Где кончается хвост

Sweather Weather - Instrumental Speed up

***

Чонгуку снился странный сон. Будто он стоял посреди бескрайнего леса, деревья уходили кронами в самое небо, а откуда-то сверху, перепрыгивая с ветки на ветку, сыпался мелкий, дробный стук. Стук этот становился громче, чаще, настырнее — и вдруг превратился в цокот когтей по дорогому паркету. Он открыл глаза. Стук не прекратился. Более того, теперь к нему добавились другие звуки: торопливое, нервное дыхание, какой-то высокий, скулящий писк и шорох — быстрый, повторяющийся, словно кто-то метался из угла в угол. Чонгук приподнялся на локте, щурясь. Солнце пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы, заливая спальню холодным октябрьским светом. Он посмотрел на часы на прикроватной тумбе — восемь утра. Восемь. В субботу. В его единственный выходной, который он планировал провести в тишине и одиночестве. А потом он вспомнил. Гибрид. Белка. Союн. — Черт, — произнес он вслух, и голос прозвучал сипло, сонно. Он сел на кровати, провел ладонями по лицу, прогоняя остатки сна. С кухни снова донесся тот же звук — цок-цок-цок, — и тихий, сдавленный стон. Чонгук поднялся. Накинул халат — темно-серый, мягкий, из японского хлопка, — и босиком вышел в коридор. Пол был холодным, но он почти не заметил этого — слишком занят был тем, что увидел. По его кухне металась Союн. Она двигалась странно, как заведенная игрушка, у которой сбился механизм. Два шага влево — остановка, резкий разворот, два шага вправо — снова остановка, подпрыгивание на месте, хвост трубой. Ее босые ступни цокали по паркету — маленькие, с чуть более темными подушечками пальцев, чем у человека, и с короткими, аккуратными коготками, которые она, видимо, не умела втягивать. Она ходила на полусогнутых ногах, балансируя хвостом, и от этого ее походка казалась еще более дерганой, звериной. На ней все еще была вчерашняя казенная футболка — мятая, с пятном на рукаве. Оранжевые волосы растрепались и торчали в разные стороны, уши непрерывно двигались, прижимались и поднимались, а хвост, большой и пушистый, сейчас был не гордо поднят, а нервно подрагивал, закручиваясь то влево, то вправо. Она остановилась на секунду, переступила с ноги на ногу, сжала бедра и издала тот самый высокий скулящий звук, который Чонгук слышал из спальни. Потом снова сорвалась с места. Чонгук прислонился плечом к косяку и потер переносицу. Медленно. Сильно. Так, словно хотел стереть с лица само это утро. — Союн, — позвал он. Она взвизгнула. Буквально. Издала короткий, пронзительный визг, подпрыгнула на месте, развернулась в воздухе — ее хвост описал дугу, сметая со столешницы пустую кофейную чашку, та покатилась, но не разбилась, упав на коврик, — и метнулась в свой угол, тот самый, между кухонной столешницей и стеной, где провела ночь. Она забилась туда с такой скоростью, что Чонгук едва успел заметить движение. Только что стояла посреди кухни — и вот уже свернулась калачиком в тенях, прижав уши и обхватив колени руками, только глаза блестели оттуда, испуганные и огромные. Чонгук выдохнул. Досчитал до пяти. — Союн, — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что ты делаешь? Из угла донеслось невнятное бормотание. Он разобрал только «Союн» и «Хосок». — Громче. Она всхлипнула. Потом сказала, и голос ее дрожал, срываясь на высоких нотах: — Союн… Союн хочет… — она замялась, сжалась еще сильнее, спрятала лицо в коленях. — Союн нужно… туда… в маленькую комнату… где… где… Она не могла произнести. Чонгук смотрел на нее несколько секунд, пытаясь понять. Потом до него дошло. — Ты хочешь в туалет? Она кивнула не поднимая головы. Ее уши легли совсем