Аномалия

Его подняли с пола, как тряпичную куклу. Двое старших Воронов — те самые, что стояли на стадионе во время забега и выкрикивали оскорбления, — подхватили Натаниэля под руки и поволокли по коридору. Ноги почти не слушались, перед глазами всё плыло, но он заставлял себя переставлять их. Шаг. Ещё шаг. Не показывать слабость. Не дать им увидеть, что он сломлен. Ему дали воды — совсем немного, ровно столько, чтобы он мог говорить. И кусок хлеба, который он проглотил почти не жуя. Этого было недостаточно, чтобы восстановить силы, но достаточно, чтобы сознание прояснилось. И вместе с ясностью пришёл страх. Восточный зал. Снова. Но теперь это будет не просто подсобка. — Жан, — прохрипел он, когда его тащили мимо поворота к их комнате. — Где Жан? — Скоро увидишь, — усмехнулся старший слева. — Его уже привели. Сидит, ждёт. Такой бледный, такой несчастный. Прямо сердце разрывается. Натаниэль дёрнулся, но руки держали крепко. Он был слишком слаб, чтобы вырваться. Двери восточного зала распахнулись. Внутри было темно — только несколько тусклых ламп горели под потолком, отбрасывая длинные, уродливые тени. В центре зала стоял стул. На стуле сидел Жан — связанный, с кляпом во рту. Его глаза расширились при виде Натаниэля, и он замычал, забился, но верёвки держали крепко. А рядом со стулом стояла она. Клетка. Натаниэль замер. Его сердце остановилось, а потом забилось где-то в горле — быстро, судорожно, как птица в силке. Это была не подсобка. Это была настоящая клетка — металлическая, ржавая, размером чуть больше собачьей. Её притащили откуда-то из подвала, из самых глубоких и забытых частей «Гнезда». В ней нельзя было встать в полный рост. В ней нельзя было вытянуть ноги. В ней можно было только сидеть, скорчившись, прижав колени к груди, чувствуя, как прутья впиваются в спину. И она была заперта. — Нравится? — голос Рико раздался откуда-то сбоку. Он вышел из тени, как актёр на сцену, и развёл руками. — Я долго думал, чем заменить подсобку. Она была слишком... просторной. А это — настоящий шедевр. Старая клетка для перевозки собак. Твой отец использовал такие для особо непослушных... гостей. Ты ведь знаешь, да? Натаниэль знал. Он видел такие клетки в подвале отцовского дома. Видел людей внутри них. Слышал их крики. — Но это ещё не всё, — Рико приблизился, и его улыбка стала шире. — Помнишь, я говорил про гостей? Он хлопнул в ладоши. Из тени вышли трое. Натаниэль не знал их имён — просто старшие Вороны, которых он видел в коридорах, на тренировках, на построениях. Они смотрели на него с тем же выражением, с каким голодные псы смотрят на мясо. С предвкушением. — Эти джентльмены любезно согласились помочь мне с твоим наказанием, — проворковал Рико. — Видишь ли, Натаниэль, я держу своё слово. Всегда. И я обещал тебе, что совмещу два твоих любимых страха. Так вот: сегодня ты окажешься в клетке. В тесной. Тёмной. Запертой. И ты будешь там не один. Жан за спиной Рико забился в путах, замычал громче. Один из старших ударил его по лицу — коротко, без замаха, просто чтобы заткнуть. — Не трогайте его! — голос Натаниэля прозвучал хрипло, но громко. Он сам не ожидал, что сможет кричать. — О, не волнуйся, — Рико обернулся к Жану. — Твой друг не пострадает. Если, конечно, ты будешь хорошо себя вести. Он просто посидит и посмотрит. Это часть воспитательного процесса. Пусть видит, что бывает с теми, кто пытается сбежать из «Гнезда». Пусть запомнит. Он кивнул старшим. Те подтащили Натаниэля к клетке. Один из них открыл дверцу — она заскрипела так, что у Натаниэля заложило уши. — Залезай, — сказал Рико. — Или мы поможем. Натаниэль смотрел на клетку. На ржавые прутья. На темноту внутри. Его тело отказывалось двигаться — древний, животный инстинкт кричал: «Нет! Беги! Убей!» Но он не мог ни бежать, ни убивать. Он был слаб. Он был в ловушке. И тогда он сделал единственное, что у него получалось лучше всего. Он улыбнулся. — Знаешь, Рико, — произнёс