Аномалия

Май перевалил за середину, и Пальметто окончательно превратился в раскалённую сковороду. Асфальт плавился, воздух дрожал над кортом, и даже вездесущие птицы замолкали к полудню, прячась в тени старых дубов. Лисья башня, лишённая кондиционеров на верхних этажах, стала похожа на парную, и Ники объявил, что это «идеальные условия для детокса». — Ты просто хочешь оправдать то, что лежишь на полу и не двигаешься, — заметил Аарон, перелистывая страницу учебника. Он сидел в кресле у открытого окна, и на его лбу блестели капли пота, но он упорно делал вид, что жара ему нипочём. — Я не лежу, я медитирую! Это разные вещи! — Ты храпишь. Это не медитация. — Я не храплю! Мэтт, я храплю? — Немного, — честно ответил Мэтт, не отрываясь от вязания. Да, Мэтт вязал — Рене научила его пару недель назад, и теперь он с увлечением создавал что-то, что по замыслу должно было стать шарфом, а пока напоминало рыбацкую сеть. — Предатель! — воскликнул Ники, но тут же снова уронил голову на ковёр и закрыл глаза. Натаниэль сидел на подоконнике, прислонившись спиной к раме, и читал «Графа Монте-Кристо». Он добрался до середины, и история Эдмона Дантеса, который выбрался из тюрьмы и потратил годы на месть, казалась ему странно знакомой. Только он сам не был Дантесом. Он не хотел мести. Он хотел покоя. И, кажется, почти получил его. За прошедшие недели жизнь вошла в ритм, который Натаниэль осмеливался называть нормальным. Тренировки, учёба, командные собрания, вечера в гостиной, ночные разговоры на крыше. Всё было предсказуемо, и именно эта предсказуемость была целительной. В «Гнезде» каждый день приносил новую угрозу. Здесь каждый день был просто днём — с завтраком, который готовил Ники, с перепалками Аарона и Ники, с вязанием Рене и чаем Дэн, с каменным лицом Жана и схемами Кевина, с книгой в руках Эллисон и неизменным присутствием Эндрю у двери. Эндрю. Мысль о нём была постоянной, как фоновая музыка. Не навязчивой, но всегда присутствующей. Натаниэль привык просыпаться и видеть его на соседней кровати. Привык к их ночным разговорам на крыше. Привык к тому, что Эндрю всё ещё спрашивал разрешения перед каждым прикосновением, и отвечал «да» или «нет» в зависимости от того, что чувствовал. Это больше не удивляло. Это стало частью их жизни. Сегодня Эндрю уехал к Бетси — у него был плановый сеанс, который он никогда не пропускал, хотя и не говорил об этом. Натаниэль остался в башне и теперь наблюдал за своими товарищами, чувствуя странное, тёплое чувство, которое он идентифицировал как принадлежность. — О чём задумался? — спросила Рене, подходя к окну. Она держала в руках своё вечное вязание — на этот раз что-то голубое и пушистое, что, вероятно, предназначалось кому-то из команды. — О том, как всё изменилось, — ответил Натаниэль. — В лучшую сторону? — В лучшую. Рене улыбнулась и села в кресло у подоконника. Она не спрашивала подробностей — она умела быть рядом, не требуя объяснений. Это было одно из её качеств, которые Натаниэль ценил больше всего. — Знаешь, — сказал он, — я никогда не думал, что у меня будет такое. Дом. Семья. Я думал, что для таких, как я, это невозможно. — Для таких, как ты? — Сломанных. Рене отложила вязание и посмотрела на него. Её светлые глаза были спокойными и тёплыми, но в них читалось что-то ещё — мудрость, которая приходит только через собственную боль. — Ты не сломан, Натаниэль. Ты был ранен. Это разные вещи. Раненый человек может исцелиться. Сломанный — не может. Ты исцеляешься. — Эндрю говорит то же самое. — Эндрю умный. — Эндрю — упрямый и колючий. — Это не исключает ума. — Рене улыбнулась. — Ты любишь его. Это был не вопрос. Натаниэль отвёл взгляд. Он никогда не произносил этого слова вслух при ком-то, кроме Эндрю, и даже с Эндрю это было сложно. Но Рене не давила. Она просто ждала. — Да, — сказал он наконец. — Люблю. — Это заметно. — Ему тоже? — Ему особенно. Именно поэтому он до сих пор здесь. Вечером Лисы собрались в гостиной. Это была их последняя неделя перед каникулами, и атмосфера была расслабленной. Ники объявил, что приготовит «прощальный ужин века», и все дружно решили, что нужно держать наготове огнетушитель. Мэтт вязал, и его шарф-сеть стал уже длиннее, но не ровнее. Дэн и Кевин обсуждали тактику следующего сезона, хотя сезон ещё даже не закончился. Эллисон читала какую-то книгу в дорогой обложке и делала вид, что не слушает общую беседу, хотя Натаниэль заметил, как она улыбнулась на шутку Ники. Аарон зубрил анатомию, но иногда поднимал глаза и вставлял короткие, язвительные комментарии. Рене вязала. Жан сидел на диване и молча пил чай, и его лицо было менее