Где кончается хвост

Sweather Weather - Instrumental Speed up

Кофеин больше не работал. Чон Чонгук сидел в кресле своей студии, откинувшись на спинку так, что позвоночник жалобно хрустнул. Перед ним на огромном мониторе застыл кадр: модель в алом платье на фоне закатного Сеула. Технически безупречно. Свет — выверен до миллиметра. Композиция — хоть сейчас в учебник. И при этом — пустота. Мертвая, выхолощенная красота, от которой его уже начинало подташнивать. Он провел ладонью по волосам — черным как смоль, густым, сейчас слегка влажным после долгого дня в душной студии. Пальцы машинально коснулись сережек в ухе — три в мочке левого, еще две в хряще правого. Привычный холодок металла немного отрезвлял. Двадцать шесть лет. Собственная студия в Чонно-гу. Контракты с Vogue, W, Dazed. Фотограф, которого хотят заполучить все агентства Сеула. А он сидит и чувствует себя старым, выжатым лимоном. Чонгук щелкнул мышью, закрывая файл. Посмотрел на часы — почти десять вечера. Еще полчаса на сортировку материала, потом домой, в тишину своей квартиры в Йонсан-гу. Принять душ. Выпить кофе. Не этот дерьмовый студийный, а нормальный, холодный, из корейской кофейни, что работает до полуночи. Лечь в кровать и ни о чем не думать. Это был план. Идеальный план. Телефон завибрировал на столе, проехавшись по стеклянной поверхности. На экране высветилось: «Мин Юнги». Чонгук закатил глаза, но трубку взял. Юнги был одним из немногих людей, игнорировать которых он не мог — не потому, что тот обижался, а потому что Юнги просто начинал звонить снова. И снова. И снова. Пока ты не ответишь. — Чего тебе? — буркнул Чонгук вместо приветствия. — Чонгук-а! — голос в трубке звучал почти радостно, что для Юнги было редкостью. Обычно тот разговаривал с чуть насмешливой интонацией, как человек, который знает что-то, чего не знаешь ты. — Ты уже закончил свою великую фотосессию? — Закончил. Собирался домой. — Отлично. Значит, у тебя есть время. Чонгук прикрыл глаза. Вот оно. Сейчас начнется. — Время для чего? — Поехали со мной. Хочу взять гибрида. В студии повисла тишина. Чонгук медленно выпрямился в кресле, подтянулся к столу и взял со стола стакан с остывшим американо. Сделал глоток — горько, водянисто. — Ты с ума сошел? — спросил он наконец, без злости, скорее с усталым недоумением. — Гибрида? Тебе? Ты вообще понимаешь, что это такое? — Понимаю, — спокойно ответил Юнги. — Это не аксессуар, Юнги. Это живое существо. Его кормить надо, воспитывать, ухаживать. У тебя график — двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Кто будет с ним сидеть? Твой менеджер? — Я разберусь. — Юнги. — Чонгук-а, — голос в трубке стал чуть мягче, но тверже одновременно. — Я уже все решил. Просто поехали со мной. За компанию. Одному мне будет скучно. Чонгук фыркнул. Скучно ему. Как будто выбор живого существа — это поход в торговый центр за новой курткой. — Нет. Это бред. Лишняя морока. Я тебе сразу говорю — нет. Чонгук почти физически ощущал, как Юнги на том конце провода чуть наклоняет голову, едва заметно улыбается уголком губ — фирменный жест, который сводил с ума моделей на съемках и бесил самого Чонгука в личном общении. — Поехали. Я заеду через полчаса. — Ты не слышал, что я сказал? — Слышал. Ты сказал «нет» таким тоном, будто тебе на самом деле все равно. Я заеду. И повесил трубку. Чонгук уставился на погасший экран телефона. Потом перевел взгляд на монитор, где все еще висела идеальная, безжизненная фотография. Потом допил остатки холодного кофе и швырнул стакан в мусорное ведро — тот звякнул, ударившись о металлическую решетку. — Черт бы тебя побрал, Мин Юнги, — произнес он в пустоту студии и встал.

