Аномалия

Тишина после убийства была самой громкой вещью, которую Натаниэль когда-либо слышал. Она звенела в ушах, пока полицейские задавали вопросы, пока Ваймак давал показания, пока камеры наблюдения переписывали на флешку. Она не смолкала, даже когда Жан молча сжал его плечо, а Рене перекрестилась и прошептала молитву. Она была громче сирен, громче криков, громче всего, что происходило вокруг. Натан Веснински лежал на асфальте парковки, и его голубые глаза — такие же, как у Натаниэля, — смотрели в небо. Кровь растекалась по трещинам в асфальте, смешиваясь с лужами вчерашнего дождя, и в этом было что-то почти поэтическое. Мясник, который пролил столько крови, теперь сам стал частью пейзажа. Натаниэль стоял над телом и не мог отвести взгляд. Его рука всё ещё сжимала нож — тот самый, маленький складной нож, который Жан дал ему в восточном зале, который помог им выбраться, который он носил с собой каждый день. Теперь на лезвии была кровь его отца. — Нат. Голос Жана. Он повернул голову и увидел друга — бледного, но спокойного. Жан не боялся мертвецов. В «Гнезде» он видел столько смертей, что эта, наверное, не казалась ему чем-то особенным. — Ты должен отдать нож полиции, — сказал Жан. — Это улика. Но это была самооборона. Они уже подтвердили. Натаниэль кивнул и разжал пальцы. Нож упал на асфальт с тихим звоном. Подошёл полицейский — молодой парень с испуганными глазами, — поднял его и убрал в пакет для улик. Всё происходило как в тумане. Полицейские задавали одни и те же вопросы разным людям, сверяли показания. Охранники стадиона показали записи с камер — на них было чётко видно, как Натан напал первым, как Натаниэль защищался, как удар ножом был единственным способом остановить Мясника. Самооборона. Чистая, неоспоримая самооборона. — Вы свободны, мистер Веснински, — сказал наконец детектив. — Но мы просим вас не покидать город до окончания расследования. — Я не собираюсь никуда уезжать, — ответил Натаниэль. Его голос звучал глухо, будто чужой. — Это мой дом. Когда полиция уехала, когда тело увезли, когда парковку оцепили лентой и оставили в покое, Лисы собрались в гостиной Лисьей башни. Никто не расходился, хотя никто и не говорил. Просто сидели вместе — кто на диванах, кто на полу, кто у окна. Ники не шутил. Он сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и молчал. Это было самым тревожным знаком из всех возможных. Мэтт стоял у двери, как часовой, хотя никто не просил его об этом. Дэн сидела на диване и смотрела в одну точку, и капитанская повязка на её руке казалась тяжелее обычного. Эллисон была здесь — она отменила все свои планы и вернулась утром, — и её лицо было непривычно серьёзным. Рене вязала в углу, но пальцы двигались медленнее обычного, будто каждое движение требовало усилий. Аарон сидел в кресле, и его лицо было пустым — почти как у Эндрю, но без той спокойной уверенности, которая была у брата. Кевин мерил шагами гостиную, но его шаги были неровными, рваными, как пульс. Он выглядел так, будто не спал неделю, хотя прошло всего несколько часов. Жан сидел на диване рядом с Натаниэлем. Они не разговаривали — просто сидели плечом к плечу, и этого было достаточно. Эндрю стоял у двери, как всегда. Но его взгляд был направлен не в пространство — он смотрел на Натаниэля. Постоянно. Неотрывно. Как