Out of Contract

Бомгю открыл глаза не от звука, а от странного ощущения тепла. Вместо жесткого, холодного ковролина звукозаписывающей будки под ним была мягкая кожа студийного дивана в аппаратной. А еще сверху его укрывало что-то тяжелое. Бомгю чуть шевельнулся и скосил глаза: на нем лежал темно-серый шерстяной плед, пахнущий кондиционером для белья и тонким, едва уловимым шлейфом парфюма Ёнджуна. Внутри было абсолютно чисто. Та магия, которую старший провернул с ним ночью, оставила после себя идеальный, стерильный штиль. В голове не было ни одной мысли, а ярость и тоска, которые гнали его сюда через весь Сеул, казались какими-то далекими, чужими воспоминаниями. Он был пуст, выжат до капли, но впервые за долгое время — физически отдохнувшим. Бомгю тихо сел на диване, и плед соскользнул с его плеч. В аппаратной было полутемно, и только неоновые дорожки микшерного пульта слабо подсвечивали комнату синим и приглушенным зеленым. Бомгю повернул голову и замер, забыв как дышать. ​Ёнджун был здесь. Он не ушел в свою закрытую комнату отдыха, не уехал домой. Он сидел в своем огромном рабочем кресле, прямо перед пультом. Его голова была наклонена набок, покоясь на согнутой в локте руке, а вторая рука расслабленно лежала на панели управления, прямо поверх затихших фейдеров. ​Он спал. ​Для Бомгю это зрелище было в новинку. В его представлении Чхве Ёнджун вообще не был человеком, который подчиняется биологическим законам. Он всегда казался идеальной, циничной машиной, которая контролирует каждый миллиметр этой студии и питается чужими эмоциями. Бомгю никогда — ни разу в жизни — не видел его спящим. ​В тусклом свете неона спящий Ёнджун выглядел совсем иначе. Без своего этого немигающего, сканирующего взгляда, без тяжелой, давящей ауры всевластия. Черные пряди волос растрепались и упали на лоб, прикрывая брови. Сейчас, без своей маски, он выглядел просто... уставшим. Двадцатишестилетним парнем, который вымотался, собирая по кусочкам чужую музыку. Похоже, сытный ужин из чужих переполняющих чувств подействовал на него как сильное снотворное. ​Бомгю разглядывал его резкий профиль, линию челюсти, расслабленные плечи, скрытые под объемным черным худи, и внутри шевельнулось странное, глухое чувство. ​Ёнджун шевельнулся. На мгновение его ресницы дрогнули, и Бомгю судорожно отшатнулся назад, боясь быть пойманным. Бомгю замер, едва переводя дыхание, но Ёнджун лишь глубже вздохнул во сне и снова затих, уткнувшись носом в изгиб собственного локтя. Он осторожно отступил обратно к дивану, подхватил свои кроссовки и, стараясь не скрипеть кожей обуви, быстро обулся. Куртка, брошенная вчера на пол в порыве адреналинового безумия, нашлась у самого входа в аппаратную. Бомгю поднял ее, накинул на одно плечо и бросил последний взгляд на пульт. ​— Уходишь? — негромкий, хриплый от сна голос разрезал тишину аппаратной так внезапно, что Бомгю едва не подпрыгнул на месте. ​Он застыл с полуоткрытой дверью. Сердце на секунду подвело, сделав глухой удар в ребра. За спиной послышался легкий шорох одежды — Ёнджун, очевидно, выпрямился в кресле. Бомгю сжал пальцы на ручке двери чуть крепче, уставившись в серую пустоту коридора перед собой. Внутри было пусто, ни капли злости, чтобы съязвить, поэтому он ответил просто и прямо: ​— Да. Пауза затянулась на пару секунд. Бомгю ждал чего угодно: едкого замечания, напоминания о сорванных парах, или требования явиться на следующий день. Но из полумрака студии прилетел лишь ровный, удивительно спокойный выдох: ​— Хорошо. ​Бомгю дождался этого слова, а затем просто толкнул дверь плечом, выходя наружу, и мягко притянул ее за собой, оставляя Ёнджуна наедине с его синими фейдерами и туманным рассветом.

