН. ЖЕЛАЕТЕ ПРОДОЛЖИТЬ?». [ДА] [ДА] Бомгю замер, глядя на экран. В этой тишине монитор казался единственным живым существом в комнате, требующим от него не просто действий, а полного подчинения. Он не пошевелил и пальцем. Вместо этого он опёрся локтями о деревянную поверхность, закрывая ладонями лицо; с его губ сорвался приглушённо-раздражённый стон. ​— Да что за нахер здесь происходит? — выплюнул он в пустоту медиатеки. Его голос прозвучало болезненно тихо. В тот же миг, словно откликаясь на его гнев, тишину разорвал резкий, сухой электронный писк. Две кнопки «ДА» на мониторе одновременно вспыхнули ядовито-зеленым светом, залив лицо Бомгю болезненным, мертвенным сиянием. ​Экран компьютера вздрогнул, словно от мощного электрического разряда. Изображение моментально пошло рябью: горизонтальные линии помех с бешеной скоростью поползли вверх, разрывая пространство матрицы на части. Звук в помещении стал невыносимым — гул превратился в механический визг, переходящий в ультразвук, от которого в зубах заныло, а воздух вокруг терминала начал дрожать, искажая контуры мебели и стен, и на весь экран развернулось архивное видео. Экранный Бомгю сидел в наушниках, уставившись в открытый текстовый файл. На столе перед клавиатурой лежал раскрытый блокнот, где от руки были набросаны варианты куплетов — исчерканные, перечеркнутые и переписанные десятки раз. Он раздраженно крутил в пальцах дешевый пластиковый карандаш, то и дело прикусывая колпачок. ​Ёнджун на записи лениво опирался ладонями о спинку его кресла, наклонившись так низко, что его дыхание наверняка шевелило пряди волос на макушке младшего. ​— Ну и? — тихо, с легкой усмешкой протянул Ёнджун, вчитываясь в строчки над его плечом. — Долго ты будешь мучить этот несчастный второй куплет? Рифма же совсем не ложится на этот бит. ​— Нормально она ложится, если спеть поточнее, — проворчал Бомгю на видео, продолжая нервно крутить карандаш. — Я полчаса над этой строчкой сижу, у меня уже слова перед глазами в кашу слипаются. ​Ёнджун мягко усмехнулся. Он потянул карандаш за кончик, без лишних слов забирая его из расслабившихся пальцев Бомгю. Наклонившись чуть ниже, он быстро, прямо поверх старых записей, перечеркнул две последние строчки, которые Бомгю мучил весь вечер, и размашисто набросал на полях свой вариант. ​— Не ложится, — тихо повторил он, откладывая карандаш на край стола. — Ты фальшивишь, Бомгю-я. И знаешь почему? Потому что ты пишешь её один. Снаружи, в тишине, твои стихи звучат как пресный, безжизненный отчет. ​Ёнджун чуть повернул голову, заглядывая Бомгю прямо в лицо. ​— Давай, пропой мне это теперь. Прямо сейчас. С новыми строчками. Плечи Бомгю на видео, до этого упрямо приподнятые, бессильно опустились. Он тихо, обреченно вздохнул. Карандаш остался лежать на полях блокнота, прямо под рваными, свежими строчками Ёнджуна. Бомгю на экране прикрыл глаза, делая медленный, рваный вдох, словно настраиваясь на нужный лад. ​Когда он открыл рот, его голос зазвучал почти шёпотом — интимно, глубоко, без какой-либо инструментальной поддержки, лишь чистый, слегка подрагивающий звук в звенящей тишине комнаты: ​— Lost my voice in the quiet cold, Singing stories we left untold... If you let go of my hand, Where do I stand? Every shadow starts to fade In this silence that we made... ​На последней фразе его голос едва заметно дрогнул, дав петуха на высокой ноте, и Бомгю резко замолчал, так и не допев куплет до конца. Он опустил голову, пряча лицо в