якорь, который не давал утонуть. — Ты в порядке? — спросила Дэн наконец, и её голос разорвал тишину. — Нет, — честно ответил Натаниэль. — Но буду. — Это нормально. После такого... — Я не о том. — Он поднял голову и оглядел команду. — Я убил своего отца. Я знал, что это случится. Я готовился к этому с того дня, как сбежал из «Гнезда». Но я думал, что буду чувствовать что-то другое. — А что ты чувствуешь? — спросила Рене. — Ничего. Слово повисло в воздухе. Натаниэль не врал. Он ожидал горя, или облегчения, или хотя бы боли. Но внутри была только пустота — глубокая, холодная, почти спокойная. Как будто всё, что он мог чувствовать по отношению к отцу, он уже перечувствовал за восемнадцать лет. И теперь, когда Натан был мёртв, ничего не осталось. — Это нормально, — сказала Рене. — Иногда, когда умирает тот, кто причинил нам боль, первое чувство — это не облегчение. Это ничего. Эмоции придут позже. — Откуда ты знаешь? — Мои родители. Они не умирали, но я потеряла их, когда ушла из секты. Первое время я чувствовала только пустоту. А потом пришла боль. Потом — злость. Потом — прощение. Это процесс. Натаниэль кивнул. Он не был уверен, что когда-нибудь сможет простить отца, но он понимал, о чём говорит Рене. Пустота — это защита. Так тело и разум спасают себя от перегрузки. — Что будет с Мориямами? — спросил Кевин, не переставая мерить шагами гостиную. — Если Натан мёртв, Господин Ичиро может решить, что Натаниэль ему больше не нужен. Или наоборот — захочет убрать свидетеля. — Мориямы предложили сделку. Два дня назад. Все повернулись к Натаниэлю. Он не рассказывал об этом никому, кроме Ваймака и Эндрю. — Представитель Господина Ичиро связался со мной после того, как отец объявил, что приедет. Он сказал, что Мориямы не заинтересованы в скандале. Убийство Мясника его собственным сыном привлечёт слишком много внимания к «Гнезду» и к тому, что там происходило. Они хотят всё замять. — И что они предложили? — спросила Дэн. — Свободу. Полную. Мне и Жану. Никаких контрактов, никаких обязательств. Взамен я должен отдавать им процент от своей зарплаты в Лисах. В гостиной повисла тишина. Потом Эллисон произнесла: — Это шантаж. — Это бизнес, — поправил Натаниэль. — Мориямы не мстят, если это невыгодно. Им выгоднее получать с меня деньги, чем устраивать войну с командой, которая теперь в центре внимания прессы. — Ты согласился? — спросил Мэтт. — Да. — И сколько ты будешь им платить? — Тридцать процентов. Пожизненно. — Он помолчал. — Это небольшая цена за свободу. Жан посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал. Он знал, что Натаниэль не стал бы соглашаться на такое, если бы это касалось только его самого. Но сделка включала Жана. А ради Жана Натаниэль был готов на всё. — Это несправедливо, — сказал Ники, и его голос был тихим, но напряжённым. — Ты сбежал из «Гнезда», ты выжил, ты убил своего отца в самообороне, и теперь ты должен платить им за то, что они тебя пытали? Это неправильно. — Справедливости не существует, — сказал Натаниэль. — Это не суд. Это выживание. И я выжил. Жан выжил. Мы свободны. Остальное неважно. Ники открыл рот, чтобы возразить, но осёкся под взглядом Эндрю. Тот стоял у двери, и его лицо было пустым, как всегда, но в этой пустоте читалось предупреждение: «Не дави».

