Аномалия

Конец августа наступил неожиданно, как всегда. Лето, такое долгое и душное в начале, вдруг сжалось и закончилось, оставив после себя выжженную траву, загар на плечах и странное чувство, которое Натаниэль определил как предвкушение. Новый сезон начинался через две недели. Ваймак уже разослал расписание тренировок, Кевин уже составил три варианта тактики на первый матч, а Ники уже сжёг очередной экспериментальный десерт, пытаясь отметить конец каникул. Лисья башня снова наполнялась жизнью. Эллисон вернулась из Европы загорелая, с новыми фотографиями и новым гардеробом. Аарон закончил волонтёрство и теперь проводил дни в библиотеке, готовясь к осеннему семестру. Рене закончила очередной шарф и тут же начала новый. Мэтт и Дэн, которые всё лето провели вместе, стали ещё более неразлучны — если это вообще было возможно. Жан и Кевин вернулись к своему вечному спору о тактике, который длился уже не первый месяц и, кажется, не собирался заканчиваться. Натаниэль сидел на подоконнике в гостиной и смотрел на этот хаос. Книга «Маленький принц» лежала у него на коленях, но он не читал — просто наблюдал. За тем, как Ники размахивает лопаткой, рассказывая про свой новый рецепт. За тем, как Дэн перелистывает тактические схемы и хмурится. За тем, как Жан молча пьёт чай и иногда бросает короткие реплики Кевину. За тем, как Эндрю сидит в кресле, скрестив руки, и смотрит в пространство — но Натаниэль знал, что он видит всё. — О чём задумался? — спросила Рене, подходя к окну. Её руки, как всегда, были заняты вязанием. — О том, что всё возвращается на круги своя, — ответил Натаниэль. — Команда. Тренировки. Сезон. Как будто мы никуда не уезжали. — Но вы уезжали. И вернулись. Это другое. — Ты права. Это другое. Рене улыбнулась и села в кресло у подоконника. — Ты изменился, Натаниэль, — сказала она. — За этот год. Когда ты только приехал, ты был как загнанный зверь. Ты всё ещё дёргался на резкие звуки. Ты всё ещё не доверял. А теперь... — А теперь? — Теперь ты дома. Натаниэль задумался. Дом. Это слово раньше ничего для него не значило. Домом был подвал отца. Домом была клетка в «Гнезде». Домом было место, где его пытались сломать. Но теперь — теперь домом была эта башня, эти люди, этот запах кофе и гари, эти голоса, этот хаос. — Я знаю, — сказал он. — Я чувствую это. — Это хорошо? — Это больше, чем хорошо. Вечером он стоял на крыше и смотрел на закат. Августовское небо было оранжевым и розовым, с тонкими полосками облаков, которые ветер уносил на запад. В воздухе пахло осенью — ещё не наступившей, но уже близкой. Эндрю поднялся на крышу беззвучно, как всегда. Он встал рядом и закурил. — Ты опять думаешь, — сказал он. — Я всегда думаю. — Это заметно. Натаниэль повернулся к нему. В закатном свете лицо Эндрю было бледным, но не пустым — задумчивым. Он смотрел на облака, и его карамельные глаза отражали оранжевый свет. — Я думал о том, что сказала Рене, — сказал Натаниэль. — О том, что я изменился. Что я больше не загнанный зверь. Что я дома. — Рене редко ошибается. — Я знаю. Но я думал не только о себе. Я думал о тебе. — Обо мне? — Ты тоже изменился. За этот год. Ты, может быть, не замечаешь, но я вижу. Ты больше не стоишь у двери каждую минуту. Ты сидишь с командой. Ты разговариваешь с Ники — ну, говоришь ему «заткнись», но это твой способ общения. Ты прикасаешься ко мне без того, чтобы я спрашивал первым. Ты улыбаешься. Не как нормальные люди — но я вижу. Эндрю выпустил дым. Молчал долго. Потом сказал: — Это из-за тебя. — Из-за меня? — Ты показал мне, что можно быть... другим. Что можно доверять. Что можно не контролировать каждую секунду. Ты был терпелив. Ты спрашивал разрешения. Ты ждал. Ты никогда не давил. Я не знал, что так бывает. Натаниэль смотрел на него и чувствовал, как в груди что-то раскрывается — огромное, тёплое, невыразимое словами. — Ты тоже был терпелив, — сказал он. — Ты ждал меня на ступеньках. Ты сидел у моей кровати. Ты проверял моё дыхание. Ты выходил из ворот. Ты разрешал мне прикасаться, хотя это было трудно. Ты доверился мне. — Это был риск. — И ты рискнул. — Да. — Эндрю затушил сигарету и повернулся к нему всем корпусом. — Ты стоишь этого риска. — Это самое романтичное, что ты когда-либо говорил, — сказал Натаниэль, но его голос дрогнул. — Заткнись. Эндрю протянул руку и коснулся его щеки. Медленно. Осторожно. Но уже без той неуверенности, которая была в их первые месяцы. Теперь это движение было знакомым. Родным. — Можно тебя поцеловать? — спросил он. — Да. Поцелуй был долгим и медленным. Закат догорал, и первые звёзды проступали на темнеющем небе. Пальцы Эндрю оставались на щеке Натаниэля, а его другая рука легла на его затылок — не давила, просто была там, и это прикосновение ощущалось как обещание. Когда они отстранились, Натаниэль сказал: — Я люблю тебя. — Я знаю. — Ты всегда всё знаешь. — Ты говорил это. — И я скажу ещё раз. Ты всегда всё знаешь. Это бесит. — Это моя суперсила. — У тебя