плоско, хвост за спиной нервно задергался. Чонгук снова потер переносицу. Потом поднял руку и указал на дверь ванной комнаты — та была прямо напротив кухни, в двух метрах от того места, где она сидела. — Туалет там. За той дверью. Иди. Она не двинулась. Чонгук опустил руку. Посмотрел на нее. Она смотрела в ответ — с пола, из своего угла, огромными влажными глазами, в которых стояла настоящая, невыдуманная мука. Она переступала ногами, сидя на корточках, и ее пальцы, тонкие, с коготками, вцепились в собственные колени так, что костяшки побелели. — Союн, — сказал он медленно, — туалет прямо перед тобой. Ты что, не видишь? — Союн видит, — прошептала она. — Союн видит дверь. Но… — Что «но»? Она зажмурилась. Закусила губу. Потом выдавила, почти плача: — Хозяин смотрит. Союн не может… когда хозяин смотрит. Чонгук моргнул. Потом до него медленно дошло. Она не пойдет в туалет, пока он стоит здесь. Она ждала. Все это время металась по кухне, не находя себе места, но ждала — пока он проснется, пока выйдет, пока заметит ее. И теперь, когда он здесь, она не может пойти, потому что он смотрит на нее. — Ты… — начал он и запнулся. — Ты серьезно? Она снова всхлипнула. Сжала бедра сильнее. Чонгук закатил глаза. Потом резко развернулся и пошел обратно в спальню. Уже у двери бросил через плечо: — Я ушел в комнату. Иди. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной и стал ждать. Прошло пять секунд. Десять. Потом он услышал — быстрый перестук ног по паркету, потом щелчок дверной ручки, потом тишина. Она не включила свет. Он понял это по звуку — дверь открылась и закрылась в темноте. Не было того характерного звука, с которым загорается лампа в его ванной. Чонгук нахмурился. Подождал еще минуту. Потом вышел из спальни, подошел к двери ванной и прислушался. Тишина. Только слабое, прерывистое дыхание изнутри. Он положил ладонь на дверь. — Союн? Ты в порядке? Тишина. Потом робкое: — Союн… Союн уже… — Уже сходила? — Да. Союн сходила. Только… — пауза, — здесь темно. Союн не знает, где… как сделать свет. Союн боялась трогать. Чонгук прикрыл глаза. Конечно. Она ничего не знает. Ничего не умеет. Даже свет включить. Он взялся за ручку. — Я сейчас зайду. Не пугайся. — Нет! — голос изнутри сорвался на крик. — Нет-нет-нет, Союн сама! Союн не надо помогать! — Я просто включу свет, — сказал он ровно. — Ты не должна сидеть в темноте. Это нехорошо. Молчание. Он расценил это как согласие и открыл дверь. Внутри было темно, только узкая полоска света из коридора падала на кафельный пол. Союн сидела на корточках возле унитаза, вжавшись в стену. Когда он потянулся к выключателю, она вздрогнула, зажмурилась, прижала уши к голове, словно ожидая удара. Щелчок. Лампа под потолком загорелась теплым желтым светом. Союн взвизгнула — коротко, испуганно — и заслонила лицо руками. Чонгук замер с поднятой рукой у выключателя. — Я просто включил свет, — сказал он. — Свет. Это не больно. Посмотри. Она медленно опустила руки. Подняла голову. Ее глаза, уже привыкшие к темноте, сощурились от яркого света. Она оглядела потолок, лампу, стены. Ее уши неуверенно приподнялись. — Свет, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Союн думала… хозяин хотел ударить. Чонгук ничего не ответил. Просто вышел из ванной и вернулся на кухню. Ему нужен был кофе. Очень, очень крепкий кофе. Он встал у кофемашины, засыпал зерна, нажал кнопку. Машина загудела, по кухне поплыл теплый, горьковатый аромат. Чонгук стоял, опершись руками о столешницу, и смотрел, как темная жидкость наполняет чашку. Он думал о том, что сейчас восемь утра, а он уже устал. Он думал о том, что впереди целый день с этим