Аномалия

День первый

Среда

Утро началось с того, что Жана не оказалось в кровати. Натаниэль проснулся от холода — одеяло сползло на пол, а дверь в комнату была приоткрыта. Он сел, мгновенно насторожившись, и увидел, что койка Жана пуста. Простыни были холодными. Его не было уже несколько часов. — Жан? — позвал он вполголоса. Тишина. Натаниэль натянул форму и вышел в коридор. В крыле младших Воронов было подозрительно тихо. Никто не спешил на построение, никто не выкрикивал команд. Он прошёл до общего зала — пусто. До столовой — пусто. До восточного тренировочного зала — дверь заперта. И тогда он услышал голос Рико. Тот доносился из динамиков внутренней связи — мягкий, почти ласковый, и от этого ещё более жуткий. — Доброе утро, Натаниэль. Не ищи своего друга. Он занят. Индивидуальная тренировка. Ты же знаешь, как это бывает — когда один из команды провинился, другой расплачивается. Ты провинился в субботу. Пора платить по счетам. — Где он? — крикнул Натаниэль в пустоту коридора. — В подвале, — ответил Рико, и в его голосе послышалась улыбка. — В том самом. Ты знаешь, о каком подвале я говорю. Твой отец был так любезен, что рассказал мне о нём. Идеальное место для размышлений, не правда ли? Тихое. Тёмное. Тесное. Сердце Натаниэля остановилось. Подвал. Тот подвал. Место, где его запирали в восемь лет. Место, которое снилось ему в кошмарах каждую ночь. И теперь там был Жан. — Если ты тронешь его... — Что? — перебил Рико. — Что ты сделаешь? Убьёшь меня? Ты уже угрожал. Но угрозы работают только тогда, когда у тебя есть сила. А у тебя её нет. Ты — никто, Натаниэль. Сын Мясника, который даже не унаследовал его жестокость. Ты — сломанная игрушка, которую папочка выбросил за ненадобностью. И единственная причина, по которой ты ещё жив — это твоя полезность на поле. Как только она иссякнет... Динамик щёлкнул и замолчал. Натаниэль стоял в пустом коридоре, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Гнев отца — тот самый, которого он так боялся и который так старался контролировать, — поднимался изнутри чёрной волной. Ему хотелось крушить стены. Хотелось найти Рико и голыми руками стереть с его лица эту вечную улыбку. Но вместо этого он глубоко вдохнул. Раз. Два. Три. И улыбнулся. Натянул на лицо привычную маску дерзости и веселья, хотя внутри всё клокотало. — Значит, подвал, — произнёс он вслух, ни к кому не обращаясь. — Оригинально, Рико. Очень оригинально. Ты прямо мастер креативных решений. Он не знал, слушает ли его Рико. Но ему было всё равно. Главное — не показывать страх. Страх — это то, чего хотел Рико. И он его не получит. Жана привели вечером. Он шёл сам, но его лицо было серым, как бетонные стены «Гнезда», а руки дрожали. Он ничего не сказал — просто рухнул на кровать и закрыл глаза. — Жан, — Натаниэль сел рядом. — Что он сделал? — Ничего, — голос был хриплым, надломленным. — Просто запер. На весь день. В темноте. — В подвале? — Да. Там... там пахнет плесенью. И стены такие близко, что невозможно дышать. — Он открыл глаза и посмотрел на Натаниэля. — Это то, что он делал с тобой? Когда тебе было восемь? Натаниэль не ответил. Просто смотрел на друга и чувствовал, как внутри что-то ломается. Жан прошёл через его кошмар. Из-за него. — Прости, — прошептал он. — Не извиняйся. Ты не виноват. — Я виноват. Я провоцирую его, а страдаешь ты. Это несправедливо. — Справедливости не существует, — Жан закрыл глаза. — Особенно здесь. Но ты сказал — мы выберемся. Три дня. Да? — Три дня, — подтвердил Натаниэль. — Суббота. План готов. — Тогда я потерплю. А ты... ты не лезь на рожон. Хотя бы эти три дня. Пожалуйста. Натаниэль хотел возразить. Хотел сказать, что не может сидеть сложа руки, пока Рико ломает Жана. Но вместо этого он просто кивнул. — Обещаю. Он не сдержал обещание.