***

Утренний Сеул встретил Бомгю сырой, липкой прохладой. На автопилоте добравшись до Чонногу, он на автомате миновал пост охраны общежития, поднялся на свой этаж и толкнул тяжелую дверь комнаты. ​Он думал, что упадет на кровать и провалится в глухой сон без сновидений, но стоило переступить порог, как штиль в голове мгновенно пошел трещинами. ​В комнате горел верхний свет, а в воздухе стоял стойкий запах растворимого кофе. Кай сидел на своей кровати, поджав ноги и уткнувшись в телефон, но стоило двери скрипнуть, как он тут же вскинул голову. У окна, прислонившись спиной к подоконнику и скрестив руки на груди, стоял Тэхён. По его собранному, мрачному виду и чашке в руках было понятно — они оба не спали. И ждали именно его. ​— Явился, — негромко, но до предела сухо произнес Тэхён, даже не шелохнувшись. Бомгю замер в проходе, чувствуя себя так, словно попал на допрос. Внутри всё еще зияла пустота, сил оправдываться или строить из себя дурачка просто не было. Он молча сбросил кроссовки и потянулся к замку куртки. ​— Бомгю, ты где был? — Кай подорвался с постели, делая шаг навстречу. В его голосе не было злости — только чистая, выматывающая тревога. — Ты говорил, что сходишь ненадолго прогуляться и вернешься, сейчас 7 утра! — Я просто выходил... воздухом подышать, — глухо соврал Бомгю, вешая куртку на крючок и упорно не поднимая глаз. Голос после ночного вокального надрыва прозвучал непривычно сипло, выдавая его с потрохами. — Задержался. Всё нормально. ​— Нормально? — Тэхён сделал шаг вперед от подоконника, со стуком поставив чашку на стол. Его прагматичный, оценивающий взгляд прошил Бомгю насквозь. — «Погулять», Бомгю? Ты ушел в одной толстовке, соврал Каю, а сам пропадал неизвестно где до семи утра? Посмотри на себя. Ты похож на призрак. У тебя глаза стеклянные, лица нет. Ты смотрел вообще на себя в зеркало? ​— Тэхён, не начинай... — попытался вклиниться Кай, переводя растерянный взгляд с одного друга на другого, но Кан его не слушал. ​— Нет, Кай, я начну, потому что это уже не смешно, — Тэхён подошел вплотную к Бомгю, заставляя того наконец поднять голову. — Ты постоянно куда-то исчезаешь. Врешь нам в лицо. Бросаешь трубки. Из-за твоих вечных ночных отлучек твоя учеба сейчас трещит по швам. Что с тобой происходит в последние месяцы, Бомгю? Ты стал сам не свой. Ходишь как тень, дёргаешься от каждого звука. Ты словно... выпадаешь из реальности. Из тебя будто все соки выжали. Слова Тэхёна, попавшие слишком близко к правде, ударили под дых. Бомгю почувствовал, как глубоко в груди, на самом дне выжженной пустыни, начинает зарождаться глухая, защитная ярость. Покой, который подарил ему Ёнджун, окончательно разлетелся вдребезги. Слишком много звуков, слишком много давления для одной тесной комнаты. ​— Это не ваше дело, — процедил Бомгю, делая шаг назад, чтобы разорвать дистанцию. Голос прозвучал пугающе холодно даже для него самого. — Моя жизнь — это мои проблемы. Я ни перед кем из вас отчитываться не обязан. ​— Да никто тебя не контролирует! — не выдержал Кай, и его обычно мягкий голос сорвался на крик. В глазах младшего блеснула неподдельная обида. — Мы просто пытаемся понять, почему наш друг медленно сходит с ума! Ты закрылся от всех. Врешь, что идешь пройтись, а сам пропадаешь хрен знает где. Мы тут места себе не находим, а тебе плевать! ​— Вы ничего не понимаете, — Бомгю резко отвернулся, хватаясь за край своей двухъярусной кровати. Пальцы мелко задрожали от подступающего бессилия. Ему хотелось кричать, что они действительно ничего не смыслят в том ужасе и облегчении, которые он испытывает. Они не знают, каково это — задыхаться от переполняющих чувств, а потом отдавать их все до капли, оставаясь пустым. Но сказать это — значило признать себя безумцем. ​— Просто оставьте меня в покое. Дайте мне лечь. Тишина, повисшая в комнате после его слов, была тяжелой и вязкой, как патока. Бомгю смотрел в пол, чувствуя на себе два пронзительных взгляда, и внутри него, на месте той идеальной пустоты, начинала разрастаться тревога. Она была похожа на тонкую паутинку, которая, казалось, вот-вот порвется, но пока держала его на плаву. В груди не было ни привычной тяжести, ни злости — только это хрупкое, звенящее напряжение. — Ты хоть слышишь себя? — спросил