существом, которое боится света. Он думал о том, что Юнги, черт бы его побрал, сейчас, наверное, спокойно спит в своей квартире, и его гибрид не метается по кухне с желанием пописать. Краем глаза он заметил движение. Дверь ванной была приоткрыта, и в щели виднелась оранжевая макушка и одно настороженное ухо. Союн выглядывала. Просто стояла там и смотрела на него. Он повернулся. Ухо тут же исчезло за дверью. — Что случилось? — спросил он. Молчание. Потом дверь чуть приоткрылась шире, и показалось ее лицо — смущенное, красное. — Союн… сходила в туалет, — сказала она тихо. Чонгук сделал глоток кофе. Горячий, черный, без сахара. Он смотрел на нее поверх чашки. — Ну, молодец, — сказал он без выражения. Она покраснела еще сильнее. Кончики ее ушей, выглядывающие из волос, тоже порозовели. Она опустила голову, затеребила край футболки пальцами, и Чонгук увидел, как ее хвост нервно обвился вокруг ее собственной ноги. — Союн… — начала она и осеклась. Сжалась, словно слова застряли в горле. Потом выпалила быстро, на одном дыхании: — Союн надо помыть руки. Хосок всегда помогал Союн мыть руки. Чонгук стоял с чашкой кофе в руке и смотрел на нее. Она не умеет мыть руки. Сама. Без брата. Она стояла в дверях ванной, красная, сжавшаяся, и не умела помыть руки. Он закатил глаза. Медленно, демонстративно. Поставил чашку на стол. Прошел в ванную — Союн отскочила в сторону, пропуская его, вжалась спиной в стиральную машину. Ее плечи поднялись, голова ушла в них, хвост обернулся вокруг талии. Чонгук подошел к унитазу. Поднял крышку. Заглянул внутрь. Она сходила только по-маленькому, и вода в чаше была прозрачной, но он все равно нажал кнопку слива. Вода забурлила, ушла в трубы с характерным шумом. Союн вздрогнула от звука. — Смотри, — сказал Чонгук, указывая на кнопку. — Это слив. Нажимаешь сюда, когда сходишь. Поняла? — Слив, — прошептала она. — Союн поняла. Нажимать сюда. — Хорошо. Теперь руки. Подойди к раковине. Она не двинулась. Стояла у стиральной машины, вжимаясь в нее так, словно хотела врасти в пластиковый корпус. — Союн, подойди к раковине. Она дернулась. Сделала шаг. Еще один. Подошла к раковине, но встала так, чтобы между ней и Чонгуком оставалось расстояние вытянутой руки. Он заметил это. Заметил, как она измеряет дистанцию, как ее тело само, на инстинктах, удерживает безопасный промежуток. Он протянул руку к крану — просто чтобы показать. Но она не знала, что он тянется к крану. Она увидела только движение — рука идет в ее сторону, — и в следующую секунду ее не было у раковины. Чонгук даже не понял, как это произошло. Одно мгновение — она стояла рядом. В следующее — уже сидела в душевой кабине, за стеклянной дверцей, свернувшись в комок. Ее передвижение было абсолютно бесшумным — ни стука, ни шагов. Только движение воздуха, взметнувшее ее волосы. Чонгук замер с протянутой рукой. Медленно опустил ее. — Я хотел просто включить воду, — сказал он. Она не ответила. Сидела в кабинке, обхватив колени, и смотрела на него сквозь стекло. Ее глаза были круглыми и блестящими. Зрачки расширены. Дыхание частое, поверхностное. Чонгук повернулся к раковине. Включил воду. Подождал, пока пойдет теплая. Взял мыло. Намылил руки — медленно, демонстративно, показывая каждое движение. — Смотри. Руки под воду. Вот так. Берешь мыло. Вот оно, видишь? Намыливаешь. Трешь ладони. Трешь пальцы. Трешь сверху. Вот так. Смываешь. Все. Он выключил воду. Вытер руки полотенцем. Обернулся. Она все еще сидела в душевой кабине, но теперь следила за ним с напряженным, цепким вниманием дикого зверя, который пытается понять, представляет ли происходящее опасность. — Теперь ты, — сказал Чонгук. — Я