***

День второй

Четверг

На четвёртый день голода Жан уже не мог тренироваться. Он вышел на поле, но через десять минут рухнул на колени — ноги просто отказались держать. Старшие Вороны загоготали. Рико, наблюдавший с трибуны, лениво поаплодировал. — Моро, Моро, — пропел он. — Какая досада. Теряешь форму. Может, тебе нужно лучше питаться? Натаниэль стоял в строю и чувствовал, как гнев закипает в жилах. Он смотрел на Жана, который пытался подняться — колени дрожали, руки скользили по покрытию, — и что-то внутри него щёлкало. Снова и снова. — Капитан, — произнёс он громко, и его голос разрезал тишину как нож. — Могу я предложить кое-что? Рико перевёл на него взгляд. Улыбка стала шире — он предвкушал шоу. — Разумеется, Веснински. Что у тебя на уме? — Давай заключим сделку, — Натаниэль вышел из строя и сделал шаг вперёд. — Ты хочешь наказать меня за субботу. Я это понимаю. Но Жан не имеет к этому отношения. Он просто поехал со мной, потому что я его попросил. Так накажи меня. Не его. В строю повисла тишина. Даже старшие Вороны, казалось, перестали дышать. — Сделку? — Рико склонил голову. — Интересно. И что же ты предлагаешь? — Свой паёк. На неделю. Отдай его Жану. А меня... — он заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё сжималось от ужаса, — меня запри. На сколько хочешь. В подсобке. В подвале. Где угодно. Ты же этого хочешь, правда? Увидеть, как я сломаюсь. Вот тебе шанс. — Нат, нет! — голос Жана прозвучал отчаянно. Он всё ещё стоял на коленях, но его глаза горели. — Не смей! — Заткнись, Моро, — бросил Рико, даже не взглянув на него. Всё его внимание было приковано к Натаниэлю. — Значит, ты предлагаешь мне запереть тебя в обмен на еду для твоего дружка? Это так трогательно. Так по-геройски. — Это практично, — поправил Натаниэль. — Тебе нужен эффективный третий номер, а не голодный защитник. Жан — лучший в команде, и ты это знаешь. Если он свалится, кто будет прикрывать твою спину на следующем матче? Рико молчал. Думал. Просчитывал. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Я принимаю твоё предложение. Но с одним дополнением. — Каким? — Ты проведёшь в подсобке не час, как в прошлый раз. И не день. Трое суток. До субботы. Без еды. Без воды. Без света. Посмотрим, как ты запоешь. Сердце Натаниэля рухнуло куда-то в желудок. Трое суток. В темноте. В тесной коробке, где стены давят, а воздух спёртый и густой, как сироп. Трое суток наедине со своими кошмарами. Но суббота. Если он выдержит трое суток, то в субботу он выйдет. А в субботу — побег. План. Эндрю. Ваймак. Свобода. — Согласен, — сказал он, и голос почти не дрогнул. — Натаниэль! — Жан попытался встать, но ноги подкосились, и он снова рухнул на колени. — Не делай этого! Ты не выдержишь! — Выдержу, — он даже не обернулся. — Я же Веснински. Мы выживаем. Рико улыбался. Это была самая страшная его улыбка — не сладкая, не приторная, а искренняя. Улыбка человека, который наконец получил то, что хотел. — Отведите его в восточный зал, — приказал он старшим. — И передайте Моро двойную порцию. Пусть поест. Заслужил. Двое старших схватили Натаниэля за плечи. Он не сопротивлялся. Просто шёл — ровно, спокойно, будто не на трое суток в камеру пыток, а на прогулку. — Кстати, Веснински, — окликнул его Рико. — Ты помнишь наш разговор в кабинете? О твоих... слабостях? Натаниэль замер. — Я ничего не забыл, — продолжил Рико вкрадчиво. — И я не отказываюсь от своих слов. Трое суток в подсобке — это только начало. Просто разминка. А настоящее наказание ждёт тебя в субботу. Так что не думай, что ты выиграл. «Суббота». Это слово эхом отозвалось в голове Натаниэля. Рико что-то планировал на субботу. Что-то хуже, чем подсобка. Хуже, чем подвал. Хуже, чем всё, что было раньше. Но думать об этом сейчас не было сил. Сейчас были только стены — сначала коридора, потом восточного зала, потом подсобки. Дверь открылась. Тьма внутри была такой густой, что её можно было резать ножом. — Заходи, — сказал один из старших. Натаниэль шагнул внутрь. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Темнота сомкнулась вокруг него, как вода — над головой утопающего. Он стоял в полной черноте и пытался дышать. Медленно. Раз. Два. Три. Стены были совсем рядом — он чувствовал их кожей. Потолок нависал над головой. Воздух был спёртым, с привкусом пыли и старого страха. Нет. Нет. Ты не в подвале. Ты не в той комнате. Тебе не восемь лет. Это просто подсобка. Это просто Рико. Ты выдержишь. Ты должен выдержать. Он сел на пол и обхватил колени руками. Перед глазами — не темнота, а лицо Эндрю Миньярда. Пустые карамельные глаза. «Ты похож на то, что я понимаю». «Я буду ждать». — Я выдержу, — прошептал он в темноту. — Трое суток. Я выдержу. Суббота. План. Свобода. И начал считать. Один. Два. Три...

