Аномалия

Прошло полторы недели с тех пор, как Натаниэль и Жан переехали в Лисью башню. Жан уже вовсю тренировался — его физическое состояние восстановилось быстрее, чем ожидала Эбби. Натаниэль всё ещё был на ограничениях, но с каждым днём чувствовал себя лучше. Трещина в ребре больше не напоминала о себе при каждом вдохе, синяки побледнели, а мышцы постепенно возвращали утраченную силу. Сегодня был особенный день. Эбби проводила финальный осмотр и должна была вынести вердикт: допускать ли его до полноценных тренировок или продлить ограничения ещё на неделю. Натаниэль шёл в медицинский кабинет с твёрдым намерением убедить её, что он готов. Если потребуется — будет спорить. Если не поможет — будет умолять. В конце концов, он Веснински, а Веснински умеют добиваться своего. Эбби ждала его, стоя у смотровой кушетки с планшетом в руке. Её светлые волосы были собраны в тугой пучок, а выражение лица не предвещало ничего хорошего. — Сними футболку, — скомандовала она, едва он переступил порог. — Мне начинает казаться, что вы просто коллекционируете виды моих синяков. — Коллекция уже достаточная. Снимай. Натаниэль стянул оранжевую тренировочную футболку и сел на кушетку. Эбби подошла ближе и принялась за осмотр. Она ощупала рёбра — осторожно, но тщательно, проверяя, не осталось ли болезненных точек. Потом прослушала лёгкие, проверила суставы, измерила давление. Натаниэль сидел смирно, позволяя ей работать, и ждал. — Трещина зажила, — сказала она наконец, откладывая стетоскоп. — Ушибы прошли. Отёка нет. Физически ты готов. — Отлично. Значит, я допущен? — Я сказала «физически готов». Это не то же самое, что «допущен». — Эбби посмотрела на него поверх планшета. — Психологически — другой вопрос. — Я в порядке. — Ты говоришь «я в порядке» каждый раз, когда я спрашиваю. И каждый раз я тебе не верю. Хочешь знать почему? — Почему? — Потому что люди, пережившие то, что пережил ты, не бывают «в порядке» через две недели. Они бывают в порядке через полгода. Через год. Или никогда. Но не через две недели. Натаниэль отвёл взгляд. В кабинете повисла тишина. За окном медленно кружил снег — редкий для Пальметто февральский снег, который таял, не долетая до земли. Он смотрел на этот снег и думал о том, что Эбби права. Он не был в порядке. Ему снились кошмары — каждую ночь, без исключений. Иногда он просыпался от собственного крика, хотя научился кричать молча, стиснув зубы, чтобы не разбудить Эндрю. Иногда ему казалось, что стены комнаты сдвигаются, и тогда он садился на кровати и считал вдохи, пока паника не отступала. Но он не хотел говорить об этом. Не хотел, чтобы его считали сломанным. Он и так был сломан — Эндрю сказал ему это в их первую встречу, и с тех пор ничего не изменилось. Но сломанный не значит бесполезный. — Мне всё ещё снятся кошмары, — произнёс он, не поворачивая головы. — Иногда я просыпаюсь и не понимаю, где нахожусь. Думаю, что снова в клетке. Но потом вижу Эндрю на соседней кровати. Или слышу, как Жан ходит по комнате снизу. Или чувствую запах кофе из кухни. И вспоминаю: я в Лисьей башне. Я в безопасности. И это помогает. Эбби слушала его, не перебивая. Когда он замолчал, она отложила планшет и села на стул напротив. — Это нормально, — сказала она. — Кошмары не уходят сразу. Но то, что ты рассказываешь — это хороший знак. — Хороший? — Ты ищешь опоры. Эндрю, Жан, запах кофе — это якоря, которые возвращают тебя в реальность. Многие люди, пережившие травму, не могут найти такие якоря годами. Ты нашёл за две недели. Это прогресс. Натаниэль перевёл на неё взгляд. — Значит, я допущен? Эбби вздохнула. — Допущен. Но с условием. — Каким? — Если почувствуешь боль — сразу ко мне. Никакого геройства. Никаких «я доиграю тайм». Ты останавливаешься и идёшь сюда. Это понятно? — Понятно. — И ещё кое-что. — Она помолчала. — Сходи к Бетси. — К психологу? — К ней самой. Дэн сказала, что это обязательно для всех новичков. Но в твоём случае это не просто формальность. Тебе нужно с кем-то говорить. Не с командой, не с Жаном, не с Эндрю. С профессионалом. Натаниэль хотел возразить — привычка спорить со всем, что звучало как приказ, — но сдержался. Что-то в голосе Эбби подсказывало, что она не давит. Она предлагает. — Я подумаю, — сказал он. — Подумай. — Она поднялась и взяла планшет. — А теперь иди. У тебя тренировка через час. Не опаздывай. — Я никогда не опаздываю. — Ваймак говорил обратное. — Ваймак преувеличивает. Эбби покачала головой, но в уголках её губ мелькнула тень улыбки. Натаниэль спрыгнул с кушетки, натянул футболку и направился к двери. Уже на пороге он обернулся. — Спасибо, — сказал он. — За то, что слушали. И за то, что не жалели. — Я не жалею, — ответила Эбби. — Жалость унижает. А ты не заслуживаешь унижения. Натаниэль кивнул и вышел.