ладонях. ​— Ничего не получается, — глухо произнёс он, и в его голосе сквозь динамики отчетливо послышалась бесконечная, выматывающая усталость. — Всё звучит как-то... пусто. Будто я пытаюсь петь в коробке, где вообще нет воздуха. Мелодия просто не держится в голове. Ёнджун на видео спокойно опустил руки ему на плечи, слегка сжимая пальцы, и удовлетворенно кивнул, прижимаясь щекой к его растрёпанному виску. — Тогда закрывай черновик, — мягко произнёс он. — Вставай. Хватит тратить энергию впустую. На видео экранный Бомгю послушно отодвинул кресло и поднялся на ноги. ​В ту же секунду реальный Бомгю, сидящий в кромешной темноте медиатеки, почувствовал, как его собственные колени судорожно разгибаются. Тело двигалось само по себе, без его воли, с пугающей точностью воспроизводя каждое движение цифрового двойника. Он медленно поднялся со стула, чувствуя, как мышцы наливаются свинцом. Онемевшие пальцы безвольно повисли вдоль швов джинсов, а взгляд намертво прикипел к мерцающему стеклу. ​На экране Ёнджун сделал шаг вперед, мгновенно сокращая расстояние между ними до нуля. Он обнял экранного Бомгю, плотно кольцуя его талию, уверенно укладывая ладони ему на спину, под лопатки, притягивая к себе. А затем медленно опустил голову, утыкаясь носом в теплую ямку между его шеей и плечом. Бомгю перед монитором рвано, со свистом выдохнул, хватая ртом холодный воздух. ​Его прошиб ледяной, липкий пот. Он физически, до мельчайших, безумных нюансов ощутил этот чужой вес на своём теле. Невидимые горячие пальцы сквозь ткань его толстовки стальными тисками сжались на его талии, чужие ладони намертво прижались к спине, толкая вперед, а в кожу шеи отчетливо, влажно ударило чужое дыхание. Воздух вокруг него словно уплотнился, обретая очертания тела Ёнджуна. Экранный Бомгю на видео медленно устроил подбородок на чужом плече. Его взгляд плавно скользнул мимо камеры и замер прямо на глазах настоящего Бомгю. На бледных губах двойника расплылась мягкая, пугающе знающая улыбка. Он смотрел в упор, словно пробивая стекло монитора, и весь его расслабленный, сдавшийся вид безмолвно кричал: ​«Видишь? Это совсем не сложно. Просто поддайся, доверься инстинктам своего тела». Из динамиков компьютера начал нарастать тонкий, оглушительный ультразвуковой писк. Он проникал под черепную коробку, вибрировал в зубах, выжигая способность мыслить. Система требовала полной, безоговорочной сдачи. Взрыв ​И в этот момент Бомгю наконец-то отмер. ​Призрачное тепло на шее мгновенно обернулось удушающим, тошнотворным ужасом, который в долю секунды перерос в бешеную, первобытную ярость. Гордость и злость, копившиеся в нем все эти недели голода, вырвались наружу диким, срывающимся криком. ​— Пошли вы оба... к чертям собачьим! ​Он резко выбросил руки вперед, намертво вцепился пальцами в края тяжелого монитора и с остервенением рванул его на себя, с грохотом швыряя прямо на пол. ​Пластик с треском лопнул, но матрица упрямо продолжала гореть. По экрану побежали черные полосы жидких кристаллов, картинка пошла уродливой цифровой рябью, но лицо его двойника — все еще жутко улыбающееся сквозь паутину трещин — продолжало смотреть на него снизу вверх. ​— Не ложится рифма, да?! — задыхаясь от ярости, закричал Бомгю. ​Он схватил со стола тяжелый металлический системный блок и со всей силы, с глухим металлическим стуком обрушил его сверху на лежащий дисплей. На видео Ёнджун даже не вздрогнул — он продолжал удерживать экранного Бомгю, который сквозь помехи все