***

Первые сутки были самыми лёгкими. Он знал, что такое темнота. Знал, что такое тесное пространство. Знал, как дышать, когда стены давят, а воздух кажется густым, как кисель. Он сидел в углу, закрыв глаза, и вспоминал. Не страшное. Хорошее. Как Жан впервые улыбнулся — по-настоящему, а не той кривой ухмылкой, которую они оба носили как броню. Как Кевин, ещё до побега, показывал ему новый приём и говорил: «Ты будешь лучше меня, Нат. Ты быстрее. Ты злее». Как Эндрю в раздевалке сказал «заблудился, вороненок» — без угрозы, без эмоций, просто констатация факта. Он думал о переписке. О «злом гноме». Об «аномалии». О том, как Эндрю подстроил свой шаг под его шаг, когда они шли по коридору в Пальметто. Он думал о свободе. О том, как выйдет отсюда в субботу — и больше никогда не вернётся. О том, как Жан наконец наестся досыта. О том, как Рико останется в прошлом, а впереди будет только игра и странный, пустой вратарь, который сказал «я буду ждать». Он не спал. Не мог — страх сдавливал горло, как только он закрывал глаза. Но он держался.

***

Вторые сутки были хуже. Жажда стала невыносимой. Язык прилипал к нёбу, губы потрескались. Желудок скручивало от голода, но это было терпимо — хуже было другое. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой собственное сердцебиение звучало как барабанный бой. И темнота. Она была не просто отсутствием света — она была живой. Она дышала, двигалась, меняла очертания. В углах мерещились лица. Стены сдвигались — или это только казалось? Натаниэль больше не мог сказать наверняка. — Ты не там, — прошептал он в пустоту. — Ты не в подвале. Тебе восемнадцать. Ты выдержишь. Но голос отца — тот самый, из детства — звучал в голове громче: «Сиди здесь, Натаниэль. Подумай о своём поведении. И не смей плакать — Веснински не плачут». А потом другой голос. Человек в комнате. «Тише, мальчик. Твой отец просил присмотреть за тобой». Дверь закрывается. Щелчок замка. Руки. Боль. Темнота. — НЕТ! — он закричал и ударил кулаком в стену. Боль отрезвила. Вернула в реальность. Это не та комната. Это подсобка. Ему не восемь. Он не один — у него есть Жан, есть Эндрю, есть план. Он прижался затылком к холодной стене и снова начал считать. Один. Два. Три... К концу вторых суток он начал разговаривать вслух. С кем? С Эндрю. С Жаном. С самим собой. Какая разница? Главное — слышать хоть какой-то звук в этой всепоглощающей тишине. — Знаешь, злой гном, — прохрипел он, — а ты был прав. Я сломан. Я это знаю. Но знаешь, что я ещё знаю? Сломанные вещи можно починить. Или, по крайней мере, они могут работать. Как ты. Ты сломан, но работаешь. Я тоже. Я работаю. Я выдержу. Темнота молчала. Но ему казалось, что где-то далеко, за стенами «Гнезда», Эндрю его слышит.