напряжённым, чем обычно. Эндрю стоял у двери, как всегда. Но когда Натаниэль сел на диван, он отошёл от своего поста и сел рядом. Это было новое движение — Эндрю редко сидел с командой, предпочитая быть на периферии. Но сегодня он выбрал быть ближе. — Ты сел ко мне, — заметил Натаниэль. — Да. — Это что-то значит? — Это значит, что здесь удобнее, чем у двери. — Врёшь. — Нет. У двери сквозняк. Здесь теплее. Натаниэль улыбнулся и не стал спорить. Он знал, что дело не в сквозняке, но Эндрю всё ещё учился говорить о чувствах своим способом — через отрицания и сарказм. Это был его язык, и Натаниэль научился его понимать. После ужина Натаниэль поднялся на крышу. Солнце садилось, и жара наконец спадала, уступая место вечерней прохладе. Он сел на парапет и свесил ноги, глядя на огни Пальметто. Эндрю поднялся через несколько минут. Сел рядом — без приглашения, без вопроса. Теперь это было позволено. — Ты просидел весь вечер с командой, — заметил Натаниэль. — Да. — Ты никогда так не делал раньше. — Раньше у меня не было причин. — А теперь есть? — Теперь есть ты. Натаниэль повернул голову. Лицо Эндрю было пустым, но в закатном свете оно казалось почти тёплым. Или, может быть, это просто были тени. — Это самое романтичное, что ты когда-либо говорил, — сказал он. — Заткнись. — Не заткнусь. — Знаю. Они помолчали. Потом Натаниэль сказал: — Рене спросила меня сегодня, люблю ли я тебя. Я сказал «да». Эндрю не ответил. Его пальцы чуть сжались на коленях. — Ты не обязан говорить это в ответ, — продолжил Натаниэль. — Я просто хочу, чтобы ты знал. Я люблю тебя. Это не требует ответа. Эндрю молчал долго. Натаниэль уже думал, что разговор окончен, когда он заговорил: — Я не знаю, что такое любовь. Я никогда не чувствовал того, что описывают в книгах. Бабочки. Тепло. Желание быть рядом каждую секунду. Я не чувствую этого. — Я знаю. — Но я знаю, что когда тебя нет, я жду. Когда ты рядом, я спокоен. Когда тебе больно, я хочу, чтобы боль прошла. Когда тебя целуют — я хочу, чтобы ты отвечал. Это любовь? Натаниэль посмотрел на него и почувствовал, как в груди что-то раскрывается — огромное, тёплое, безусловное. — Я не эксперт, — сказал он. — Но похоже на то. — Тогда, — Эндрю повернул голову и встретил его взгляд, — я, вероятно, тоже тебя люблю. Но не проси меня повторять это часто. — Я не буду. — Хорошо. — Но я запомню этот день. Восемнадцатое мая. День, когда Эндрю Миньярд сказал, что любит меня. — Я сказал «вероятно». — Это считается. — Ты невозможен. — Ты тоже. Эндрю протянул руку — медленно, как всегда, давая Натаниэлю возможность отстраниться, — и коснулся его щеки. Это было новое движение. Он редко инициировал прикосновения сам, и каждое было драгоценным, как редкая монета. — Можно тебя поцеловать? — спросил Эндрю. — Да. Поцелуй был долгим и медленным. Солнце садилось за горизонт, и небо из оранжевого становилось фиолетовым, а потом тёмно-синим. Пальцы Эндрю оставались на щеке Натаниэля, и в этом прикосновении было больше слов, чем в любых признаниях. Когда они отстранились, Натаниэль сказал: — Я никогда не думал, что смогу так жить. После всего. После «Гнезда». После клетки. После отца. Я думал, что моя жизнь — это просто выживание. А теперь... — А теперь? — Теперь я живу. По-настоящему. С командой. С тобой. С будущим. — Это хорошо. — Это больше, чем хорошо. Это... — Он замолчал, подбирая слово. — Это счастье. Эндрю кивнул. Он не улыбался — он никогда не улыбался, — но его глаза, в которых обычно была только пустота, стали чуть менее пустыми. Чуть более тёплыми. Чуть более живыми. — Я никогда не думал, что у меня будет это, — сказал он. — Я думал, что моя жизнь — это контроль. Постоянный контроль, чтобы не сорваться. А теперь... — А теперь? — Теперь я могу расслабиться. Иногда. Рядом с тобой. Натаниэль взял его за руку и переплёл их пальцы. Это движение стало привычным, но оно всё ещё ощущалось как маленькое чудо — то, как Эндрю позволял этому происходить, как не отдёргивал руку, как иногда даже сжимал пальцы в ответ. — Знаешь, — сказал Натаниэль, — мы прошли через ад. Оба. Но мы выбрались. И теперь у нас есть это. — Аномалия, — сказал Эндрю, и в его голосе прозвучала тень того, что у нормальных людей называется нежностью. — Злой гном. — Заткнись. Они спустились в комнату. Завтра будет новая тренировка. Новая жизнь. Но сегодня — сейчас — они были просто вдвоём. И этого было достаточно. Потому что они оба знали: что бы ни случилось дальше, они справятся. Вместе. Как всегда. И впервые за долгое время оба уснули без снов — просто тихо, мирно, спокойно, как спят люди, которые наконец нашли свой дом.