так же гипнотически улыбался. ​— Песня у нас без него не звучит?! — Бомгю ударил еще раз, сминая тяжелое железо. — Да я лучше вообще писать перестану! Слышишь?! Лучше с голоду сдохну в этой грёбаной общаге! Но к тебе не вернусь! Он окончательно потерял рассудок от адреналина. Ударом ноги он разнес клавиатуру — пластмассовые клавиши мелким градом разлетелись по полу медиатеки. Бомгю крушил всё, до чего мог дотянуться: с мясом вырывал из системного блока провода, швырял об стены колонки, топтал наушники, ломая дужку. Его кулаки были разбиты в кровь о рваные края покореженного железа, но он не чувствовал боли. Только ярость. Спасительную, очищающую ярость. ​— Слышишь меня?! Слышишь?! — срывая голос на хриплый фальцет, кричал он в пустоту, пока слезы злости душили его горло. ​А с пола, из глубины расколотого вдребезги, мигающего дисплея экранный Бомгю продолжал неподвижно смотреть на него. Сквозь синие полосы и цифровой шум его искаженное лицо хранило ту же мягкую, издевательскую улыбку. Он не отводил взгляда. Он ждал до последнего, пока экран испускал свои предсмертные хрипы. Бомгю хрипло вскрикнул, сделал шаг вперед и со всей силы наступил тяжелым кедом прямо по центру расколотой матрицы, окончательно вдавливая её в пол. ​Раздался громкий треск. Проскочила яркая синяя искра, болезненно уколовшая его сквозь носок. Раздался протяжный, затихающий писк, запах паленой пластмассы ударил в нос, и экран погас навсегда. ​В медиатеке воцарилась мертвая, оглушительная тишина. ​Никакого ультразвука. Никакого шепота в голове, больше не было. Бомгю стоял посреди разгромленного зала, тяжело, надрывно дыша. Его колотило крупной дрожью, с разбитых костяшек пальцев на серый пластик капала темная кровь. Но в груди — впервые за эти бесконечные две недели — стало абсолютно пусто, холодно и невыносимо свободно. Он медленно опустил взгляд на свои руки. Костяшки пальцев были содраны, по ладоням размазалась темная, липкая кровь, смешавшаяся с серой пылью разгромленного терминала. Но он почти не чувствовал этой боли — она казалась ненастоящей по сравнению с тем удушающим фантомным давлением, которое только что испытывало его тело. ​Бомгю судорожно вздохнул, нащупывая в кармане джинсов телефон. Экран устройства, ещё недавно пульсировавший багровым предупреждением, теперь тускло светился обычным системным меню. Никаких таймеров. Никаких надписей. Обычный, треснувший от падения на лестнице дисплей. ​Сжав остывший пластик в дрожащих пальцах, Бомгю развернулся и, едва переставляя ватные ноги, побрёл к выходу. В пустых, тёмных коридорах академии его шаги отзывались глухим, зловещим эхом. Он шёл мимо закрытых аудиторий, мимо безмолвных рядов шкафчиков, чувствуя, как с каждым метром адреналин покидает его тело, оставляя после себя лишь звенящую, мертвенную пустоту. Запястья ныли, разодранное колено при каждом шаге отзывалось острой болью, но он упрямо двигался вперёд, пока наконец не толкнул тяжелую служебную дверь и не выбрался на улицу. ​Прохладный предрассветный воздух мгновенно ударил в лицо, заставив его закашляться. На улице по-прежнему стояла мертвая тишина, но небо над Чонногу уже начинало едва заметно светлеть, окрашиваясь в холодный серо-голубой оттенок. ​Бомгю пересёк внутренний двор академии, стараясь даже не оборачиваться на темные окна корпуса. Как только его кеды миновали массивную чугунную арку ворот и ступили на потрескавшийся асфальт обычной городской улицы, плотина внутри него окончательно