он, и голос почти не дрожал, — ты переоцениваешь свою оригинальность. Клетка? Серьёзно? Мой отец запирал меня в таких, когда мне было шесть. Я в них спал. Это для меня как второй дом. Это была ложь. Его никогда не запирали в клетках — только в подвалах, только в комнатах. Но Рико не знал этого наверняка. И на мгновение — всего на долю секунды — в его глазах мелькнула тень сомнения. — Посмотрим, как ты запоешь через час, — процедил он и кивнул старшим. Натаниэля затолкали в клетку. Он ударился плечом о прутья, сжался, пытаясь уместиться. Клетка была крошечной — колени прижаты к груди, спина сгорблена, макушка упирается в потолок. Прутья впивались со всех сторон. Он не мог пошевелиться. Не мог вытянуть ни руки, ни ноги. Не мог даже повернуть голову, не задев металл. Дверца захлопнулась. Щёлкнул замок. И свет погас. Не сразу — Рико любил театральные эффекты. Он постоял ещё мгновение, глядя на скорчившегося в клетке Натаниэля, потом перевёл взгляд на Жана, который плакал — молча, беззвучно, слёзы текли по его лицу, пока он смотрел на друга, — и только после этого дал знак. — Выключите свет. И заприте дверь. Пусть гости... развлекаются. Щёлк. Темнота. Темнота была не просто отсутствием света. Она была густой, как дёготь, и такой же липкой. Она залилась в лёгкие, в глаза, в каждую пору кожи. Натаниэль зажмурился — бессмысленный жест, потому что разницы не было. Открыты глаза или закрыты, он не видел ничего. Только давящую, удушающую черноту. Прутья клетки впивались в спину, в бока, в колени. Он не мог шевельнуться. Металл был холодным и ржавым, он пах кровью и собачьей шерстью, и этот запах смешивался с запахом собственного пота и страха. Дышать становилось всё труднее. Не потому что не хватало воздуха — воздуха было достаточно, просто грудная клетка отказывалась расширяться, сдавленная со всех сторон. Клаустрофобия накрыла его с головой, как волна, и он тонул. Ты не в подвале. Ты не в подвале. Ты не в подвале. Мантра не работала. Потому что это было хуже подвала. В подвале можно было ходить, можно было вытянуть руки, можно было кричать. Здесь нельзя было ничего. Только сидеть, скорчившись, как эмбрион в чреве, и ждать. Шаги. Он услышал их сквозь гул собственной крови в ушах. Тяжёлые, неторопливые шаги. Они приближались. Кто-то шёл к клетке. — Эй, Веснински, — голос был низким, с ленцой, смакующим. Один из тех троих. — Готов к вечеринке? Натаниэль не ответил. Он пытался дышать. Раз. Два. Три. Щёлкнул замок. Дверца клетки заскрипела, открываясь. Поток воздуха коснулся лица — и вместе с ним пришёл запах. Пот, дешёвый дезодорант, что-то ещё, от чего желудок скрутило спазмом. Чья-то рука схватила его за воротник и выволокла из клетки — грубо, одним рывком. Он ударился плечом о край дверцы, потом о пол. Холодный бетон обжёг кожу. Он попытался встать, но ноги не держали, а руки были как ватные. Трое суток без еды и воды. Он был слаб, как котёнок. — Смотрите, какой красавчик, — произнёс второй голос, более высокий, с гаденьким смешком. — Весь в отца. Только мелкий. — Ничего, — отозвался третий, и этот голос был самым страшным, потому что звучал спокойно, почти равнодушно. — Нам размер не важен. Натаниэль заставил себя поднять голову. В темноте он не видел их лиц — только смутные тени, три фигуры, возвышающиеся над ним. Но голоса он запомнил. Он запомнил каждый. Он запомнит их всех. — Рико сказал — делайте что хотите, — первый присел на корточки, и его дыхание обожгло щёку. — Только не калечить сильно. Ну, руки там целы должны быть. И лицо. Нам же ещё играть с ним. А остальное... сам понимаешь. — Я понимаю, — прошептал Натаниэль и плюнул ему в лицо. Тот замер. А потом ударил — сильно, кулаком в живот, так что дыхание вышибло напрочь. Натаниэль скорчился на полу, хватая ртом воздух, но воздух не шёл, и перед глазами плясали огненные круги. — Не убивай его пока, — лениво произнёс третий. — Сначала пусть попоёт. — Я