***

Юнги приехал ровно через тридцать две минуты. За рулем своего черного Genesis G90 — всегда сам, всегда без водителя, несмотря на статус и доход. Это было в его стиле: иметь возможность не делать что-то самому и все равно делать самому. Чонгук ждал его на улице перед студией, засунув руки в карманы кожаной куртки. Вечерний воздух пах бензином, жареным рисом из соседней закусочной и осенью — мокрой листвой и холодом, который пока только обещал прийти. Машина мягко притормозила у тротуара. Чонгук открыл дверцу и сел на пассажирское кресло, ощутив запах салона — дорогая кожа, едва уловимый аромат цитрусового освежителя и что-то еще, теплое, знакомое. Юнги. — Привет, — бросил Юнги, даже не глядя на него. Его руки лежали на руле расслабленно. Волосы Юнги, сегодня чуть растрепанные, падали на глаза пепельными прядями, в свете уличных фонарей они казались почти серебряными. Двадцать пять лет, известная модель, лицо полудюжины брендов — и при этом выглядит так, будто только что проснулся где-то в творческой берлоге и вышел покурить. Но Чонгук знал: эта небрежность продумана до мелочей. — Допустим, ты меня уговорил, — сказал Чонгук, пристегивая ремень. — Но я тебе сразу говорю: я просто смотрю. Ничего покупать не собираюсь. Юнги тронулся с места плавно, почти неслышно. — Ты это уже говорил. — Потому что это правда. — Конечно, — Юнги свернул на главную дорогу, вливаясь в поток машин. — Конечно, это правда. Чонгук скрестил руки на груди и повернулся к окну. Сеул проплывал мимо — неоновые вывески, толпы людей, ночные автобусы. Город никогда не спал. Чонгук иногда думал, что он тоже не спит. Разве что в перерывах между заказами. — И куда мы едем? — спросил он через какое-то время. — В питомник, — ответил Юнги, не отрывая взгляда от дороги. — Я нашел один. Говорят, там хорошие условия и гибриды не совсем забитые. По крайней мере, не все. — Не совсем забитые, — повторил Чонгук с кривой усмешкой. — Звучит многообещающе. Просто курорт пять звёзд. — Не ворчи. — Я не ворчу. Я реалистичен. Юнги промолчал, но Чонгук заметил, как чуть дернулся уголок его губ — тот самый, который говорил «я все равно сделаю по-своему, ты просто пока этого не понял».

***

Питомник находился на окраине города, в промзоне, где не было ни модных кафе, ни галерей. Серые бетонные заборы, склады, редкие фонари. Навигатор привел их к воротам с облупившейся краской и табличкой: «Приют-питомник для гибридов «Новая жизнь»». Название Чонгуку не понравилось сразу — слишком слащавое, слишком фальшивое. Так обычно называют места, где все совсем не хорошо. Юнги припарковался у входа, и они вышли. Чонгук поднял воротник куртки — ветер здесь дул резкий, неприятный, пахнущий чем-то химическим с соседних складов. — Очаровательное место, — прокомментировал он. Юнги ничего не ответил, просто пошел к входу. Чонгук двинулся следом. Внутри оказалось светлее и чище, чем он ожидал, но чистота эта была какая-то стерильная, больничная. Белые стены, лампы дневного света, запах дезинфекции, под которым угадывался другой запах — животный, теплый, шерстяной. За стойкой сидела женщина в униформе, которая при виде двух явно состоятельных посетителей тут же расцвела улыбкой. — Добрый вечер! Вы по записи? — Мин Юнги, — коротко сказал Юнги. — Я звонил. — Да-да, конечно! Проходите, сейчас я позову смотрителя, он вам все покажет. Минут через пять появился смотритель — мужчина лет сорока, с усталым лицом и профессионально-обходительными манерами, за которыми Чонгук безошибочно угадал равнодушие. Такие люди