рухнула. ​Его колотило так сильно, что он едва не выронил телефон. Колени подогнулись, и Бомгю буквально сполз спиной по холодному каменному забору, оседая прямо на тротуар. ​Пальцы, испачканные в подсыхающей крови, судорожно заскользили по экрану. Он отыскал в контактах имя, которое до этого момента никогда не решался набрать в неурочное время. ​Гудки тянулись невыносимо долго. Каждый из них отзывался в груди Бомгю глухим ударом. Он зажмурился, чувствуя, как горячие, злые слёзы сами собой катятся по щекам, смешиваясь с грязью на лице. ​На пятом гудке трубку наконец сняли. В динамике раздался тихий заспанный голос: ​— ...Бомгю? — голос Тэхёна прозвучал низко, хрипло, как у человека, которого только что вырвали из глубокого сна. Спросонья он звучал настороженно. — Время пять утра. Что-то случилось? Бомгю открыл рот, но вместо слов из груди вырвался лишь рваный, влажный всхлип. Он прикусил губу, пытаясь подавить это предательское, жалкое состояние. ​— Тэхён... — голос сорвался, превращаясь в шепот. — Это я. Прости... прости, что звоню так. ​— Бомгю? Ты плачешь? Где ты? — Тэхён мгновенно проснулся. В трубке послышался шорох — он явно уже вскакивал с кровати. — Скажи мне, где ты сейчас. Я сейчас же заберу тебя. Бомгю помотал головой, хотя Тэхён не мог его видеть. Он уперся лбом в свои дрожащие колени. ​— Нет, — быстро сказал он, пугаясь самой идеи, что кто-то увидит его сейчас — разбитого, в крови, среди битого пластика и ночного города. — Не надо. Не приезжай, пожалуйста. ​— Бомгю, ты не в себе, — голос Тэхёна стал жестче, в нем проступила сталь. — Где ты? Я буду через десять минут. — Тэхён, нет! — Бомгю чуть не закричал, вцепившись в телефон так, что побелели костяшки. — Мне... мне нужно дойти самому. Пожалуйста. Я... если я сяду в машину, если я не пройду этот путь сам, я сойду с ума. ​На том конце повисла тишина. Тэхён явно пытался переварить этот поток бессвязного бреда. ​— Ты ранен? — коротко спросил он, сменив тактику. ​— Немного, — признался Бомгю, глядя на свои окровавленные руки. — Просто... я приеду. Можно? Можно я просто приеду к тебе? ​— Конечно, — голос Тэхёна стал тихим, почти осторожным, словно он разговаривал с раненым зверем. — Ты знаешь, где я живу. Я не буду спать, Бомгю. Я буду ждать тебя у двери. ​— Спасибо, — прошептал Бомгю и отключился, не дожидаясь ответа. ​Он заставил себя встать. Колено отозвалось острой, пульсирующей болью, но он лишь стиснул зубы. Сейчас, когда цель была обозначена, ярость трансформировалась в тупую, упрямую решимость. ​Он пошел прочь от академии. ​Каждый шаг давался с трудом. Город начинал просыпаться, где-то вдалеке зашумела первая мусороуборочная машина, загорелись огни в окнах ранних пташек. Бомгю шел по темным улицам, чувствуя себя призраком. Его одежда была испачкана пылью и машинным маслом, руки горели, дыхание оставалось рваным, но он не останавливался. ​Он шел через весь район, намеренно выбирая самые длинные маршруты, чтобы почувствовать дистанцию, чтобы доказать себе, что он не «в зоне сопряжения», что он движется по собственной воле. Мимо круглосуточных магазинов, мимо парков, где дворники сгребали опавшую листву. ​Когда он наконец добрался до дома Тэхёна, небо уже окрасилось в розоватый предрассветный цвет. Бомгю замер у подъезда. Его трясло уже не от ярости, а от банального шока и потери сил. Он поднял взгляд на окна второго этажа. Там горел свет. Тэхён не спал. ​Он сделал глубокий вдох, стараясь выглядеть хоть немного человечнее, хотя