Тэхён. В его голосе больше не было агрессии. Он звучал устало, с металлическим оттенком разочарования. — Мы не враги тебе, Гю. Мы твои друзья. И мы видим, что ты разрушаешь себя. По кусочкам. Бомгю резко поднял голову, но в его взгляде не было привычной вызывающей искры. Он смотрел на Тэхёна, но видел лишь размытые очертания, словно смотрел сквозь грязное стекло. — Я в порядке, — сказал он. Голос прозвучал ровно, без эмоций. Он сам не верил в то, что говорил. — Нет, не в порядке, — тихо сказал Кай, садясь обратно на кровать. Он больше не кричал. Он просто смотрел на Бомгю с той обреченной грустью, которая была хуже любого крика. — Ты не в порядке уже несколько недель. Повисла долгая, тяжелая пауза. Бомгю стоял неподвижно, глядя в одну точку на стене. Тэхён и Кай переглянулись. Наконец, Кан тяжело вздохнул и, подойдя к столу, взял свою чашку с остывшим кофе. — Ладно, — сказал он, и его голос был холоден, как сталь, которой он пытался прикрыть свою боль. — Делай, что хочешь. Ты сам сказал — это твоя жизнь. Но запомни: когда все это рухнет, нас уже рядом не будет. Слова Тэхёна повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые, как приговор. Бомгю стоял неподвижно, глядя в стену, и внутри него, на самом дне выжженной пустоты, начало закипать что-то темное и вязкое. Не боль. Не обида. Глухая, защитная ярость, которая была единственным, что осталось у него, чтобы не развалиться на части. — Нас уже рядом не будет, — медленно, с расстановкой повторил он, пробуя слова на вкус. Голос его звучал ровно, но в нем появились металлические нотки, которых не было раньше. — Значит, так? Он медленно повернулся к Тэхёну. В его глазах, стеклянных и пустых, мелькнула искра — не тепла, а холодного, колючего вызова. — Ты думаешь, мне нужна ваша жалость? — спросил он, и его голос стал громче. — Думаешь, я не знаю, что вы смотрите на меня как на сломанную игрушку? Что вы терпите меня, потому что боитесь, что я натворю что-то с собой? Кай дернулся, будто его ударили. — Гю, ты чего? Мы никогда... — Да ладно! — перебил его Бомгю, и его голос сорвался на хриплый, надтреснутый крик. — Вы оба думаете, что я не вижу, как вы переглядываетесь, когда я вхожу в комнату. Как вы шепчетесь за моей спиной. «Бедный Бомгю, он совсем с катушек съехал. Как бы он не наделал глупостей». Он резко шагнул вперед, и Тэхён инстинктивно отступил на полшага, наткнувшись спиной на подоконник. В этом жесте было что-то такое, что окончательно сломало последнюю плотину внутри Бомгю. — А знаете что? — выплюнул он, чувствуя, как внутри закипает настоящая, огненная злость — та, что была в нем до того, как Ёнджун выжег его дотла. — Мне плевать. Мне абсолютно плевать, будете вы рядом или нет. Я справлюсь сам. Как всегда. Он резко развернулся, схватил с пола свою старую, потертую сумку, в которой все еще лежали тетради и пустой контейнер из-под обеда, и рванул молнию, даже не проверив, все ли там. Кай вскочил, протягивая к нему руку. — Гю, стой. Ты куда? Только не уходи, давай поговорим, мы же... — Поговорим? — Бомгю резко обернулся, и на его губах застыла холодная, режущая усмешка, которую он сам никогда раньше не видел в зеркале. Она была чужой, неестественной, вырезанной из той новой, пустой версии себя. — Мы уже с вами замечательно поговорили. Он сделал паузу, окидывая их обоих тяжелым, сканирующим взглядом. Тэхён застыл у подоконника, сжав чашку так сильно, что костяшки побелели. Кай стоял посреди комнаты с протянутой рукой, и его глаза, влажные от непролитых слез, смотрели на Бомгю с такой болью, что на мгновение внутри Чхве что-то дрогнуло. Но он сразу же подавил это ощущение, как только оно попыталось пробиться сквозь ледяную корку. — Вы сказали все, что хотели, — продолжил Бомгю, и его голос стал тише, но от этого только острее, словно лезвие скальпеля. — Я сломанный. Я разрушаю себя. Я не в порядке. Вы меня поняли. Я вас услышал. Он поправил лямку сумки на плече и, не глядя на них, бросил через плечо: — Так что поговорили. Отлично. Спасибо за заботу. Бомгю толкнул дверь плечом, и та с глухим стуком ударилась о стену коридора. Он шагнул за порог, даже не обернувшись. Сзади послышался шум — Кай рванулся следом, но Тэхён, кажется, перехватил его, не давая бежать. — Бомгю, стой! — крикнул