работали с гибридами, как с товаром — не жестоко, но и без души. Просто работа. — Какие виды вас интересуют? — спросил смотритель, ведя их по длинному коридору. — У нас есть несколько пород: кошачьи, собачьи, есть даже пара редких экземпляров. Для дома или для работы? — Я хочу просто посмотреть, — сказал Юнги. — Что у вас есть. Они прошли в главный зал. Чонгук ожидал увидеть что-то вроде клеток, но здесь все было устроено иначе: просторные стеклянные вольеры с подстилками, игрушками, искусственными деревьями. В каждом — по двое-трое гибридов. Некоторые сидели тихо, глядя в никуда. Некоторые играли. Некоторые при виде посетителей подходили к стеклу, смотрели с надеждой или опаской. Юнги шел медленно, разглядывая. Чонгук — следом, засунув руки в карманы. Он старался не всматриваться. Ему это не нужно. Он здесь не для этого. — Обратите внимание на этого, — смотритель жестом указал на вольер с крупным гибридом волчьей породы. — Очень умный. Дрессировке поддается отлично. Верный будет. Юнги посмотрел, покачал головой: — Не то. Слишком большой. Они шли дальше. Вольер за вольером. Кошки, собаки, еще кошки. Один гибрид лисьего типа — красивая, с рыжими ушами и пушистым хвостом, — едва не бросилась к стеклу, стоило Юнги приблизиться. Тот даже остановился. — Интересуетесь? — тут же оживился смотритель. — Нет, — сказал Юнги и пошел дальше. Чонгук начал уставать. Свет ламп давил на глаза, запах дезинфекции раздражал, а вид этих существ за стеклами — смешных, неестественных, одновременно похожих на людей и зверей — вызывал глухое, неудобное чувство, которому он не мог подобрать названия. Это было похоже на жалость, но он не хотел, чтобы это была жалость. Жалость означала ответственность. А он не хотел быть ответственным. — Юнги, долго еще? — спросил он. — Терпи, — бросил Юнги, не оборачиваясь. Они прошли почти весь зал, когда Юнги вдруг остановился. Чонгук едва не врезался ему в спину. — Что? — он проследил за взглядом друга. В самом дальнем вольере, в углу, куда не добивал яркий свет ламп, сидели двое. Чонгук сначала принял их за один пушистый комок. Только присмотревшись, он понял: это два гибрида, прижавшиеся друг к другу. Один — девочка, судя по фигуре и длинным оранжевым волосам, маленькая, не выше полутора метров. Второй — мальчик, выше, шире в плечах, с темными волосами и таким же темным, почти черным хвостом, который он обернул вокруг девочки, словно защищая. Белки. Девочка дрожала. Мелкой, едва заметной дрожью — так дрожат звери, когда им страшно. Ее оранжевый хвост, огромный и пушистый, лежал на коленях, и она гладила его, перебирая пальцами, будто успокаивая саму себя. Уши — два рыжих треугольника — были прижаты к голове. Мальчик же не дрожал. Он сидел прямо, напряженно, и смотрел в их сторону. Не на смотрителя. Не на Юнги. Прямо на Чонгука. У него были темные глаза. Не злые. Не агрессивные. Просто очень, очень внимательные. Так смотрят те, кто привык видеть опасность и оценивать ее быстрее, чем успеешь моргнуть. Юнги сделал шаг ближе. Мальчик-гибрид тут же чуть переместился, закрывая девочку собой почти полностью. Движение было инстинктивным, быстрым, точным. Девочка уткнулась лицом в его спину, и ее дрожь стала чуть меньше. — Какие интересные, — пробормотал Юнги. В его голосе Чонгук услышал что-то новое — не просто любопытство, а настоящий, живой интерес. Смотритель тут же подошел ближе, заговорил — быстро, охотно, отработанной скороговоркой продавца, который чует сделку: — А, эти. Да, они у нас недавно. Брат и сестра, двойняшки. Мальчика