Где кончается хвост

Cry Baby - The Neighbourhood (slowed Down)

***

Когда входная дверь закрылась за хозяином, в квартире наступила тишина. Союн сидела в своем углу за зеленым креслом — теперь она точно знала, что это ее место, — и прислушивалась. Ее уши, два пушистых рыжих треугольника с белыми кисточками на кончиках, непрерывно двигались, улавливая малейшие звуки. Вот затихли шаги в коридоре. Вот где-то далеко-далеко, на грани слышимости, открылись и закрылись двери лифта. Вот на улице за окнами просигналила машина. Вот в стенах что-то едва слышно загудело — трубы? Кондиционер? Она посидела еще немного, обхватив колени руками и уткнувшись в них подбородком. Хвост был тут же — обернулся вокруг нее теплым кольцом, и она машинально начала перебирать пальцами шерсть, распутывая крошечный узелок. Было тихо. Слишком тихо. В приюте всегда были звуки. Шум других гибридов за стеной, шаги смотрителей, скрип дверей, гул старых труб. А еще раньше — в том доме, — были другие звуки. Тяжелые шаги на лестнице. Звон ключей. Скрип открываемой клетки. И голос. Громкий, пропитанный злобой или весельем — она никогда не знала, что страшнее. Союн зажмурилась. Воспоминания накатывали сами, она не звала их. Они с Хосоком жили в клетке. Не в вольере, как в питомнике, а в настоящей клетке — железные прутья, холодный пол, маленькая подстилка, которая пахла плесенью. Клетка стояла в подвале. Там всегда было темно и сыро, пахло землей, ржавчиной и чем-то кислым. У них не было окон. Вообще. Союн не видела солнца с тех пор как прошлый хозяин купил их у какого-то человека, которого она не помнила. Хозяин. Тот, прошлый. У него было красное лицо и толстые пальцы, и когда он спускался в подвал, ступени скрипели под его тяжестью. Иногда он был злой — кричал, бил, хватал за хвост и швырял об стену. Иногда он был веселый — и это было хуже. Потому что, когда он был веселый, он тоже делал больно. Просто по-другому. Союн не понимала многого из того, что происходило. Она была глупой, она не знала слов для этого. Но она помнила, как Хосок закрывал ее собой. Как шептал: «Не смотри, закрой глаза, думай о лесе». И она закрывала глаза и думала о лесе, о котором рассказывал брат, — о высоких деревьях, о мягком мхе. О небе. О солнце. Хосок всегда защищал ее. Даже когда его самого били. Даже когда его тащили в другой угол подвала. Даже когда он возвращался с новыми синяками и шрамом на ухе — тем самым белым шрамом, который никак не зарастал шерстью. Он никогда не плакал при ней. Только гладил по голове и говорил: «Терпи. Мы выживем. Мы обязательно выживем». Они выжили. Жена хозяина нашла их. Союн запомнила ее лицо — бледное, испуганное, с широко раскрытыми глазами. Она смотрела на них из-за двери подвала и прижимала руки ко рту. А потом были крики — хозяйка кричала на хозяина, — и потом их увезли. В приют. В тот самый питомник, где пахло дезинфекцией и дешевой едой и где они провели несколько месяцев до того дня, как пришли двое новых людей. Теперь они с Хосоком жили раздельно. У разных хозяев. В разных домах. Союн подтянула хвост ближе, уткнулась в него лицом. Шерсть пахла ею самой и чуть-чуть — хозяином, новым, тем, который не бил. Это был хороший запах. Но все равно внутри было страшно. За себя. За Хосока. За себя — потому что она не знала, чего ждать от нового хозяина. Он не бил. Пока. Он не кричал. Пока. Он дал ей подушку и плед, показал, как мыть руки, и даже обещал вернуться. Но прошлый хозяин тоже сначала был... не злым. Первые дни. А потом стал злым. Очень злым. Может, и этот станет? За Хосока — потому что она не могла его видеть. Не могла проверить, цел ли он. Не могла спрятаться за его спину, когда становилось страшно. Хосок был ее стеной, ее защитой, ее единственным домом — а теперь дома не было. Был чужой дом. Но хозяин Хосока... тот, который называл себя Юнги... он не выглядел плохим. Союн внимательно смотрела на него тогда, в питомнике, когда он встал перед Хосоком и говорил спокойным голосом. У него были добрые глаза. Усталые, но добрые. И он не дергал Хосока за хвост, не хватал за шерсть. Он вообще его не трогал без нужды. Может быть, у Хосока все хорошо? Союн хотелось в это верить. Очень хотелось. Она посидела еще немного, прижавшись к