***

Первая тренировка в полную силу проходила на главном корте. Когда Натаниэль вошёл в раздевалку, его уже ждали. Жан сидел на скамейке и методично перевязывал запястье эластичным бинтом — привычка, оставшаяся после старой травмы. Мэтт и Дэн что-то обсуждали у доски с тактическими схемами. Ники, уже в полной экипировке, размахивал ракеткой и рассказывал Аарону какую-то историю, на которую Аарон реагировал с каменным лицом. Эллисон поправляла причёску перед зеркалом. Рене сидела в углу и читала — кажется, что-то религиозное. Кевин стоял у своего шкафчика и сосредоточенно изучал перчатки. Эндрю был уже в вратарской форме — белой, с оранжевыми вставками. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и ждал. Когда Натаниэль вошёл, их взгляды встретились. — Ты опоздал, — сказал Эндрю. — На две минуты. — Допустимая погрешность — ноль. — Ты говорил. — Натаниэль улыбнулся. — Но я пришёл. Разве не это главное? Эндрю не ответил, но уголок его губ чуть дрогнул. Натаниэль уже знал: это означает согласие. Ваймак появился через минуту, хлопнул в ладоши, призывая к тишине. — Сегодня товарищеский матч, — объявил он. — Лисы против Лисов. Натаниэль и Жан — в первой пятёрке, остальные распределены. Играем честно и чисто. Это приказ. — А если я случайно забуду про приказ? — спросил Натаниэль, натягивая перчатки. — Тогда будешь иметь дело с Дэн. — Я запомню. Дэн, стоявшая рядом, ухмыльнулась. — Ты быстро учишься, Веснински. — Я же говорил. Они вышли на корт. Свет заливал поле, и на мгновение Натаниэль зажмурился — слишком ярко после тусклого освещения «Гнезда». Но это был хороший свет. Чистый. Настоящий. Команды разделились. Натаниэль оказался в одной пятёрке с Мэттом, Ники и Кевином. Жан играл на противоположной стороне — в защите, вместе с Дэн и Аароном. В воротах команды Натаниэля стоял Эндрю. Свисток. Матч начался. Натаниэль почувствовал, как всё лишнее отступает. Экси был единственным местом, где его мысли становились ясными, как вода в горном озере. Здесь не было прошлого. Не было клетки. Не было отца. Только корт, ракетка и мяч, который нужно загнать в ворота. Он двигался быстро — быстрее, чем кто-либо ожидал. Его скорость всегда была его главным оружием, и после недель вынужденного бездействия она вернулась с удвоенной силой. Он прорывался через защиту, обходил блоки, наносил удары — точные и хлёсткие. Мяч летел в ворота снова и снова. Жан, игравший в защите на противоположной стороне, несколько раз блокировал его атаки. Это было знакомо — они сотни раз играли друг против друга в «Гнезде», и каждый знал приёмы другого наизусть. Но теперь это была не драка за выживание. Это была игра. Просто игра. — Ты стал быстрее! — крикнул Жан через сетку, когда Натаниэль в очередной раз обошёл его. — Это ты стал медленнее! — Я тебе покажу «медленнее»! Жан рванул в контратаку, перехватил мяч и направил его к воротам Эндрю. Но Эндрю был на месте — он словно материализовался из воздуха, и ловушка сомкнулась вокруг мяча с глухим стуком. Ни единого лишнего движения. Никаких эмоций на лице. Только идеальная, выверенная техника. — Эндрю! — крикнул Ники. — Ты вообще человек? — Нет, — ответил Эндрю, не оборачиваясь. Натаниэль усмехнулся и снова ринулся в атаку. Игра закончилась со счётом 7-5 в пользу команды Натаниэля. Когда они сошли с поля, Мэтт хлопнул его по плечу — крепко, по-дружески. — Ты играешь как чёрт, знаешь? — Знаю, — ответил Натаниэль, вытирая пот со лба. — Мне говорили. — Кто? — Рико. Правда, он имел в виду другое. Дэн подошла к нему, снимая перчатки. Её лицо было серьёзным, но без враждебности. — У тебя агрессивный стиль, — сказала она. — Очень агрессивный. Это неплохо — агрессия на поле полезна. Но ты играешь так, будто каждый матч — последний. Натаниэль посмотрел на неё. — Так и есть. — Здесь — нет. — Она покачала головой. — Здесь у тебя будет ещё много матчей. Много игр. Много побед и поражений. Ты не в «Гнезде». Научись играть не на выживание, а на победу. Это разные вещи. Натаниэль задумался. На выживание — это когда каждый гол как последний вздох, когда каждая ошибка грозит наказанием, когда ты дерёшься не ради победы, а ради того, чтобы тебя не сломали. На победу — это когда ты знаешь, что завтра будет новый день и новый матч. Он никогда не думал об этом так. В «Гнезде» не было «завтра». Было только «сегодня» — и страх, что «сегодня» может стать последним. — Я попробую, — сказал он. — Этого достаточно. — Дэн кивнула и отошла к Мэтту. Эндрю весь следующи матч стоял в воротах противоположной команды — играл против Натаниэля, как в их первую встречу. Он не пропустил ни одного мяча от него. После игры он подошёл, всё ещё в перчатках, и остановился в шаге. — Ты больше не медленный, — сказал он. — Это комплимент? — Констатация факта. — Ты говорил это в прошлый раз. — В прошлый раз ты был медленным. Теперь — нет. Прогресс. — Спасибо, злой гном. — Я тебя заблокирую. — Ты говорил это сто раз. — И сто раз не заблокировал, — неожиданно вставил Ники, проходя мимо с бутылкой воды. — Это называется «я забочусь, но не хочу признавать». — Заткнись, Ники. — Молчу! Натаниэль рассмеялся. Стоя на корте, в окружении Лисов, он чувствовал себя... живым. По-настоящему живым — не выживающим, не борющимся за каждый вздох, а просто живым. Это было новое ощущение. Непривычное. Но приятное.