зовут Хосок, девочку — Союн. Редкая пара, очень редкая. Обычно в помете кто-то один слабее, а тут оба выжили, представляете? — Почему они так жмутся? — спросил Юнги, не отрывая взгляда от вольера. Смотритель понизил голос, сделал скорбное лицо — то самое, каким сообщают «печальные обстоятельства», не имеющие к говорящему никакого отношения: — Тяжелая история, господа. Прошлый хозяин… скажем так, был человеком жестоким. Избивал их. Обоих. Плюс… — он замялся, кашлянул, — были инциденты. Сексуального характера. С обоими. С девочкой чаще. Жена этого человека узнала, пожалела их и отдала сюда. Чонгук почувствовал, как у него сводит челюсти. Он не знал, что делать с этой информацией. Перед глазами встала картинка, которую он тут же постарался вытолкнуть из головы. Маленькая оранжевая девочка. Темноволосый мальчик. И человек, который… — Они глуповаты, но мальчик смышлённее — продолжал смотритель, теперь уже обычным, деловым тоном. — Никто ими не занимался, ничему не учили. Читать умеет только мальчик, считать тоже. У девочки еще и речь странная — говорит о себе в третьем лице. Психологи говорят, что это защитный механизм, последствия травмы. Но если честно, я думаю, просто необразованность. Они же как дети малые. — Как дети малые, — повторил Юнги одними губами. Он стоял у стекла теперь почти вплотную. И мальчик-гибрид, Хосок, смотрел прямо на него. Не отводил взгляда. Не скалился. Просто смотрел. — Я хочу взять его, — сказал Юнги. Чонгук моргнул: — Кого — его? — Мальчика. Хосока, — Юнги говорил спокойно, но в голосе звенело что-то упрямое. То, с чем Чонгук спорить не умел, потому что спорить с этим было бесполезно. — Ты уверен? — спросил он на всякий случай. — Их двое. Они двойняшки. — Я и беру одного. Мальчика. Смотритель засуетился, начал открывать вольер — сложный замок, ключ, электронный чип. Он отодвинул стеклянную дверь, но ничего не произошло. Хосок и Союн не шевельнулись. Вернее, они сжались еще сильнее, переплелись пальцами, и Хосок прижал сестру к себе так, что их стало практически не разделить. — Ну же, выходите, — смотритель сделал приглашающий жест. Никакой реакции. — Они всегда вместе, — сказал смотритель с нервным смешком. — Вообще не отлипают друг от друга. Даже когда кормим — из одной миски едят. Вам, может… — он замялся, глядя на Юнги оценивающим взглядом, — может, возьмете сразу двоих? Все-таки они неразлучны. Юнги замер. Чонгук видел, как он просчитывает варианты: две головы вместо одной, двойная ответственность, двойные расходы, да еще и два гибрида в его холостяцкой квартире, где он сам-то бывает три дня в неделю. — Двоих много, — сказал Юнги наконец. — Очень много. Он замолчал, задумался. Прошла минута. Потом еще одна. Смотритель переминался с ноги на ногу. Чонгук уже собирался сказать «пошли отсюда», когда Юнги вдруг повернулся и посмотрел на него. Пристально. Прицельно. Так, как смотрят, когда собираются попросить о чем-то невозможном. — Нет, — сказал Чонгук мгновенно. — Чонгук-а… — Нет. Я сказал «нет» еще в студии. Я тут просто за компанию. Я не собираюсь… — Посмотри на них. — Я уже посмотрел. — Посмотри еще раз. Чонгук скрипнул зубами, но взгляд перевел. Союн теперь выглядывала из-за плеча брата. Ее большие черные зрачки смотрели на Чонгука — прямо на него, не мигая. Огромные, блестящие, совершенно нечеловеческие и одновременно до боли очеловеченные каким-то простым, бесхитростным страхом. Она дрожала. Пальцы, тонкие, чуть короче человеческих, вцепились в рубашку Хосока. Хвост нервно подрагивал. И Хосок. Он теперь