не пою, — прохрипел Натаниэль, когда смог дышать. — Я только танцую. Хотите, станцую? — О, и правда весёлый, — второй засмеялся. — Давай, станцуй. Он схватил Натаниэля за волосы и дёрнул вверх, заставляя подняться на колени. Перед глазами всё поплыло. Боль прострелила шею. Но он не закричал. Не кричи. Этого они хотят. Не доставляй им удовольствия. Он не кричал. Он улыбался — или ему казалось, что улыбается. На самом деле его губы были разбиты, и улыбка, должно быть, выглядела жутко — кровавый оскал в темноте. — Ты чего лыбишься, урод? — первый наклонился ближе, и Натаниэль ударил его лбом в переносицу. Попал. Хруст. Крик — не его, чужой. Кто-то выругался. Что-то обрушилось на его голову — тупой удар, от которого сознание на мгновение погасло, а потом вернулось, но уже как будто издалека. — Держите его, — прошипел третий. — И заткните рот. Хватит игр. Его опрокинули на спину. Бетон холодил лопатки. Чьи-то колени прижали его руки к полу. Чья-то ладонь зажала рот. Он пытался кусаться, но зубы скользили по чужой коже, не находя захвата. Темнота. Давление. Чужие руки. Нет. Нет. Нет. Ему восемь лет. Он в той комнате. Дверь закрывается. Тот человек улыбается. «Тише, мальчик. Твой отец просил присмотреть за тобой». Руки. Боль. Темнота. Это не то. Это не та комната. Тебе не восемь лет. Борись. Борись. Он забился. Откуда-то взялись силы — последние, отчаянные, животные. Ему удалось вырвать одну руку, и он ударил — вслепую, наугад, куда-то в темноту. Костяшки обожгло болью. Кто-то вскрикнул. Затем удар в ответ — в висок, в скулу, он не понял. Перед глазами вспыхнуло белое. — Держите его, я сказал! Одежда треснула. Ткань формы Воронов разошлась по швам. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, и от этого прикосновения его замутило сильнее, чем от ударов. Чужие пальцы — грубые, безжалостные — скользнули по рёбрам, по животу, ниже. Он перестал дышать. — Смотри, какой нежный, — прошептал кто-то прямо в ухо. — Весь дрожит. Нравится? — Н-не трогай... — последнее слово сорвалось в хрип. — Что? Не слышу. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! Он закричал. Во всю силу лёгких — а силы ещё оставались, где-то на самом дне, там, где горела холодная, отцовская ярость. Он кричал не от боли. От ярости. От ненависти. От того, что не мог ничего сделать. И где-то далеко — за пределами темноты, за пределами боли — он услышал ответный крик. Жан. Его друг кричал его имя, бился в путах, но не мог помочь. — Твой дружок переживает, — с усмешкой произнёс первый. — Ничего, пусть посмотрит. Пусть знает, что бывает с теми, кто борзеет. Натаниэль снова ударил. На этот раз попал — почувствовал, как хрустнуло что-то под кулаком. Но ответный удар был сильнее. Его голову приложили о бетон, и на мгновение всё исчезло — звуки, боль, страх. Только белый шум и пустота. Когда он пришёл в себя, на нём уже не было одежды. Чужие руки были везде — на груди, на бёдрах, на шее. Чей-то вес придавил его к полу. Чьё-то дыхание обжигало ухо. — Тише, — произнёс всё тот же спокойный, равнодушный голос. — Будет больнее, если будешь дёргаться. Он дёрнулся. Боль пришла — острая, разрывающая, невозможная. Он не знал, кричал ли он. Может быть, кричал. Может быть, нет. Тело больше не принадлежало ему. Он был где-то в стороне, парил под потолком и смотрел сверху на скорченную фигуру на полу, на троих мужчин, на Жана, который бился в верёвках и рыдал, на клетку с распахнутой дверцей. «Вот так, Натаниэль. Смотри. Запоминай. Ты выживешь. Ты всегда выживаешь. А потом ты их убьёшь. Всех до единого». Это был голос отца. Или его собственный. Он уже не различал. Время исчезло. Было только движение — чужое, насильственное, ритмичное. Была боль — тупая, глубокая, заполняющая всё существо. Был запах пота и крови. Был вкус железа во рту — он прокусил губу. Был звук — скрип, стоны, всхлипы Жана, его собственное прерывистое дыхание. А потом всё кончилось. Не