***

Вечером того же дня он сидел на кровати в своей комнате. Эндрю был на своей половине — читал, не поднимая глаз от книги. Натаниэль смотрел в потолок и прокручивал в голове слова Дэн. — Мне сегодня сказали, что я играю как на последний матч, — произнёс он вслух. — Дэн? — спросил Эндрю, не отрываясь от книги. — Да. Она сказала — научись играть на победу, а не на выживание. — Она права. — Я знаю. Но я не умею. Эндрю закрыл книгу и повернул голову. Его карамельные глаза были пустыми, как всегда, но Натаниэль чувствовал в них внимание. — Умеешь, — сказал он. — Просто не привык. В «Гнезде» каждый матч был последним. Здесь — нет. — Ты тоже так играешь? — Нет. Я вообще не играю. Я стою в воротах. Это другое. Натаниэль хмыкнул. — Ты всегда так отвечаешь? «Это другое»? — Да. Потому что это другое. — А что для тебя игра? Эндрю молчал долго. Натаниэль уже решил, что он не ответит, когда он заговорил: — Способ не думать. Обо всём. Когда я в воротах — есть только мяч. Нет прошлого. Нет будущего. Только мяч. Натаниэль кивнул. Он понимал это. На поле он тоже забывал. Забывал о клетке, о голосах в темноте, о руках, которые держали его. Но ровно до того момента, как игра заканчивалась. А потом всё возвращалось. — Я хочу научиться играть на победу, — сказал он. — Не на выживание. На победу. — Научишься. — Откуда ты знаешь? — Ты быстро учишься. Ты сам сказал. — Это была шутка. — Я не шучу. — Эндрю снова открыл книгу, но прежде чем погрузиться в чтение, добавил: — Ты многому научился за эти недели. Жить с людьми. Играть без страха. Доверять. Научишься и этому. Натаниэль закрыл глаза. Слова Эндрю звучали как приговор. Или как благословение. Он ещё не решил, что именно. Но, кажется, это и не важно было — решать. Важно было просто идти вперёд и не сдаваться.