Кай, и в его голосе было столько отчаяния, что на мгновение у Бомгю защипало в груди. Но он не остановился. Он шел по коридору быстрым, решительным шагом, чувствуя, как лямка сумки врезается в плечо. Голос Кая становился все тише, а затем за спиной гулко хлопнула дверь — кто-то из них захлопнул ее, оставляя его одного в пустом коридоре. Бомгю выдохнул. Дрожащими пальцами нащупал в кармане телефон, но не стал его доставать. Сейчас было не до сообщений. Он просто хотел уйти. Уйти как можно дальше от этого места, от их взглядов, от их жалости. Он спустился по лестнице, прошел мимо вахтера, который даже не поднял головы, и толкнул тяжелую входную дверь. Утренний воздух ударил в лицо — сырой, холодный, колючий. Бомгю зажмурился на секунду, чувствуя, как ветер треплет волосы, и сделал глубокий вдох. Он не обернулся. Он просто зашагал вперед, в серое утро Сеула, сжимая в руке лямку сумки и чувствуя, как внутри, на месте только что бушевавшей бури, медленно разливается странное, почти обжигающее спокойствие. Он шел, не разбирая дороги, пока не оказался на перекрестке. Только тогда он позволил себе остановиться. Достал телефон. На экране горело сообщение от неизвестного, но знакомого номера:

«Я знал, что ты не сможешь. Жду на Чхонгечхон-ро, у старого моста в 11».

Он сжал челюсти так сильно, что заныли зубы. Нет. Не сейчас. Не сегодня. Бомгю смотрел на экран. Пальцы дрожали, но не от страха — от усталости. От той глухой, выматывающей усталости, которая накапливалась внутри него неделями, месяцами, годами. Сообщение Ёнджуна, его уверенность в том, что он знает, что Бомгю сделает, — это было уже слишком. Он хмыкнул. Коротко, сухо, почти беззвучно. Звук вырвался из горла сам собой — не насмешка, не согласие, просто констатация факта. Что-то вроде «ну конечно» или «а я и не сомневался».

«Я знал, что ты не сможешь».

Бомгю провел пальцем по экрану, блокируя его. Свет погас, и в темном стекле отразилось его собственное лицо — бледное, осунувшееся, с пустыми глазами человека, который давно перестал узнавать себя в зеркале. Он сунул телефон в карман. Небрежно, не глядя, просто избавляясь от него, как от ненужной вещи. Внутри него было пусто. Но это была не та ледяная, стерильная пустота, которую оставлял после себя Ёнджун. Это была другая — глухая, выжженная, безжизненная. Та, которую Бомгю носил в себе задолго до того, как встретил продюсера. Та, от которой он пытался убежать, но которая в итоге всегда его настигала. Он шел по улицам когда дождь начинал накрапывать — мелкий, противный, тот самый, который пробирает до костей. Бомгю не ускорял шаг. Он просто шел, чувствуя, как капли оседают на его куртке, на волосах, на лице. Сейчас уже было все равно. Академия встретила его привычным гулом. Бомгю поднялся на третий этаж, зашел в аудиторию и сел на свое обычное место у окна. Сумка упала на пол. Тетрадь осталась лежать закрытой. Он смотрел в окно, на серое небо, и внутри него было тихо. Профессор Ли вошла ровно в девять. Бомгю не обернулся. Он даже не повернул головы, когда она, как обычно, окинула взглядом аудиторию и остановилась на нем. — Чхве Бомгю, — произнесла она, и в ее голосе зазвенел холод. — Я вижу, вы почтили нас своим присутствием. А где ваша работа? Бомгю медленно поднял голову от окна. Его взгляд, пустой и безразличный, встретился с глазами профессора Ли. Она стояла перед ним, сложив руки на груди, и в ее позе читалась непоколебимая уверенность в своей правоте. — А, вы это мне? — спросил он, и голос его прозвучал ровно, без тени удивления или смущения. Профессор Ли нахмурилась. Она явно ожидала другой реакции — оправданий, обещаний, хотя бы капли вины в глазах. Но перед ней сидел студент с абсолютно пустым взглядом, который смотрел на нее так, будто она была частью серого, расплывчатого фона за окном. — Вам, Чхве Бомгю, — ответила она, и в ее голосе зазвенел холод. — Я жду вашу работу уже три недели. Вы должны были сдать ее еще две недели назад. Бомгю моргнул. И в его взгляде, впервые за утро, мелькнуло что-то похожее на человеческую реакцию. — У меня есть работа, — сказал Бомгю, и в его голосе впервые за утро появилась хоть какая-то интонация. Не извинение, не оправдание. Просто констатация факта. — Я написал ее вчера. Положил