смотрел на Чонгука тоже. Оценивал. Взвешивал. Не просил — это было не в его природе, Чонгук уже понимал. Но в этом взгляде было что-то, похожее на вопрос. Безмолвный вопрос, который Чонгук не хотел слышать. — Чонгук-а, — снова позвал Юнги, теперь мягче. — Они двойняшки. Их нельзя разлучать. Это будет неправильно. — Это не моя проблема, — сказал Чонгук, но голос его прозвучал глухо, неубедительно. — Возьми девочку. — У меня работа. У меня съемки. Я живу один. Я не гожусь в хозяева. — Я тоже не гожусь. Но я беру. А ты бери ее. Они милые. Посмотри, какие они милые. Чонгук снова посмотрел. Союн все еще дрожала, но теперь, поймав его взгляд, она вдруг чуть-чуть осмелела. Ее уши — два пушистых треугольника — дернулись, приподнялись. Она склонила голову набок и издала звук. Тихий, короткий. Не плач. Скорее, какой-то вопросительный писк. — Хосок, — прошептала она, — кто это? Союн не знает этого человека. Голос был высокий, тонкий, с каким-то странным ритмом. Она действительно говорила о себе в третьем лице. Это должно было звучать глупо. Но Чонгуку почему-то стало не по себе. — Он просто смотрит, — ответил ей Хосок. Его голос оказался ниже и спокойнее. — Не бойся. — Союн не боится, — сказала девочка и тут же сильнее вжалась в спину брата. — Союн просто не хочет уходить от Хосока. Чонгук сглотнул. Черт. Черт, черт, черт. Он вспомнил слова смотрителя об их прошлом хозяине. Избивал. Насиловал. Обоих. У которых нет никого, кроме друг друга. И теперь эти двое сидят в стеклянном ящике, прижимаясь друг к другу, и ждут, когда их снова разлучат. — Ладно, — сказал Чонгук. Юнги повернулся к нему. Даже смотритель удивленно приподнял брови. — Ладно? — переспросил Юнги. — Я сказал «ладно», — процедил Чонгук. — Возьму девочку. Но только потому, что ты меня достал. И только потому, что… — он запнулся, подбирая слова, — только потому, что разлучать их действительно неправильно. Не потому что я хочу гибрида. Просто так правильно. Юнги улыбнулся — широко, открыто, почти по-детски. Так он улыбался редко, и Чонгук тут же пожалел о своем решении. — Я знал, что ты хороший человек, — сказал Юнги. — Заткнись.

***

Процесс оформления занял больше часа. Их не просто «продали». Смотритель объяснил, что по закону гибриды должны пройти осмотр, ветеринар должен подтвердить их состояние, а новые хозяева — подписать договор об ответственном содержании. «Ответственное содержание» включало в себя обязательство кормить, обеспечивать жильем и не применять физическое насилие. Чонгук читал этот пункт и думал о том, что кто-то когда-то подписывал такой же договор на этих двоих, а потом делал с ними то, о чем Чонгуку даже думать не хотелось. Большую часть времени они ждали в отдельной комнате — что-то вроде «комнаты знакомства», где будущие хозяева могли провести время с выбранным гибридом до того, как забрать его домой. Юнги сидел в углу, расслабленно листая что-то в телефоне, но Чонгук видел: он то и дело поглядывает на дверь. Наконец дверь открылась. Смотритель и еще одна женщина в форме ввели Хосока и Союн. Они шли так же — прижавшись друг к другу, переплетя пальцы. Оба были одеты в простые, казенные вещи: серые футболки, мягкие штаны, тапочки. Но теперь, вблизи, Чонгук мог их разглядеть. Союн действительно была маленькой. Ростом около ста пятидесяти сантиметров, тонкая, с копной ярко-оранжевых волос, которые падали на плечи и спину почти до самого хвоста. Хвост был огромным, пушистым, с кремовым подшерстком и рыжим верхним слоем — сейчас он нервно подрагивал за ее спиной. Уши — острые, покрытые короткой оранжевой шерсткой с белыми кисточками на кончиках — непрерывно двигались, улавливали каждый звук. Кожа была бледная, почти прозрачная, и Чонгук заметил тонкую сеточку шрамов на ее предплечьях, когда она подняла руку, чтобы отвести волосы от лица. Ее лицо было по-детски округлым, с большими почти черными глазами, в которых сейчас стояли слезы. Хосок был другим. Выше — Чонгук прикинул, что в нем около метра семидесяти. Волосы темные, почти черные, но с коричневым отливом, коротко подстриженные. Хвост тоже темный, уже, чем у сестры, и двигался он меньше — экономно, точно. Лицо острее, скулы резче, глаза уже. На левом ухе — шрам. Заметный, белый, пересекающий край уха почти до середины. Он стоял впереди, закрывая сестру плечом, и Чонгук видел, как напряжена каждая мышца в его теле. Он был готов драться. Не нападать — защищаться. — Ну вот, знакомьтесь, — сказал смотритель бодрым голосом. — Это ваши новые хозяева. Хосок, ты поедешь с господином Мином. А Союн — с господином Чоном. Реакция была мгновенной. Союн издала звук — тонкий, пронзительный, переходящий в вой. Она вцепилась в брата обеими руками, прижалась к его спине так, словно хотела врасти в него целиком. Ее хвост вздыбился, уши прижались к голове, и она закричала: — Нет! Нет-нет-нет! Союн не хочет! Союн не хочет уходить! Хосок! Хосок, не отдавай Союн! Хосок развернулся, схватил ее за плечи, прижал к себе. Его собственное лицо побелело, но он не кричал. Он шипел что-то сквозь зубы — быстрое, отрывистое, успокаивающее. — Тише, тише. Я здесь. Я рядом. Слышишь меня? Смотритель и женщина попытались их разнять, но Хосок вдруг оскалился — по-звериному. Женщина отшатнулась. — Не трогайте ее! — голос Хосока сорвался на рык. — Я сам! Я сам ее успокою! Чонгук смотрел на это и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Холодное, тяжелое. Не жалость — что-то другое. Он вспомнил, как сам когда-то был маленьким, как прятался в шкафу от криков взрослых, как вцеплялся зубами в собственное запястье, чтобы не заплакать. Он не любил это воспоминание. И сейчас оно вернулось. — Мы не разлучаем вас навсегда, — вдруг сказал Юнги. Его голос прозвучал спокойно, негромко, но весомо. Он подошел ближе. — Слышишь меня? Мы с другом живем недалеко друг от друга. Вы будете видеться. Я обещаю. Хосок смотрел на него. Долго. Не двигаясь. Потом перевел взгляд на Чонгука. — Это правда? — спросил он. Чонгук хотел сказать «я ничего не обещаю». Хотел сказать «это вообще была не моя идея». Но под взглядом этих темных глаз он просто кивнул. Хосок выдохнул. Очень медленно, словно выпускал воздух из переполненного легкого. Потом повернулся к сестре и взял ее лицо в ладони. — Союн. Посмотри на меня. Девочка подняла заплаканные глаза. По щекам текли слезы, нос покраснел, губы дрожали. — Слушай внимательно. Ты поедешь с этим человеком, — он кивнул на Чонгука. — Он будет твоим хозяином. А я поеду с тем человеком, — кивок на Юнги. — Мы будем жить отдельно. Но ты не бойся. Я буду рядом. Я всегда буду рядом. — Но Хосок… Союн не хочет без Хосока… — Ты должна, — его голос стал жестче. — Так нужно. Так будет лучше для нас обоих. Она не понимала. Чонгук видел это по ее лицу — она не понимала, почему «так нужно» и почему «так лучше». Но она доверяла брату. Безоговорочно. Она шмыгнула носом, вытерла слезы и кивнула. — Союн поняла, — прошептала она. — Союн будет хорошей. Союн будет слушаться. Чонгук заметил, как при этих словах Юнги отвел взгляд. Потом были еще формальности. Им выдали документы на гибридов — пластиковые карты с чипами, где значились клички, порода, дата активации и имя владельца. Выдали базовые наборы: ошейники с GPS-трекерами (обязательные по закону), витаминные добавки, рекомендации по питанию. Союн при виде ошейника снова чуть не расплакалась, но Хосок что-то шепнул ей на ухо, и она затихла. Когда они вышли из питомника на улицу, было уже глубоко за полночь. Холодный ветер ударил в лицо, и Союн тут же прижалась к брату, дрожа. Она никогда не носила нормальной одежды — только казенную футболку и тонкие штаны. Чонгук, сам не зная зачем, снял свою куртку и накинул ей на плечи. Союн дернулась от неожиданности, уставилась на него огромными глазами, а потом зарылась носом в кожаную ткань и тихо сказала: — Пахнет… как дерево. И еще что-то. Союн не знает что. Хозяин хорошо пахнет. Чонгук промолчал. Он не знал, как реагировать на это. Юнги открыл заднюю дверь машины. Хосок первым забрался внутрь, потянул сестру за руку. Союн влезла следом и тут же прижалась к его боку. Дверь закрылась. — Поехали, — сказал Юнги, садясь за руль. Чонгук сел на пассажирское кресло. Машина тронулась. В салоне было тихо. Только тихое гудение мотора и дыхание четырех людей. А потом Союн вдруг ахнула. — Хосок! Хосок, смотри! Чонгук обернулся. Союн прилипла лицом к окну, ее уши стояли торчком, хвост радостно подергивался. За окном проплывал ночной Сеул — неоновые джунгли, высотки, мосты через Ханган, светящиеся вывески. — Там так много огней! — воскликнула она. — Союн никогда не видела столько огней! Хосок, это все настоящее? — Настоящее, — тихо ответил Хосок, но по его лицу Чонгук видел: он тоже ошарашен. Он просто лучше умеет это скрывать. — А это вода? Там вода? Почему она блестит? — Это река, — сказал Юнги, не оборачиваясь. — Ханган. — Хан… ган, — повторила Союн по слогам, словно пробовала слово на вкус. — Река Ханган. Союн запомнит. Они ехали минут сорок. Союн и Хосок почти не разговаривали — просто смотрели в окна, и Чонгук ловил себя на том, что наблюдает за их отражениями в стекле. Два лица с нечеловеческими чертами. Два пары ушей, которые дергались от каждого нового звука. Два хвоста — один темный и напряженный, другой рыжий и восторженный. Когда машина остановилась у дома Чонгука — элитный жилой комплекс в Йонсан-гу, — Союн поняла, что происходит что-то не то. Ее уши прижались, хвост обвился вокруг ног. — Мы уже приехали? — спросила она. — Да, — сказал Чонгук. — Но… Союн думала… Союн и Хосок поедут вместе? — Нет, — сказал Хосок раньше, чем Чонгук успел ответить. Он обнял сестру — быстро, крепко, — и зашептал ей в ухо: — Мы договорились. Ты помнишь? Я буду рядом. Просто не в том же доме. Мы будем видеться, я обещаю. Юнги вышел из машины и открыл заднюю дверь. Союн вцепилась в сиденье. — Союн не хочет. — Союн, — Чонгук впервые обратился к ней напрямую. Она вздрогнула и подняла на него глаза. — Я обещаю, что завтра ты увидишь своего брата. А сейчас иди сюда. Он не знал, почему сказал именно это. Может, потому что она выглядела так, будто ее сейчас разорвет пополам. Может, потому что Хосок смотрел на него с немой мольбой, а просить вслух не умел. А может, просто потому что он устал, замерз и хотел домой. Союн медлила. Юнги протянул ей руку, но она отшатнулась. Тогда Чонгук сам подошел к открытой двери, наклонился и взял ее за руку — маленькую, цепкую, с чуть более жесткой, чем у человека, кожей на ладони. — Пошли, — сказал он. Она пошла. Вцепилась в его руку, как до этого цеплялась за брата, и позволила вывести себя из машины. На улице она