***

Ночью ему снова приснилась клетка. Он сидел в темноте, скорчившись, прижав колени к груди. Прутья впивались в спину. Где-то рядом раздавались шаги — тяжёлые, неторопливые. Чей-то голос шептал: «Тише, мальчик». Чьи-то руки тянулись из темноты. Он проснулся в холодном поту, с колотящимся сердцем. Комната была тёмной, и в первые мгновения он не мог понять, где находится. Стены сдвигались. Прутья впивались. Чьи-то руки... — Ты снова кричал. Голос Эндрю. Спокойный, ровный, без эмоций. Натаниэль повернул голову и увидел его — сидящего на кровати, скрестив ноги. Он не спал. Или проснулся. — Я тебя разбудил? — спросил Натаниэль хрипло. — Я не спал. — Врёшь. — Я не сплю по ночам. Ты знаешь. Натаниэль сел, свесил ноги с кровати. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Хочешь на крышу? — спросил Эндрю. — Сейчас три часа ночи. — Ты всё равно не уснёшь. И я не усну. Идём. Они поднялись на крышу Лисьей башни. Ночь была холодной, но ясной — звёзды наконец показались из-за облаков. Эндрю сел на парапет, закурил. Натаниэль сел рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его плеча. — Ты никогда не рассказываешь, что тебе снится, — сказал Эндрю. — А ты спрашивал? — Один раз. Ты не ответил. Натаниэль помолчал. Дым от сигареты Эндрю поднимался в небо, растворяясь в темноте. — Мне снится клетка, — сказал он наконец. — И темнота. И руки. Иногда — подвал отца, хотя это было в детстве. Иногда — восточный зал. Иногда всё смешивается, и я не понимаю, что было на самом деле, а что нет. Эндрю выпустил дым в небо. — Это пройдёт. — Ты так уверен? — Нет. Но я знаю, что кошмары со временем становятся реже. Не исчезают. Но реже. — У тебя тоже были кошмары? Эндрю молчал долго. Потом сказал — ровно, без интонаций, будто зачитывал диагноз из медицинской карты: — У меня ПТСР. И аффективное расстройство. И ещё несколько вещей, которые Бетси называет терминами, а я называю «жизнью». Да, у меня были кошмары. Когда я перестал принимать лекарства, они усилились. Сейчас я почти не сплю, но это лучше, чем спать и видеть то, что я видел. Натаниэль не знал, что ответить. Эндрю никогда не говорил с ним так откровенно. Это было неожиданно. И странно успокаивающе. — Значит, мы оба — ходячие диагнозы, — произнёс он наконец. — Мы оба — выжившие. — Эндрю повернул голову и посмотрел на него. — Это точнее. — Ты поэтому согласился жить со мной? Потому что увидел, что я выживший? — Я увидел, что ты сломан. И что ты не ломаешься дальше. Это... редкое качество. — Ты тоже не ломаешься дальше. — Я ломаюсь. Просто никто не видит. Натаниэль посмотрел на него — на пустое лицо, на карамельные глаза, в которых на самом дне что-то шевелилось, — и вдруг понял, что они действительно похожи. Не одинаковые — каждый со своей тьмой, со своими шрамами. Но похожие в главном: они оба выжили. Оба продолжали идти. И оба нашли друг друга. — Я вижу, — сказал он тихо. Эндрю ничего не ответил. Но его плечо чуть прижалось к плечу Натаниэля — едва заметно, почти невесомо. И этого было достаточно. Они просидели на крыше до рассвета. Не говорили больше ни о чём важном — просто молчали, глядя на звёзды, которые постепенно гасли в светлеющем небе. Когда первые лучи солнца коснулись крыши, Натаниэль понял, что больше не боится темноты. Потому что темнота — это всего лишь отсутствие света. А свет всегда возвращается.