***

Вечером Натаниэль сидел на крыше. Солнце садилось за горизонт, и небо окрашивалось в оранжевый, розовый и фиолетовый — как синяк, который заживает. Он смотрел на закат и думал о пустоте внутри. Она никуда не ушла, но стала менее холодной. Более терпимой. Эндрю поднялся на крышу беззвучно, как всегда. Сел рядом — не спрашивая разрешения, потому что разрешение больше не требовалось. Это стало частью их негласного соглашения: быть рядом, когда это нужно. — Ты убил своего отца, — произнёс Эндрю. — Да. — Ты жалеешь? — Нет. — Натаниэль помолчал. — Я жалею, что не сделал этого раньше. Может быть, тогда моя мать осталась бы жива. Может быть, я не попал бы в «Гнездо». Может быть, всё было бы иначе. — Или ты умер бы вместе с ней. Или попал бы в тюрьму. Или стал бы таким же, как он. — Ты всегда видишь разные варианты? — Да. Это помогает не зацикливаться на одном. Натаниэль хмыкнул. Эндрю говорил о своих демонах так же, как о погоде: констатация факта, сухая и точная. Но Натаниэль уже знал, что это не отсутствие чувств — это контроль. Эндрю чувствовал, но не позволял чувствам управлять собой. — Ты спас меня, — сказал Натаниэль. — Когда ты появился, он замешкался. Этого мгновения хватило. — Я ничего не делал. Я просто стоял. — Ты стоял так, что он испугался. Мясник испугался тебя. — Он не испугался. Он удивился. Он не ожидал увидеть кого-то, кто не боится его в ответ. Натаниэль повернул голову и посмотрел на Эндрю. Вечерний свет окрашивал его лицо в тёплые тона, но глаза оставались всё такими же пустыми — карамельными, глубокими, ничего не выражающими. И всё же Натаниэль знал, что за этой пустотой скрывается. Знал, потому что сам носил такую же маску. — Ты не боишься ничего, — сказал он. — Это не так. Я боюсь многого. Просто страх не управляет мной. — Чего ты боишься? Эндрю помолчал, подбирая слова. Потом сказал: — Я боюсь, что ты умрёшь. Что тебя убьют, как пытались убить в «Гнезде». Что твой отец вернётся. Что Мориямы передумают. Что я не смогу защитить тебя. Натаниэль смотрел на него, и в груди что-то сжималось — не боль, а что-то другое, чему он не знал названия. Близость. Доверие. Любовь? Он не был уверен. — Ты уже защитил меня, — сказал он. — В восточном зале меня защитил Жан — тем, что был рядом и кричал моё имя. В Пальметто меня защитил ты — тем, что ждал на ступеньках. Сегодня меня защитила вся команда — тем, что стояла за моей спиной. Я не один. Я никогда не был один, просто забыл об этом. Эндрю ничего не ответил. Но его рука — медленно, почти незаметно — легла поверх руки Натаниэля. Не сжимала. Не держала. Просто была рядом. Это было самое честное прикосновение в жизни Натаниэля.

***

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Приходили и уходили полицейские, сменялись допросы, оформлялись бумаги. Дело закрыли быстро — запись с камер и показания свидетелей не оставляли сомнений. Самооборона. Натаниэля оправдали. Мориямы прислали документы: официальный отказ от претензий, контракт на пожизненный процент отчислений, формальное письмо с соболезнованиями по поводу смерти отца. Последнее было написано таким сухим, казённым языком, что Натаниэль сначала рассмеялся, а потом порвал письмо и выбросил в мусор. Лисы постепенно возвращались к обычной жизни. Тренировки возобновились. Ваймак гонял их так же безжалостно, как всегда. Кевин снова чертил схемы на салфетках. Ники снова болтал без остановки, хотя теперь в его болтовне было меньше нервного напряжения. Мэтт снова хлопал всех по плечу, но теперь всегда предупреждал об этом. Дэн командовала, как всегда, но иногда подходила к Натаниэлю и молча стояла рядом, и в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах. Эллисон не изменилась — была всё так же безупречна и холодна, — но однажды утром Натаниэль нашёл на своей тумбочке новую книгу. «Граф Монте-Кристо». Он не знал, кто её оставил, но подозревал Эллисон. Рене вязала и молилась. Аарон больше не смотрел на Натаниэля с враждебностью — теперь его взгляд был нейтральным, почти что оценивающим. Кевин стал спать чуть больше — на час или два, но это был прогресс. Жан улыбался чаще. Его лицо всё ещё было каменным на людях, но наедине с Натаниэлем он позволял себе расслабиться. Однажды вечером он сказал: — Твой отец мёртв. Я должен чувствовать облегчение. Но я чувствую только усталость. — Это нормально, — ответил Натаниэль. — Рене говорит, что эмоции приходят позже. — Рене много чего говорит. — И обычно она права. Жан кивнул и вернулся к своему бинту. А Эндрю... Эндрю был рядом. Всегда. Он не изменился, не стал мягче или разговорчивее. Но он был рядом — на крыше, в гостиной, на тренировках, в их комнате. Его присутствие было как якорь: постоянное, надёжное, неизменное. Натаниэль держался за этот якорь и чувствовал, что может дышать.