понимал, что выглядит сейчас как катастрофа. Он не был уверен, что сможет объяснить то, что произошло, но он был уверен в одном: за этой дверью будет тот, кто примет его. Бомгю потянул на себя тяжелую металлическую дверь подъезда. Она поддалась с тихим, протяжным стоном, пропуская его в пахнущую сыростью и старой краской прохладу. Каждая ступенька на второй этаж давалась ему так, словно он поднимался на вершину крутой горы. Разодранное на лестнице академии колено пульсировало тупой, горячей болью при любом переносе веса, а разбитые пальцы рук, засунутые глубоко в карманы толстовки, неприятно горели, пачкая подкладку кровью. Бомгю упрямо шел вверх, глядя только на свои грязные носки кед и стараясь дышать как можно тише, чтобы не потревожить спящих соседей. На площадке второго этажа действительно горел мягкий желтый свет. Дверь квартиры Тэхёна была не просто не заперта — она оказалась слегка приоткрыта, оставляя узкую светящуюся щель, словно невидимый барьер между кошмаром Чонногу и реальным миром уже был частично разрушен. ​Бомгю замер на пороге. Он несмело толкнул дверь ладонью и сделал шаг внутрь. ​В прихожей пахло свежезаваренным мятным чаем и чем-то неуловимо домашним — стиральным порошком, деревом и старыми книгами. Тэхён стоял прямо у стены, прислонившись плечом к косяку, ведущему на кухню. На нем были простые серые домашние штаны и свободная черная футболка. В руках он держал чистую марлевую салфетку и темный аптечный флакон. ​Увидев Бомгю, Тэхён не вскрикнул и не отшатнулся, хотя вид у того был по-настоящему пугающим: растрепанные, мокрые от пота волосы, бледное, испачканное серой пылью и дорожками слез лицо, порванная на колене штанина, сквозь которую сочилась кровь, и темные пятна на ладонях. Тэхён лишь медленно, шумно выдохнул сквозь зубы и сделал шаг навстречу. ​— Ты дошел, — негромко, почти безэмоционально произнес он, но в его глазах, всегда таких расчетливых и холодных на лекциях, сейчас отразилась глухая, тяжелая тревога. Бомгю попытался что-то сказать, сделать шаг вперед, чтобы разуться, но его тело, державшееся последние полчаса исключительно на адреналине и упрямстве, окончательно сдалось. Колени подогнулись сами собой. Он качнулся в сторону, теряя равновесие, и тихо, беспомощно охнул. Тэхён среагировал мгновенно. Он рванулся вперед, перехватывая Бомгю под мышки, не давая ему рухнуть на жесткий кафель прихожей. Горячие, сильные руки Тэхёна крепко обняли его, заставляя упереться лбом в чужое плечо. ​И это осязаемое, настоящее человеческое тепло — без всяких электромагнитных импульсов, без удушающего чужого веса и фантомной боли — заставило Бомгю окончательно сломаться. Он зажмурился, уткнулся лицом в мягкую ткань футболки Тэхёна и снова, уже не сдерживаясь, глухо и отчаянно разрыдался, цепляясь грязными, окровавленными пальцами за его плечи. ​— Тихо, тихо... Всё нормально. Я держу, — Тэхён осторожно погладил его по вздрагивающей спине свободной рукой, медленно опускаясь вместе с ним прямо на пол прихожей, чтобы Бомгю не пришлось стоять на больной ноге. — Слышишь меня? Ты у меня. Всё закончилось. Просто дыши. Бомгю еще крепче вцепился в Тэхёна, словно боясь, что если он ослабит хватку хоть на секунду, то снова окажется в той удушающей цифровой пустоте. Его лицо было уткнуто в чужое плечо, и от этого его голос звучал глухо, прерывисто, то и дело срываясь на хриплый шепот. ​— Прости... Тэхён, прости меня, пожалуйста, — лихорадочно зашептал он, и новые слезы горячей