в папку. Но утром я ушел... я просто забыл ее взять. Он говорил правду. Это было странное, почти чужеродное ощущение — произносить слова, которые не были ложью. Пальцы дрожали, когда он вспоминал, как торопился уйти из комнаты. Профессор Ли прищурилась, разглядывая его. Она явно пыталась понять, говорит ли он правду или просто пытается выиграть время. Но в его голосе, в его пустых глазах не было ни капли лжи. Только усталость. Та самая, глухая, выматывающая усталость, которая, казалось, въелась в каждую клетку его тела. — Вы написали ее? — переспросила она, и в ее голосе послышалось сомнение. — И забыли? — Да, — кивнул Бомгю. Он смотрел на нее, и в его голове мелькнула мысль: если бы он мог, он бы сейчас же встал, пошел в общежитие, взял эту папку и принес ее сюда. Но он не мог. Он даже не знал, сможет ли когда-нибудь переступить порог той комнаты снова. Профессор Ли выдержала паузу. Она смотрела на него, и в ее взгляде боролись раздражение и какая-то непрошеная жалость. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я дам вам еще один день. Завтра в это же время я жду вашу работу. Если вы не принесете ее... — Я принесу, — перебил ее Бомгю. Его голос прозвучал тверже, чем он ожидал. Он сам не знал, откуда взялась эта уверенность. Может быть, потому что работа действительно существовала. Профессор Ли еще мгновение смотрела на него, затем кивнула и развернулась к кафедре. — Я верю вам, Чхве Бомгю, — сказала она, не оборачиваясь. — Не подведите. Бомгю отвернулся к окну. Дождь все шел, но теперь он не казался ему таким серым. Где-то в глубине души, на самом дне этой ледяной пустоты, шевельнулось что-то почти забытое. Уверенность в чем-то, что все еще может быть его, а где-то, возможно, он еще не потерял себя окончательно. Выйдя в коридор, Бомгю почувствовал, как воздух в легких стал чуть легче. Не намного. Но достаточно, чтобы он смог сделать следующий вдох без усилия. Через полчаса началась вторая пара. Предмет был скучным — что-то об истории музыки, о том, как менялись формы и жанры на протяжении веков. Профессор говорил ровным, монотонным голосом, и Бомгю почти уснул. Веки тяжелели, голова клонилась к груди, а слова профессора сливались в белый шум, который не имел ни смысла, ни формы. Он уже почти провалился в дремоту, когда громкий, глухой удар заставил его вздрогнуть и резко поднять голову. Все в аудитории обернулись на звук. Бомгю повернул голову к окну, и сердце на мгновение пропустило удар. На стекле, прямо перед ним, расплывалось пятно. Сначала он не понял, что это такое — просто серое, мутное пятно на фоне серого неба. А потом по стеклу медленно потекла тонкая, алая струйка. Птица. Маленькая, серо-коричневая, с взъерошенными перьями. Она лежала на подоконнике снаружи, и ее голова была неестественно вывернута. Она врезалась в стекло на полной скорости. Оставила после себя только этот тонкий, яркий след крови на стекле. Бомгю смотрел на нее, не в силах отвести взгляд. Кровь стекала по стеклу медленно, почти неохотно, и он чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Не боль. Не страх. Что-то другое — почти физическое отвращение. Слишком яркое. Слишком живое. Кто-то из студентов охнул. Профессор — невысокий мужчина с очками и вечно взъерошенными волосами — на мгновение замолчал. Он посмотрел на окно, на птицу, на тонкую струйку крови, стекающую по стеклу, и его лицо на секунду стало серьезным. — Ну что ж, — сказал он, поправляя очки, и в его голосе мелькнула едва заметная усталость. — Бывает. Птицы иногда не замечают стекла. Особенно когда небо серое и видимость плохая. Он сделал паузу, окидывая взглядом аудиторию. Студенты переглянулись, кто-то отвел взгляд, кто-то начал шептаться. — Уборщица придет после занятия, — добавил профессор, возвращаясь к своим бумагам. — Она все уберет. А пока — продолжим. Он сказал это так буднично, так обыденно, как будто речь шла о разбитой чашке или случайной луже на полу. Бомгю смотрел на него, и внутри него что-то замерло. Профессор уже переключился на лекцию, его голос снова стал ровным и монотонным, а студенты, следуя его примеру, отвернулись от окна. Только Бомгю все еще смотрел на стекло. На темное пятно, которое медленно застывало. На птицу, которая больше никогда не взлетит.