задрожала — то ли от холода, то ли от страха. Чонгук заметил, что его куртка все еще на ее плечах. Юнги подошел к ним. Положил руку на плечо Союн — та дернулась, но не отстранилась. — Завтра увидимся, — сказал он ей. Потом посмотрел на Чонгука. — Спасибо. — Иди уже, — буркнул Чонгук. — У тебя там второй в машине. Юнги кивнул, бросил последний взгляд на Союн и вернулся за руль. Машина отъехала. Союн стояла и смотрела ей вслед. Ее хвост безвольно повис, уши опустились. Чонгук постоял рядом с ней минуту. Молча. Потом вздохнул и сказал: — Пошли. Они поднялись в лифте. Союн забилась в угол кабины, глядя на мигающие цифры этажей с суеверным ужасом. Когда лифт дернулся на шестом этаже, она взвизгнула и присела на корточки, прикрыв голову руками. Чонгуку пришлось снова брать ее за руку и выводить наружу, когда двери открылись на его этаже. Квартира встретила их тишиной и темнотой. Чонгук щелкнул выключателем, и под потолком загорелся мягкий свет. Союн замерла в прихожей, озираясь по сторонам. Она смотрела на все: на обувницу из темного дерева, на зеркало в полный рост, на абстрактную картину на стене. Ее уши непрерывно двигались, улавливая звуки: гул кондиционера, шум воды в трубах, далекий шум города за окном. — Это дом хозяина? — спросила она шепотом. — Это дом, — сказал Чонгук, снимая обувь. — Теперь и твой тоже. Заходи. Она сделала шаг. Еще один. Потом вдруг метнулась в сторону и забилась в угол между кухонной столешницей и стеной — узкое пространство, куда взрослый человек не поместился бы, но она, маленькая и гибкая, свернулась там калачиком, обхватив себя хвостом. Только глаза блестели из полумрака. Чонгук посмотрел на нее. Она смотрела в ответ. — Там удобно? — спросил он. — Союн здесь спокойно, — ответила она. — Здесь стены близко. Союн чувствует себя в безопасности. Он хотел сказать: «Тут нечего бояться». Но потом вспомнил шрамы на ее руках. Вспомнил слова смотрителя. И промолчал. — Ладно, — сказал он вместо этого. — Сиди там. Я в душ. Он оставил ее в углу, дошел до ванной, закрыл дверь. Пустил воду погорячее, встал под душ и долго стоял так, упершись руками в стену и глядя, как вода стекает по плитке. У него теперь есть гибрид. Живое существо, которое говорит о себе в третьем лице, боится громких звуков и прячется в углах. Которое смотрит на мир огромными черными глазами и мерзнет без его куртки. — Бред, — сказал он вслух. — Полный бред. Но когда он вышел из душа через двадцать минут, завернутый в халат, с мокрыми черными волосами, прилипшими ко лбу, она все еще была там. В том же углу. Только теперь ее хвост перестал дрожать. Она спала. Спала, свернувшись калачиком на холодном полу, прижавшись щекой к стене, укрытая его кожаной курткой. Чонгук постоял над ней минуту. Две. Она была такой маленькой. Такой хрупкой. Он сходил в спальню, взял подушку и плед. Вернулся. Аккуратно — так аккуратно, как никогда в жизни ничего не делал, — приподнял ее голову и подложил подушку. Потом укрыл пледом. Союн не проснулась. Только вздохнула во сне и пробормотала: — Хосок… Союн скучает… Чонгук выпрямился. Посмотрел на нее еще минуту. Потом выключил свет на кухне, оставив только ночник в прихожей, и ушел в спальню. Завтра будет трудный день. Он лег в кровать и долго не мог уснуть. Где-то на другом конце Сеула, в квартире Мин Юнги, другой гибрид тоже не спал. Темноволосый мальчик с шрамом на ухе стоял у окна и смотрел на чужой ночной город. Он не плакал. Он ждал завтрашнего дня — потому что завтра он снова увидит сестру. А больше ему ничего не было нужно.