***

Через неделю после смерти Натана Натаниэль проснулся среди ночи. Не от кошмара — впервые за долгое время ему ничего не снилось. Просто проснулся и понял: что-то изменилось. Он лежал в темноте и прислушивался к себе. Пустота внутри больше не была холодной. Она была спокойной. Тихой. Почти умиротворённой. Как будто всё, что годами копилось внутри, весь страх, вся ярость, вся боль, — всё это ушло вместе с отцом. И теперь осталось только место для чего-то нового. Он сел на кровати. Эндрю не спал — как обычно, лежал с открытыми глазами. — Ты проснулся, — сказал он. — Да. Без кошмара. — Это хорошо. — Я чувствую... что-то. Не знаю, как это назвать. Эндрю повернул голову и посмотрел на него. — Может быть, это свобода. — Может быть. — Натаниэль задумался. — Я никогда не знал, что это такое. Свобода. Мне казалось, это просто отсутствие цепей. А это... простор. Эндрю молчал. Потом сел на кровати, включил ночник и посмотрел на Натаниэля. — Хочешь на крышу? — Да. Но сначала... — Натаниэль помолчал, подбирая слова. — Можно мне тебя поцеловать? Эндрю замер. Не испуганно — скорее оценивающе, как всегда. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он ответил: — Да. Натаниэль поднялся со своей кровати, пересёк невидимую границу между их половинами и сел на край матраса. Их лица оказались совсем близко. Он видел каждую ресницу Эндрю, каждую тень, которую отбрасывал ночник. Он наклонился медленно, давая Эндрю время передумать, отстраниться, сказать «нет». Но Эндрю не отстранился. Его глаза были открыты, и он смотрел на Натаниэля — не с ожиданием, а с тем же спокойным, оценивающим вниманием, с каким смотрел всегда. Наблюдал. Анализировал. Ждал. Поцелуй был лёгким, почти невесомым. Губы коснулись губ — на мгновение, на один вдох, — и отстранились. Натаниэль не закрывал глаза. Он хотел видеть Эндрю. Хотел быть уверенным, что это прикосновение — то, которое они оба выбрали. Эндрю моргнул. Его лицо было пустым, как всегда, но Натаниэль заметил: кончики пальцев, лежащие на коленях, чуть дрогнули. Совсем немного. Почти незаметно. — Это было... — начал Натаниэль. — Странно, — закончил Эндрю. — Да. Но приятно. — Я не знаю, приятно ли мне. Мне нужно время, чтобы понять. — Я подожду. Эндрю кивнул и откинулся на подушку. Его лицо было всё таким же пустым, но дыхание изменилось — стало чуть более глубоким, чуть более размеренным. Натаниэль знал: так Эндрю перерабатывает эмоции. Не отвергая их, но и не позволяя им захлестнуть себя. — Ты не жалеешь? — спросил Эндрю через минуту. — О чём? — О том, что поцеловал меня. Что начал всё это. Отношения со мной. Это неудобно. У меня слишком много правил. — Твои правила — это то, что мне нужно, — ответил Натаниэль. — Они защищают нас обоих. Я не хочу того, что нарушает твои границы. Я хочу того, что внутри них. — Ты странный. — Мы оба странные. Эндрю не ответил. Но его рука снова легла поверх руки Натаниэля — так же, как на крыше в день смерти Натана. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Разрешение быть рядом. — Спасибо, — сказал Натаниэль. — За что? — За «да». За то, что позволяешь мне быть здесь. За то, что ждёшь, когда я не могу спать. За то, что не боишься моей тьмы. — Я не боюсь тьмы, — ответил Эндрю. — Я живу в ней. Но ты делаешь её менее... тёмной. Натаниэль улыбнулся и лёг обратно на свою кровать. Ночник всё ещё горел, отбрасывая жёлтый свет на их половины. За окном шумели деревья. Где-то внизу скрипнула половица — кто-то из Лисов пошёл в ванную. Жизнь продолжалась. — Спокойной ночи, злой гном. — Спокойной ночи, аномалия. И впервые за долгое время оба уснули без снов. Пустота, которая раньше была наполнена страхом, теперь была просто тишиной. А тишина — это не всегда плохо. Иногда это просто покой.