выйду. Ты помоешь руки сама. Поняла? — Союн поняла, — прошептала она. Он вышел. Встал за дверью. Услышал, как она медленно, осторожно выбралась из кабинки. Как подошла к раковине. Как замерла. Потом — шум воды. Она включила кран. Он стоял у двери и слушал. Вода лилась долго. Слишком долго. Потом выключилась. Потом снова включилась. Потом опять выключилась. Он слышал, как она пыхтит — сосредоточенно, напряженно, словно выполняет сложнейшую задачу. Наконец дверь ванной открылась. Союн вышла. Ее руки были мокрые по локоть, футболка на животе промокла насквозь, но она улыбалась. Впервые за все утро — робкая, неуверенная, но все же улыбка. Уши стояли торчком. — Союн помыла руки, — доложила она. — Сама. — Вижу, — сказал Чонгук, глядя на мокрую футболку. — Молодец. И тут она вдруг сказала: — Союн хочет кушать. Это было сказано так просто, так буднично, словно она имела на это полное право. Словно они уже сто лет жили вместе и завтрак был естественным продолжением утра. Чонгук посмотрел на нее, на мокрую футболку, на довольную улыбку и торчащие уши, и подумал: зря. Зря он в это ввязался. Выходной, кофе, тишина — все это теперь существовало где-то в параллельной вселенной, где он не согласился поехать с Юнги в питомник. — Ладно, — сказал он. — Я приготовлю завтрак. Иди… — он оглядел кухню, раздумывая, куда бы ее деть, — иди вон туда. Он указал на гостиную, которая плавно переходила в кухню открытой планировкой. Там стояло кресло — дизайнерское, темно-зеленое, с высокими подлокотниками. Союн посмотрела на кресло, потом на Чонгука, потом снова на кресло. И прошла не к креслу, а за него — в узкое пространство между спинкой и стеной, куда не проникал прямой свет. Она села там, на полу, и принялась перебирать свой хвост. Ее пальцы быстро-быстро пробегали по пушистой шерсти, распутывая узелки, вытягивая невидимые соринки, разглаживая. Это было что-то вроде нервного ритуала — Чонгук заметил, что она делала так же вчера в питомнике. Она сидела, опустив голову, и методично, сосредоточенно приводила хвост в порядок, время от времени поднося его к лицу и проверяя, не осталось ли где колтунов. Чонгук отвернулся к плите. Он достал яйца, масло, молоко. Омлет. Простой, быстрый завтрак, на который не нужно много времени. Он разбил яйца в миску, взбил вилкой, добавил молока — чисто механически, мысли были где-то далеко. Мысли метались между раздражением и чем-то другим. Не жалость — он не любил это слово. Скорее, досадливое осознание, что это существо за его спиной ничего не умеет, ничего не знает и полностью зависит от него. Он вылил смесь на сковороду. Масло зашипело. Союн за креслом перестала перебирать хвост — он услышал, как она замерла. Запах еды поплыл по кухне, теплый, домашний. Чонгук достал две тарелки. Подумал секунду. Полез в шкаф, куда год назад убрал лишнюю посуду, которой никогда не пользовался, и достал вторую вилку. И второй нож. Столовые приборы, которыми никто не ел с тех пор, как он купил эту квартиру. Омлет был готов. Он разложил его по тарелкам — аккуратно, красиво, как привык делать все в своей жизни. Добавил по ломтику тоста, по веточке петрушки. Поставил тарелки на обеденный стол — не на барную стойку, а за большой стол, который стоял у окна. Потом обернулся. — Союн. Завтрак готов. Иди сюда. Она выглянула из-за кресла. Ее нос задвигался, втягивая запах. Она медленно поднялась, сделала несколько шагов к столу и остановилась. Уставилась на тарелки. Потом на Чонгука. Потом снова на тарелки. Ее лицо выражало крайнюю степень замешательства. Она оглядела кухню, заглянула под стол, зачем-то посмотрела на пустой пол рядом с холодильником. — Что ты ищешь? — спросил Чонгук. — Союн ищет… — она запнулась, уши поникли, — …миску? Где миска Союн? Чонгук почувствовал, как что-то внутри сжалось. Он поставил свою чашку на стол и сказал — ровно, без выражения: — В моем доме с миски ты есть не будешь. Садись за стол. Она уставилась на него, словно он сказал что-то немыслимое. Ее глаза перебегали с его лица на тарелку, на стул, снова на его лицо. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и было видно, что ее привычный мир — мир мисок, клеток, углов — сейчас трещит по швам. — За стол? — переспросила она. — Как… как хозяин? — Как я. Как человек. Садись. Она подошла к столу. Осторожно, словно боялась, что он сейчас передумает и прогонит ее обратно на пол. Положила ладони на край стула. Подтянулась. Села. И когда она устроилась, ее хвост — огромный, пушистый, рыжий — плюхнулся прямо на стол. — Хвост, — сказал Чонгук, садясь напротив. — Убери со стола. Она вздрогнула, схватила хвост обеими руками и торопливо убрала его вниз, под стул. Хвост обвился вокруг ножки стула и там замер. Чонгук взял вилку. Союн посмотрела на его руку, на вилку, на то, как он отрезает кусочек омлета — вилкой в правой, ножом в левой. Она посмотрела на свои приборы. Взяла вилку в правую руку — неуклюже, как палку. Нож — в левую. Попыталась повторить его движение. Вилка выскользнула из пальцев и со звоном упала на тарелку. Союн замерла. Подняла глаза на Чонгука — в них был ужас. Она ждала наказания. Крика. Удара. Чего-то. Чонгук просто продолжал есть. Он не реагировал. Он вообще не хотел ей помогать — не из жестокости, а из какого-то глухого внутреннего сопротивления. Он не просил этого гибрида. Он не хотел учить взрослое существо пользоваться вилкой. Он просто хотел позавтракать. Она снова взяла вилку. На этот раз крепче, сжав всей ладошкой. Попыталась подцепить кусок омлета — он соскользнул. Она попробовала ножом — не получилось. Ее пальцы, с коготками на кончиках, не были приспособлены к гладкому металлу. Чонгук доел. Поднялся. Поставил тарелку в раковину. Краем глаза он видел, как она наконец отложила приборы и просто взяла омлет руками, отщипывая маленькие кусочки и быстро отправляя их в рот. Она ела жадно, торопливо, но в то же время пугливо — каждый кусок отправляла в рот и тут же замирала, прислушиваясь, не идет ли кто-то, чтобы отобрать еду. Чонгук допил кофе и пошел в спальню. Ему нужно было одеться и собраться. Он планировал заехать в студию, разобрать вчерашний материал — в субботу там никого нет. Он надел черные джинсы, черную футболку, привычную цепочку на шею. Проверил серьги в ушах — все на месте. Взял с прикроватной тумбы телефон, проверил сообщения. Юнги прислал одно, в 7:48 утра: «Как дела с белочкой?» Чонгук напечатал: «Убью тебя при встрече» — и убрал телефон в карман. Когда он вышел из спальни, Союн уже не было за столом. Тарелка стояла пустая — даже крошек не осталось. Из ванной доносился шум воды. Чонгук подошел, заглянул — она стояла у раковины и мыла руки. Сама. Без напоминаний. Мылила, терла, смывала. Правда, вода снова была включена на полную мощность, и брызги летели во все стороны, но она мыла. Когда она закончила, Чонгук отошел обратно в гостиную, делая вид, что не смотрел. Она вышла из ванной с гордо поднятыми ушами и мокрым передом футболки. Прошла через кухню. И тут Чонгук заметил — ее руки были мокрые, с них капало. Она касалась всего: стены, косяка двери, спинки дивана. Оставляла мокрые следы на всем, мимо чего проходила. Чонгук проводил взглядом очередной мокрый отпечаток на своей дизайнерской мебели и вздохнул. Уборщицу придется вызывать чаще, чем обычно. Может, даже вдвое чаще. Он