***

Остальные пары прошли без происшествий. Бомгю сидел, слушал, записывал — механически, без мысли, без чувства. Время тянулось медленно, как патока, но он не замечал этого. Когда занятия закончились, он не пошел в общежитие. Не пошел в студию. Он просто бродил по коридорам академии, чувствуя, как ноги сами несут его куда-то, не спрашивая разрешения. И вдруг он остановился. 214 аудитория. Бомгю замер на мгновение, глядя на табличку с номером. Внутри него что-то дрогнуло. Он не знал, зачем пришел сюда. Не знал, что хочет увидеть. Но ноги уже несли его вперед, толкая тяжелую дверь. Аудитория была пуста. Стулья аккуратно задвинуты под парты, доска вытерта, в воздухе витал запах мела и старой бумаги. Свет был приглушенным, серым — тем самым, который падал из окон, когда небо затянуто облаками. Бомгю медленно прошел к окну. Птица все еще лежала там. Маленькая, серо-коричневая. Кровь на стекле уже засохла, превратившись в темную, почти черную корку. Никто не убрал ее. Профессор сказал, что уборщица придет после занятия, но, видимо, она еще не дошла до этой аудитории. Бомгю смотрел на птицу, и внутри него не было пустоты. Было что-то тяжелое, почти физическое. Он протянул руку к окну, коснулся пальцами холодного стекла, и вдруг понял, что хочет открыть его. Хочет убрать птицу сам. Он оглянулся в поисках ручки. Она лежала на подоконнике, чуть дальше, почти у самого края — старая, потертая, с облупившейся краской. Бомгю взял ее, вставил в механизм и повернул. Окно со скрипом поддалось, впуская в аудиторию сырой, холодный воздух. Он взял птицу за крыло — осторожно, почти невесомо. Она была еще теплой. От этого по спине пробежал холодок, но он заставил себя не отдергивать руку. Он уже хотел положить ее на подоконник, чтобы потом выбросить, когда заметил странную деталь. В лапке птицы, сжатой в неестественной, застывшей позе, была зажата бумажка. Маленький, сложенный в несколько раз листок. Бомгю замер. Сердце пропустило удар. Он осторожно, стараясь не повредить, разжал лапку птицы и вытащил бумажку. Пальцы дрожали, когда он разворачивал ее. Внутри него, на месте тяжести, разрасталось что-то новое — странное, почти электрическое напряжение. На бумажке было написано. Криво, неровно, словно писали на коленке или на не очень ровной поверхности: «Лучше тебе прийти, если не хочешь потом жалеть о своих действиях». Бомгю смотрел на буквы, и внутри него все сжалось. Он узнал этот почерк. Неровный, но уверенный, с характерным наклоном. Ёнджун. — Блять, — выдохнул он, и голос его дрогнул от ярости. — Да пошёл ты, кретин. Он сжал бумажку в кулаке так сильно, что та со скрипом намокла из-за выступившего пота. Пальцы дрожали от злости, от бессилия, от этого дикого, почти животного желания разорвать ее на куски. Но он не разорвал. Он просто скомкал листок, сунул в карман и, резко развернувшись, направился к выходу из аудитории. *** Бомгю вышел из академии и просто пошел. Без цели, без направления. Ноги сами несли его по мокрым улицам, мимо закрытых кафе, мимо редких прохожих, которые торопились укрыться от начинающегося дождя. Он не чувствовал холода. Не чувствовал усталости. Только эту глухую, выматывающую пустоту, которая снова начала заполнять его изнутри. Он бродил по городу несколько часов. Зашел в парк, посидел на мокрой скамейке, глядя на серую воду пруда. Вышел на набережную, но даже не взглянул в сторону Чхонгечхон-ро. Он просто шел, чувствуя, как время течет мимо него, как дождь то начинается, то затихает, как город вокруг него живет своей жизнью, не замечая его присутствия. К шести вечера он понял, что идти больше некуда. Он стоял на перекрестке, глядя на знакомые очертания общежития, и внутри него ничего не дрогнуло. Ни страха, ни желания бежать. Только усталость. Та самая, глухая, выматывающая усталость, которая стала его постоянным спутником. Он зашел внутрь. Поднялся по лестнице. Толкнул дверь комнаты. Внутри было пусто. Кай и Тэхён