сразу. Не быстро. Просто в какой-то момент чужие руки исчезли. Вес, давивший на него, пропал. Голоса зазвучали глуше, дальше. — Хватит с него. Рико сказал — не до смерти. — Да он живучий. Сын Мясника всё-таки. — Поднимите его. В клетку. Пусть полежит, подумает о поведении. Его подняли — грубо, без церемоний — и запихнули обратно в клетку. Прутья снова впились в тело, но теперь он почти не чувствовал этого. Тело онемело. Душа онемела. Всё онемело. Дверца захлопнулась. Щёлкнул замок. Шаги удалились. А потом — тишина. Полная. Абсолютная. Только всхлипы Жана где-то вдалеке и стук его собственного сердца — неровный, сбивчивый, но всё ещё бьющийся. Он был жив. Ты жив. Ты жив. Ты жив. Он повторял это про себя, как мантру, пока темнота не сомкнулась над ним окончательно, утягивая в беспамятство. Когда сознание вернулось — медленно, неохотно, обрывками, — он лежал на холодном полу восточного зала. Свет горел. Клетка стояла рядом, пустая и открытая, похожая на разинутую пасть мёртвого зверя. Он не мог пошевелиться. Тело было чужим, непослушным, изломанным. Одежда разорвана. На коже — синяки и кровь. Чья — его или чужая? Он не знал. Он дрался. Он помнил, что дрался — кусался, царапался, бил вслепую куда-то в темноту. Но сил было слишком мало. — Нат... Нат, пожалуйста... Голос Жана. Совсем близко. Натаниэль повернул голову — это простое движение отозвалось болью во всём теле — и увидел его. Он был всё ещё связан, но кляп выпал. Его лицо было мокрым от слёз. — Ты живой, — прохрипел Натаниэль. — Хорошо. — Я... я не мог... они меня держали, я не мог... — Знаю. Всё нормально. — Ничего не нормально! — голос Жана сорвался на рыдание. — Они... они... — Я знаю, что они сделали, — Натаниэль закрыл глаза. Говорить было больно. Дышать было больно. Существовать было больно. — Я был там. Дверь открылась. Вошёл Рико. Он был один — без свиты, без старших. Просто стоял в дверях и смотрел на дело своих рук. На сломанного Натаниэля Веснински, скорчившегося на полу. На рыдающего Жана Моро, который не мог даже вытереть слёзы. — Ну что, Веснински, — произнёс он тихо. — Всё ещё будешь улыбаться? Натаниэль открыл глаза. Посмотрел на Рико. И улыбнулся. Это была не та улыбка — дерзкая, весёлая, язвительная. Это была улыбка человека, которому больше нечего терять. Улыбка человека, который прошёл через ад и обнаружил, что ад — это просто место, из которого можно выбраться. — Конечно, — прохрипел он. — Потому что ты думаешь, что сломал меня. А на самом деле... ты просто дал мне ещё одну причину убить тебя. Рико побледнел. Всего на мгновение — но Натаниэль успел это заметить. И улыбнулся шире. — Ты не выберешься отсюда, — сказал Рико. — Сегодня ты умрёшь. — Возможно, — согласился Натаниэль. — Но не раньше, чем я выполню своё обещание. А я всегда выполняю обещания. Спроси у Жана. Я — Веснински. Мы выживаем. Рико ничего не ответил. Просто развернулся и вышел. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. И в тишине восточного зала остались только двое: сломанный нападающий и связанный защитник. — Жан, — позвал Натаниэль, не открывая глаз. — Да? — Сегодня суббота. — Я знаю. — План ещё в силе. Молчание. Потом — тихий, неуверенный голос Жана — Ты не можешь идти. Ты даже встать не сможешь. — Смогу, — Натаниэль заставил себя открыть глаза и повернуть голову. Тело протестовало каждой клеткой, но он справился. — Я смогу. Дай мне... десять минут. И нож. У тебя ведь есть нож? — В ботинке. Но я связан. — Значит, сначала я развяжу тебя. А потом ты поможешь мне встать. А потом мы уйдём. Вместе. Как договаривались. Жан смотрел на него — на избитого, окровавленного, сломанного, но всё ещё улыбающегося Натаниэля Веснински — и в его глазах загоралась надежда. Та самая, которую Рико пытался погасить. — Ты невозможен, — прошептал он. — Ты это уже говорил. Придумай что-нибудь новое. А теперь — давай выбираться. У нас встреча. И один злой гном, наверное, уже заждался.