их несколько. — Знаю. — Эндрю помолчал. — Я тоже тебя люблю. Ты знаешь. — Знаю. Но всё равно приятно слышать. — Я не буду повторять это часто. — Я знаю. — Но это правда. Натаниэль улыбнулся и прижался лбом к его лбу. Они стояли так на закатном ветру, и где-то внизу, в Лисьей башне, Ники что-то уронил и выругался, Мэтт засмеялся, Дэн крикнула: «Ники, убери за собой!», а Жан и Кевин продолжали спорить о тактике. Жизнь продолжалась. Шумная, хаотичная, настоящая. — Знаешь, — сказал Натаниэль, — я помню нашу первую встречу. Ты приставил ракетку к моему затылку и сказал, что вышвырнешь меня в окно. — Ты стоял в нашей раздевалке. Ты был похож на мусор Мориямы. — А теперь? — Теперь ты похож на Лиса. Это комплимент. — Я знаю. — Ты всегда всё знаешь. — Научился у тебя. Эндрю издал тихий звук — что-то среднее между смешком и вздохом. — Ты невозможен, аномалия. — Ты тоже, злой гном. Они постояли ещё немного, глядя, как гаснут последние лучи солнца. Потом Натаниэль выпрямился и взял Эндрю за руку. — Идём вниз. Ники обещал приготовить что-то «грандиозное», и я боюсь, что это значит пожар. — Это всегда значит пожар. — Именно поэтому нам нужно быть там. Чтобы тушить. — Я не пожарный. — Ты мой пожарный. — Заткнись. — Не заткнусь. Никогда. Привыкай. Эндрю сжал его пальцы — коротко, крепко, уверенно — и пошёл к лестнице. В гостиной было шумно. Ники действительно сотворил что-то грандиозное — огромный пирог с ягодами, который, вопреки ожиданиям, не подгорел, не взорвался и даже не вызвал пожарную тревогу. Натаниэль сел за стол, и Эндрю сел рядом. Не у двери. Рядом. — Ты сидишь со мной, — заметил Натаниэль. — Да. — Это становится привычкой. — Это не привычка. Это выбор. — Ты говоришь как Бетси. — Бетси хороший психолог. Ники поставил пирог на стол и торжественно объявил: — Дамы и господа, а также Аарон, я представляю вам шедевр! — Почему «а также Аарон»? — возмутился Аарон. — Потому что ты всегда скептик! — Я реалист. — Реалист — это скептик в плохом настроении! Пробуй! Натаниэль взял кусок и отправил в рот. Пирог был... вкусным. Настоящим. Сладким и тёплым, с хрустящей корочкой и нежной ягодной начинкой. Он посмотрел на Ники, который замер в ожидании. — Это отлично, — сказал он. — Серьёзно. Лучшее, что ты готовил. — Правда?! — Правда. Ники просиял, и его улыбка была ярче, чем закатное солнце. Мэтт захлопал в ладоши. Дэн наконец перестала хмуриться и тоже взяла кусок. Аарон попробовал и кивнул — что в его лексиконе означало «действительно неплохо». После ужина все разошлись по комнатам. Завтра начинался новый сезон. Новые тренировки. Новые игры. Новая жизнь. Натаниэль вышел на крыльцо и сел на ступеньки. Эндрю вышел следом и сел рядом. Звёзды рассыпались по небу, как соль по чёрному столу, и где-то вдалеке шумела трасса. — Ты помнишь, как всё начиналось? — спросил Натаниэль. — Ты про раздевалку? — Про всё. Про письма. Про Пальметто. Про первую игру. Про клетку. Про побег. Про то, как я убил отца. Про то, как ты ждал меня на ступеньках. — Я помню всё. — Это было... долго. И трудно. Но мы здесь. — Мы здесь. — И у нас есть будущее. — Да. Натаниэль повернулся к нему. Эндрю сидел, запрокинув голову, и смотрел на звёзды. Его профиль был чётким, как вырезанным из чёрной бумаги. — Знаешь, — сказал Натаниэль, — когда меня запирали в подвале в восемь лет, я мечтал о том, что однажды выберусь. Что у меня будет дом. Что я не буду один. Тогда это была просто фантазия. А теперь это реальность. — Ты добился этого сам. — Не сам. С тобой. С Жаном. С командой. С Ваймаком. С Эбби. С Бетси. Я никогда не был один, просто не знал об этом. Эндрю опустил взгляд и посмотрел на него. — Ты изменился, аномалия. — Ты тоже, злой гном. — Я знаю. — И что теперь? — Теперь мы будем жить. Играть. Тренироваться. Ссориться с Ники. Слушать Кевина. Пить чай с Дэн. Смотреть, как Рене вяжет шарфы, которые никто не носит. Это и есть жизнь. — Это и есть счастье. Эндрю кивнул. — Да. Счастье. Они сидели на ступеньках и смотрели на звёзды. В Лисьей башне гасли окна — одно за другим, как свечи. Ники перестал греметь посудой. Мэтт и Дэн ушли в свою комнату. Жан и Кевин закончили спор и разошлись по кроватям. Рене положила вязание и потушила свет. Эллисон закрыла книгу. Аарон выключил настольную лампу. Тишина опустилась на башню. Но это была не та тишина, что в «Гнезде» — давящая, угрожающая, полная страха. Это была тишина покоя. Тишина дома. Натаниэль прижался плечом к плечу Эндрю. И они остались сидеть на ступеньках, держась за руки, глядя на звёзды. Завтра будет новый день. Новая тренировка. Новая жизнь. Но сегодня — сейчас — они были просто вдвоём. Два человека, которые прошли через ад и выбрались. Которые нашли друг друга. Которые научились жить. Которые научились любить. И где-то в темноте, среди старых кирпичных стен и запаха кофе, два сердца бились в унисон. Шрамы никуда не делись. Но они больше не болели. Потому что теперь у них было будущее. И они были вместе.