***

Третьи сутки были адом. Он больше не мог сидеть. Не мог стоять. Не мог лежать — пол был холодным и твёрдым, а тело ломило от долгой неподвижности. Он метался в тесной коробке как зверь в клетке, натыкаясь на стены, царапая их ногтями. Ему казалось, что стены правда сдвигаются — медленно, незаметно, но неумолимо. Ещё немного — и они раздавят его. — Воздух, — хрипел он. — Мне нужен воздух. Но воздуха не было. Был только спёртый, густой запах пыли и старого страха. Лёгкие горели. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами плыли круги — хотя глаза были открыты, и вокруг всё равно была только тьма. Он потерял счёт времени. Может быть, прошёл час. Может быть, день. Может быть, вечность. Он больше не знал, кто он и где находится. Реальность смешалась с кошмарами. Он был в подвале. В комнате. В подсобке. Везде одновременно. Ему было восемь. Ему было восемнадцать. Он был Натаниэлем Веснински. Он был никем. — Я... выдержу... — прошептал он в последний раз и провалился в темноту. На этот раз — в беспамятство.

***

Он очнулся от света. Яркого. Режущего. Невозможного. Дверь была открыта, и на пороге стоял Рико. — Суббота, Веснински, — пропел он. — Ты выжил. Я впечатлён. Правда. Натаниэль не мог пошевелиться. Тело не слушалось. Глаза слезились от света. Язык присох к нёбу. Но он был жив. — Вставай, — Рико пнул его ногой. Не сильно, но достаточно, чтобы тело отозвалось болью. — У нас сегодня особенный день. Помнишь, я обещал тебе «настоящее наказание»? Так вот, я не шутил. Он наклонился и зашептал Натаниэлю в самое ухо: — Мы приготовили для тебя кое-что особенное. В восточном зале. Помнишь наш разговор про совмещение страхов? Про тесную комнату и... гостей? Сегодня это случится. И на этот раз это будет не пустая угроза. Я пригласил друзей. Они с нетерпением ждут встречи с тобой. Натаниэль хотел закричать. Хотел ударить. Хотел убежать. Но тело не слушалось, а голос пропал. Он мог только смотреть на Рико — и видеть в его глазах отражение собственного ужаса. — Приведите его в порядок, — бросил Рико старшим. — Дайте воды. Немного еды. И приведите Моро. Пусть тоже посмотрит. Будет... воспитательный момент. Дверь захлопнулась. Но темнота больше не была пустой — теперь в ней жил страх. Настоящий. Осязаемый. Страх того, что Рико не шутит. Что сегодня он сделает то, о чём говорил в кабинете. И что Натаниэль, ослабленный тремя днями заточения, не сможет дать отпор. Он закрыл глаза и мысленно потянулся к Эндрю — единственному якорю, который ещё держал его на плаву. «Суббота. План. Если ты ждёшь — я выберусь. Обещаю. Я выберусь». Но впервые за долгое время он не был уверен, что сможет сдержать это обещание.