отсутствовали. Кровати были аккуратно заправлены, на столе стояла остывшая чашка кофе, которую кто-то забыл убрать. В комнате пахло пылью и старой бумагой — тем самым запахом, который всегда был здесь, но который он перестал замечать. Бомгю удивился. Он ожидал, что они будут ждать его. Что снова начнутся расспросы, допросы, эта бесконечная тревога в их глазах. Но комната была пуста. И это чувство — странное, почти забытое — он не сразу смог назвать. Облегчение. Он сбросил куртку, повесил на крючок и, не глядя по сторонам, направился в ванную. Включил воду. Горячая, почти обжигающая, она хлынула из душа, и он стоял под ней, чувствуя, как струи разбиваются о его плечи, смывая с него грязь, усталость, все то, что налипло за день. Он вышел из душа через десять минут, накинув на мокрые волосы полотенце. Внутри было странное, почти приятное тепло. Горячая вода сделала свое дело — мышцы расслабились, голова стала чуть яснее. Он вытирал волосы, чувствуя, как полотенце впитывает влагу. Как вдруг, ни с того ни с сего, в глазах потемнело, а мир покачнулся. — Нужно лучше питаться, — тихо сказал он сам себе, прислоняясь ладонью к стене, чтобы не упасть. Он постоял так несколько секунд, дожидаясь, пока картинка перед глазами не перестанет качаться. Голова медленно прояснялась, а темные пятна таяли, уступая место привычному серому свету комнаты. Он выдохнул, выпрямился и, продолжая вытирать мокрые волосы, шагнул из ванной в комнату и уже через мгновение понял, что в помещении кто-то есть. Он поднял глаза и замер. В кресле у стола сидел Ёнджун. Он выглядел так, будто был здесь всегда. Спокойный, расслабленный, закинувший ногу на ногу, с легкой, почти скучающей улыбкой на губах. Он смотрел на Бомгю с тем же ровным, немигающим взглядом, с которым обычно рассматривал студийное оборудование. Бомгю дернулся назад от неожиданности, резко разворачиваясь, и со всего размаху врезался плечом в дверной косяк. Удар был глухим и болезненным. Полотенце выпало из его рук, упав на пол мокрым комком. Сердце пропустило удар, затем забилось где-то в горле. — Твою мать... — выдохнул он, потирая ушибленное плечо. — Что ты здесь делаешь? Ёнджун медленно поднялся с кресла. Его движения были плавными, неторопливыми, без капли агрессии. Он не обратил внимания на испуг Бомгю, не сделал шага к нему. Вместо этого он спокойно прошел мимо, направляясь к небольшой кухонной зоне, которая была соединена с комнатой. — Неплохое место, — сказал он буднично, оглядываясь по сторонам. Его голос звучал легко, почти дружелюбно. — Довольно мило. Уютно, по-своему. Он провел пальцем по столешнице, словно проверяя, чисто ли здесь, и Бомгю смотрел на это движение с нарастающим внутренним напряжением. Ему казалось, что он сходит с ума. Ёнджун вел себя так, будто они были старыми знакомыми, которые встретились в кафе, а не в его комнате, куда тот проник без спроса. — Я тебя спрашиваю, — повторил Бомгю, стараясь, чтобы голос звучал тверже. — Что ты здесь делаешь? Как ты вошел? Ёнджун остановился у маленького телевизора, стоящего на тумбочке, и мельком взглянул на темный экран. Затем он развернулся и, не спеша, подошел к Бомгю со спины. Бомгю почувствовал, как его дыхание перехватило, когда Ёнджун остановился прямо за ним, почти касаясь его спины. А затем руки Ёнджуна скользнули по его талии, обнимая сзади, а тяжелая голова опустилась ему на плечо. — Чего же ты не пришел? — тихо, почти шепотом, сказал Ёнджун, и его голос был мягким, почти ласковым. — Я ждал тебя. Бомгю замер. Все его тело напряглось, мышцы свело, сердце забилось где-то в горле. Он чувствовал чужое тепло у своей спины, тяжесть чужой головы на своем плече, и это было слишком. Слишком близко. — Отпусти, — выдавил он, пытаясь дернуться, но хватка Ёнджуна была твердой. Не агрессивной, не болезненной, но уверенной. И вдруг Бомгю почувствовал это. То самое знакомое ощущение. Как из него начинают медленно, тягуче вытягивать его