влагой пропитали темную ткань футболки. — Прости, что притащился... что разбудил. Прости, я... я такой дурак. Какой же я дурак, господи... ​Он судорожно сглотнул, пытаясь унять дрожь в челюсти, но слова извинений продолжали сыпаться из него сбивчивым, хаотичным потоком. В его голове сейчас смешалось всё: вина за то, что он месяцами отталкивал Тэхёна с Каем, глупая гордость, из-за которой он довел себя до этого истощения, и то, что он ворвался в чужую жизнь посреди ночи, грязный и разбитый. ​— Я должен был раньше... должен был сразу вам двоим рассказать, — шептал Бомгю, зажмурившись до цветных пятен перед глазами. — Я думал, что справлюсь сам. Думал, что всё контролирую... Какая же глупость. Я такой идиот, Тэхён... Прости меня, пожалуйста, прости... Тэхён молча слушал этот тихий, болезненный бред. Он чувствовал, как сильно колотится сердце Бомгю под его ладонями — быстро и неровно, как у загнанного зверька. ​— Эй, — Тэхён прижал его к себе чуть сильнее, прерывая этот поток самобичевания. Он мягко, но настойчиво провел ладонью по его растрепанным волосам, успокаивая. — Хватит. Прекрати извиняться. ​— Но я правда... — всхлипнул Бомгю, пытаясь возразить. ​— Бомгю, замолчи, — негромко, но очень тепло перебил его Тэхён. — Да, ты дурак, но тебе абсолютно не за что просить прощения. Слышишь меня? Просто помолчи немного. Тэхён осторожно отстранился, чтобы заглянуть Бомгю в лицо. Его пальцы мягко коснулись подбородка старшего, заставляя того приподнять голову, хотя Бомгю отчаянно пытался спрятать покрасневшие, опухшие от слез глаза. Большим пальцем Тэхён аккуратно смахнул грязную слезу с его щеки, стараясь не задеть мелкие царапины. ​— Давай сначала приведем тебя в порядок, ладно? — тихо предложил он. — А потом, если захочешь, ты расскажешь всё остальное. Тэхён аккуратно перехватил Бомгю под руку, помогая ему подняться с пола прихожей. Бомгю опирался на него всем телом, едва переставляя раненую ногу, которая к этому моменту окончательно затекла и отозвалась острой, стреляющей болью при первой же попытке наступить на стопу. Они медленно доковыляли до кухни. Тэхён усадил Бомгю на деревянный стул, бережно помогая ему вытянуть пострадавшую ногу. Мягкий свет кухонной лампы безжалостно высветил масштаб катастрофы: порванные на колене джинсы насквозь пропитались кровью, а ладони выглядели так, будто Бомгю голыми руками пробирался сквозь битое стекло и колючую проволоку. ​— Сиди тихо и не дергайся, — негромко скомандовал Тэхён, ставя перед ним кружку с еще горячим мятным чаем. Сам он тут же отошел к раковине, чтобы смочить чистое полотенце, а затем вернулся с аптечкой. Но прежде чем опуститься на корточки перед Бомгю, Тэхён достал из кармана телефон. Его пальцы с бешеной скоростью застучали по экрану. Лицо Тэхёна в этот момент оставалось абсолютно сосредоточенным, а челюсть была плотно сжата. «Немедленно тащи свою задницу ко мне домой. Прямо сейчас. Бомгю у меня, он в дерьмовом состоянии. Не задавай вопросов, просто едь». Убрав телефон обратно в карман, Тэхён опустился перед Бомгю на колени. Он действовал уверенно и спокойно, словно занимался этим каждый день, хотя по тому, как едва заметно подрагивали его пальцы, было ясно, насколько сильно он на самом деле напряжен. ​Он аккуратно взял Бомгю за запястье, поворачивая ладонь тыльной стороной вверх. ​— Сейчас будет немного щипать, терпи, — тихо предупредил он, нажимая на дозатор антисептика. Прохладная жидкость брызнула на разодранную кожу. Бомгю