уже мысленно прикидывал, сколько это будет стоить, и заодно прикидывал, сколько нервов будет стоить ему этот гибрид в целом. Союн тем временем вернулась на свое место — в угол за креслом, который, судя по всему, становился ее постоянным убежищем. Она села на пол, поджала ноги, укрылась хвостом и замерла. Только глаза блестели из тени, следя за каждым движением Чонгука. Он подошел к зеркалу в прихожей, поправил волосы — черные как смоль, они падали на глаза, и он откинул их назад пятерней. Проверил серьги. Накинул куртку — ту самую, что вчера давал Союн. Она пахла чем-то едва уловимым — не то шерстью, не то просто чем-то живым. — Союн, — позвал он, не оборачиваясь. Из-за кресла донеслось настороженное: — Да, хозяин? — Я ухожу. Вернусь поздно. Ничего здесь не трогай. Ничего не ломай. Еда в холодильнике — там омлет остался, еще что-нибудь найдешь. Вода в кране. Туалет ты знаешь где. Свет включать умеешь. Все понятно? Тишина. Потом тихое: — Союн поняла. Союн ничего не тронет. Союн будет сидеть здесь и ждать. — Хорошо. Он обулся. Взял ключи. Уже открыл дверь, когда услышал: — Хозяин? Он обернулся. Она выглядывала из-за кресла — только пол-лица и одно ухо. — Что? — Хозяин придет обратно? — ее голос был тонким и очень, очень тихим. — Хозяин обещает? Чонгук замер в дверях. Он смотрел на нее — маленькую, испуганную, с огромным пушистым хвостом, обернутым вокруг тела, как спасательный круг. И вдруг понял. Она боится, что он не вернется. Что она останется одна. — Я вернусь, — сказал он. — Вечером. Обещаю. Она выдохнула. Ее уши чуть приподнялись. Она кивнула — быстро, благодарно — и исчезла за креслом. Чонгук вышел. Закрыл дверь. Прислонился к ней снаружи и стоял так несколько секунд, глядя в потолок коридора. Потом пошел к лифту. В кармане снова завибрировал телефон. Юнги: «Ты чего такой злой? :) Хосок спрашивает, как там его сестра.» Чонгук напечатал: «Жива. Руки помыла. Омлет съела.» Потом подумал и добавил: «Завтра привези Хосока в гости. Она по нему скучает.» Телефон пиликнул в ответ почти сразу: «Ок. Ты становишься хорошим хозяином, Чонгук-а.» Чонгук фыркнул. Убрал телефон в карман. Вызвал лифт. В холле жилого комплекса его встретил консьерж, пожилой мужчина в форме, который хорошо знал всех жильцов и их привычки. — Доброе утро, господин Чон. Сегодня в студию? В субботу? — Да, — коротко ответил Чонгук. — Кстати, я слышал, вы вчера поздно вернулись, — консьерж замялся, подбирая слова. — И не один, кажется. Гость? Чонгук остановился. Подумал секунду. Консьерж все равно узнает — рано или поздно Союн придется выводить на улицу, а правила комплекса требовали регистрировать всех проживающих, включая гибридов. — Не гость, — сказал он. — Гибрид. Оформите карту доступа на имя Союн. Белка. Рост примерно сто пятьдесят, оранжевые волосы, уши и хвост. Я пришлю данные позже. Консьерж удивленно приподнял брови, но профессионально кивнул: — Будет сделано, господин Чон. Поздравляю с новым питомцем. — Не питомец, — сказал Чонгук, сам не зная, зачем. — Просто… просто гибрид. Он вышел на улицу. Октябрьское солнце било в глаза, холодный ветер трепал волосы. Он достал сигарету — вредная привычка, от которой он вроде как отказался полгода назад, но сегодня был особый случай. Закурил. Выпустил дым в небо. Где-то там, на шестом этаже, в углу за зеленым креслом, сидело маленькое рыжее существо и ждало его возвращения. Ждало, потому что он пообещал вернуться. Он докурил, выбросил окурок в урну и пошел к машине. Впереди был день. Студия. Фотографии. Тишина. А вечером — снова она. Эта белка, которая говорит о себе в третьем лице, боится громких звуков и моет руки по локоть.