эмоции. Его страх. Его злость. Его растерянность. Все то, что копилось внутри него день за днем, начало таять, уходить куда-то, впитываться в тело Ёнджуна. Он знал это чувство. Он ненавидел это чувство. И он больше не хотел ему поддаваться. — Нет, — выдохнул он, и в его голосе зазвенела злость. — Нет, отпусти! Он начал вырываться. Резко, отчаянно, с силой, которой сам от себя не ожидал. Он дернул плечом, оттолкнул локтем, выкручиваясь из чужих рук, и наконец ему это удалось. Он рванулся вперед, разрывая контакт, и развернулся лицом к Ёнджуну. Он стоял тяжело дыша, с влажными волосами и с бешено колотящимся сердцем, смотрел на старшего. Его глаза горели. Не пустотой. Не холодом. Яростью. Настоящей, живой яростью. — Ты не имеешь права, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты не имеешь права просто приходить сюда и забирать то, что тебе не принадлежит. Я тебе ничего не должен. Ты понял? Ёнджун стоял напротив него, спокойный, как и прежде. На его лице не было ни тени смущения или сожаления. Он смотрел на Бомгю, и в его глазах светилось что-то странное. Не голод. Не злость. Скорее — уважение. Или, может быть, удивление. — Ты злишься, — сказал он тихо, и в его голосе послышалась едва заметная нотка удовлетворения. — Хорошо. Это хорошо. Бомгю почувствовал, как его руки все еще дрожат. Он сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь. — Убирайся, — сказал он, и голос его прозвучал тверже, чем он чувствовал. — Сейчас же. Ёнджун посмотрел на него еще мгновение, затем медленно кивнул. — Я уйду, — сказал он. — Но я вернусь. Ты знаешь это. Он направился к двери, но у самого порога остановился и бросил короткий взгляд через плечо. — И Бомгю-я... — сказал он мягко. — Ты прав. Ты действительно мне ничего не должен. Но ты должен самому себе. Ты должен себе ту музыку, которую мы создаем. Не забывай об этом. Он вышел, закрыв за собой дверь. Бомгю слышал, как шаги Ёнджуна затихают в коридоре, как хлопает входная дверь в конце этажа. И только тогда позволил себе выдохнуть. Бомгю подошел к двери. Руки дрожали, когда он поворачивал замок, слыша, как щелкает язычок, вставая на место. Он запер ее. На оба замка. Проверил, дернув ручку, убеждаясь, что никто не войдет. Он прислонился спиной к холодной поверхности двери. Голова кружилась, дыхание сбивалось, и внутри него, на месте ледяной пустоты, разрасталось что-то тяжелое, почти осязаемое. Что-то, что он сдерживал так долго, что уже забыл, как это называется. Он постоял так несколько секунд. Затем его ноги подкосились, и он медленно сполз вниз, садясь на холодный пол. Обхватил колени руками, уткнулся в них лицом, и внутри него что-то сломалось. Плечи начали трястись. Сначала беззвучно, потом все сильнее. Он зарыдал. Тяжело, горько, взахлеб, как ребенок, который потерялся в незнакомом месте. Звук его плача был глухим, разрывающимся, и он не мог его остановить. Слезы текли по щекам, падали на колени, на футболку, на холодный пол. Он сжимал свои колени так сильно, что пальцы побелели, и рыдал, не в силах остановиться. Все, что он сдерживал неделями, месяцами — вырвалось наружу. Боль от потери себя, от того, что он больше не знал, кто он. Страх перед Ёнджуном и перед тем, что он делал с ним. Отчаяние от того, что друзья отвернулись от него. И надежда, которой, казалось, больше не было. Он сидел на полу, прижавшись спиной к двери, и плакал. Плакал так, как не плакал уже много лет. Время остановилось. Он не знал, сколько прошло — минуты, часы. Слезы кончились, оставив после себя только глухую, выматывающую опустошенность. Дыхание постепенно выровнялось, плечи перестали трястись. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене, и внутри него, на месте только что бушевавшей бури, медленно разливалось странное, почти спасительное спокойствие. Он больше не боялся. Он не знал, что будет завтра. Но сейчас, в этот момент, он чувствовал только одно: он выжил. Он выдержал. И это было важно.