резко втянул сквозь зубы воздух и попытался отдернуть руку, но Тэхён перехватил его запястье бережно, но крепко, не позволяя шевельнуться. ​— Знаю, больно. Но надо промыть, иначе занесешь какую-нибудь дрянь, — проворчал он, осторожно стирая марлевой салфеткой осевшую пыль и запекшуюся кровь с ладоней старшего. Бомгю молча кусал губы, глядя на макушку Тэхёна. Тот дул на обработанные раны, остужая жжение, и этот простой, почти детский жест заботы трогал до глубины души гораздо сильнее, чем любые слова. Когда с ладонями было покончено, Тэхён принялся за колено. Он аккуратно разорвал штанину по шву чуть выше раны, обнажая глубокую, рваную ссадину, из которой всё ещё сочилась тёмная кровь. ​— Ну и где ты так приложился? — тихо спросил Тэхён, бережно промакивая рану чистой марлей. — Ты как будто от погони уходил. ​Бомгю молчал, судорожно сжимая пальцами края деревянного сиденья. Рассказать сейчас правду казалось чем-то нневозможным. Пока Тэхён аккуратно накладывал фиксирующую повязку на колено, в тишине квартиры раздался резкий, настойчивый звонок в домофон. Тэхён даже не вздрогнул — он лишь бросил быстрый взгляд на настенные часы, которые показывали начало шестого утра. ​— Легок на помине, — негромко констатировал он, поднимаясь во весь рост и направляясь в прихожую, чтобы впустить Кая. Звук шагов Тэхёна в коридоре сменился щелчком замка, а затем — торопливым, почти паническим шорохом. Входная дверь распахнулась так резко, что глухо ударилась о стену. ​— Где он?! Тэхён, что случилось?! — голос Кая, обычно звонкий и мягкий, сейчас сорвался на испуганный хрип. Было слышно, что он бежал сюда со всех ног, даже не удосужившись дождаться лифта. ​Бомгю на кухне весь сжался, инстинктивно втянув голову в плечи. Ему безумно хотелось спрятаться, стать невидимым, провалиться сквозь землю — только бы не видеть этого панического страха в глазах младшего. Ему было стыдно за свой вид, за то, что он заставил их переживать, за всю свою глупую, затянувшуюся изоляцию. ​В дверном проеме кухни показался Кай. Его куртка была расстегнута, растрепанные светлые волосы торчали в разные стороны, а дыхание было настолько тяжелым, будто он только что пробежал марафон. Он замер на пороге, судорожно хватая ртом воздух, и его взгляд мгновенно помутнел, когда он сфокусировался на Бомгю. ​На забинтованном колене, на изрезанных, обработанных йодом ладонях, на бледном лице с темными кругами под глазами. ​— Хён... — выдохнул Кай. Этот звук был похож на тихий, болезненный стон. ​В следующую секунду Кай буквально рухнул перед Бомгю на колени, прямо туда, где только что стоял Тэхён. Он протянул руки, но замер в паре сантиметров от его плеч, словно боялся прикоснуться и причинить еще больше боли. Его глаза мгновенно наполнились слезами. ​— Хён, господи... Что с тобой? Кто это сделал? — голос Кая дрожал, он переводил умоляющий взгляд с разбитых рук Бомгю на его осунувшееся лицо. ​— Кай-я... — тихо, хрипло позвал Бомгю. Он медленно, превозмогая боль в суставах, протянул свои перебинтованные ладони и слабо сжал пальцы на плечах младшего. — Не плачь. Пожалуйста. Это я... я сам. ​— Как «сам»?! — Кай шмыгнул носом, утыкаясь лбом в здоровое бедро Бомгю, точно так же, как делал в их самые тяжелые дни тренировок, когда они оба валились с ног от усталости. — Ты едва живой. Тэхён написал, что ты пришел весь в крови... Я так испугался. Я думал, с тобой случилось что-то ужасное. Что на тебя напали. Бомгю сглотнул вязкую слюну и посмотрел сначала на Кая, а затем на Тэхёна. Он говорил долго, путаясь в словах и то и дело замолкая на полуслове, словно упирался в невидимую стену. Он то лихорадочно шептал, комкая в кулаках ткань джинсов, то замирал на несколько минут, подолгу глядя в одну точку на полу и боясь продолжать. В его сбивчивом рассказе не было четкой хронологии — только обрывки эмоций, страх перед удушающим контролем Ёнджуна, который не отпускал его даже после отъезда старшего, и внезапный, слепой порыв покончить со всем этим раз и навсегда. Он не вдавался в подробности и ни разу не упомянул чертову систему сопряжения, заменив весь мистический кошмар понятной парням творческой зависимостью. Бомгю просто признался, что пробрался ночью в академию, чтобы стереть их общие файлы, но там его накрыло паникой. Он рассказал, как крушил технику в медиатеке, как резал руки о битый пластик и разбивал в кровь колени на темной лестнице, пытаясь убежать от собственного безумия. Кай и Тэхён слушали его молча, не перебивая и едва дыша. Они бережно ловили каждый его рваный вздох, постепенно понимая, через какой ад их другу пришлось пройти в одиночку за эти недели. Когда Бомгю наконец затих, обессиленно опустив плечи, на кухне воцарилась тяжелая, почти осязаемая тишина. Он сидел, уставившись на свои перебинтованные пальцы, и ждал — ждал, что Тэхён начнет задавать логичные, колючие вопросы, а Кай испугается его вспышки разрушительной ярости. Но ничего этого не произошло. ​Кай только крепче сжал его предплечье. Его ладони были теплыми и надежными, возвращающими Бомгю в реальность из того холодного, серого тумана, в котором он блуждал последние недели. ​— Хён... — тихо, с трудом сдерживая новые слезы, протянул Кай. — Почему ты не сказал? Мы бы... мы бы помогли. Мы бы вместе нашли решение. Тебе не нужно было делать это в одиночку. ​— Нужно было, — вместо Бомгю ответил Тэхён. Его голос звучал ровно, но в нем больше не было той академической отстраненности, от которой Бомгю раньше сжимался на лекциях. — Некоторые вещи нужно сокрушить самому, чтобы поверить, что ты на это способен. Тэхён медленно обошел стол и остановился прямо перед Бомгю. Он опустил взгляд на разорванную штанину, сквозь которую белел свежий бинт, затем на испачканную толстовку. ​— Но устроить погром в медиатеке в пять утра — это, конечно, в твоем стиле, — негромко добавил он, и в его глазах промелькнула едва заметная, слабая искра облегчения. — Без драмы ты не умеешь. Бомгю издал короткий, хриплый смешок, который тут же перерос в судорожный вздох. Напряжение, державшее его тело в тисках с самой кофейни, наконец-то начало уходить, оставляя после себя свинцовую, валящую с ног усталость. Глаза слипались, а мятный чай в кружке окончательно остыл. ​— Ладно, — Тэхён мягко похлопал Бомгю по здоровому плечу. — Разбор полетов отложим на потом. Кай, хватай его с другой стороны. Перетащим этого бунтаря на диван, пока он не уснул прямо на табуретке. ​Кай тут же подскочил, бережно закидывая руку Бомгю себе на плечо. Они аккуратно подняли его, стараясь не тревожить разбитое колено. Бомгю почти не упирался — у него просто не осталось сил на сопротивление. Он позволил им довести себя до гостиной и уложить на мягкий, пахнущий чистотой диван. Когда Тэхён накрыл его тяжелым теплым пледом по самый подбородок, Бомгю почувствовал, как его окончательно утягивает в глубокий, спокойный сон — первый сон за долгое время, в котором больше не было слышно монотонного, сводящего с ума ритма метронома.