стене. Потом глубоко вздохнула — нос втянул воздух, в котором пахло кофе, хозяином и чем-то еще, — и медленно выползла из-за кресла. В квартире было светло. Солнце заливало гостиную через огромные окна от пола до потолка, и Союн замерла, глядя на это. В приюте окна были маленькими, под самым потолком, закрытыми решетками. А здесь — целая стена из стекла, и за ней открывался вид на город: серые высотки, синяя полоска реки вдалеке, крошечные машины, ползущие по мостам. Союн подошла ближе. Еще ближе. Прижалась носом к стеклу. Оно было холодным. Изо рта на нем осталось запотевшее пятнышко. Она дышала часто-часто, и пятнышко росло. — Союн высоко, — прошептала она. — Очень высоко. Как на дереве. Как на самом высоком дереве в лесу. Она никогда не была в лесу. Но Хосок рассказывал ей. Он читал книжки в приюте — те, что удавалось давали смотрители, — и пересказывал ей. Про леса, про горы, про белок, которые жили на деревьях и прыгали с ветки на ветку. Она постояла у окна еще, а потом решила исследовать дальше. Квартира была огромной. Союн не знала слова «пентхаус» и не понимала, что живет в одном из самых дорогих районов Сеула. Для нее это было просто очень большое место, полное странных и пугающих вещей. Вот диван. Она подошла к нему, осторожно потрогала обивку — мягкую, серую, пахнущую чем-то незнакомым. Чем-то, что пахло хозяином. Она надавила ладонью — подушка прогнулась и медленно вернулась обратно. Союн отдернула руку, подождала. Еще раз надавила. Диван не укусил. — Мягкое, — сказала она себе. — Союн можно сидеть на мягком? Она помнила слова хозяина: ничего не трогать, ничего не ломать. Но сидеть — это же не трогать? Или трогать? Она запуталась и на всякий случай отошла от дивана. Дальше был стеллаж с книгами. Много-много книг. Союн уставилась на них с благоговением. Она не умела читать. Хосок умел — он был умный, самый умный на свете, и он обещал научить ее, но в приюте это никак не получалось. Здесь были десятки книг. Она провела пальцем по корешкам — гладким, шершавым, кожаным, бумажным, — и прошептала: — Союн научится. Союн будет читать, как Хосок. Потом она увидела телевизор. Огромный черный прямоугольник на стене. Она замерла перед ним, наклонила голову набок, потом на другой. Потрогала экран — холодный, гладкий. В приюте был телевизор, но совсем другой, маленький и старый, и его включали только по вечерам, чтобы показывать новости, которые Союн не понимала. Она поискала кнопку, но не нашла — телевизор висел на стене как мертвая черная плита, и она решила, что он просто такой, для красоты. Самым страшным оказался пылесос. Он стоял в углу прихожей — вертикальный, высокий, с длинным шлангом, который свисал как змея. Союн заметила его не сразу. Она обходила квартиру по периметру, держась поближе к стенам — так было спокойнее, стена защищала с одной стороны, — и вдруг наткнулась на него. Остановилась. Уставилась. Союн смотрела на пылесос, склонив голову. Он был черный, блестящий, с какими-то кнопками и колесиками. Она протянула руку, чтобы потрогать, и тут ее коготок случайно задел одну из кнопок на ручке. Пылесос взревел. Союн взвизгнула и отпрыгнула назад на добрых два метра. Ее хвост вздыбился, уши прижались к голове. Она приземлилась на четвереньки, готовая бежать, но бежать было некуда — вокруг чужая квартира, а единственный знакомый угол далеко, за креслом. Пылесос ревел. Союн смотрела на него расширенными от ужаса глазами. Он не двигался — просто стоял и орал, как разъяренный зверь. Прошло несколько долгих, мучительных секунд, прежде чем она поняла: он не нападает. Просто кричит. Она осторожно, на полусогнутых ногах, подкралась ближе. Протянула дрожащую руку. Снова нажала ту же кнопку. Пылесос замолчал. Союн выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле. Она попятилась, не сводя с пылесоса глаз, и спряталась за дверью ванной. — Плохая штука, — прошептала она. — Кричащая штука. Союн ее больше не тронет. Кухня была исследована следующей. Здесь пахло едой — омлетом, который готовил хозяин, кофе, еще чем-то сладким. Союн открыла холодильник, дверца поддалась не сразу, она долго тянула не в ту сторону, пока не догадалась потянуть на себя и замерла, пораженная. Внутри было холодно. И светло. И полно еды. Яйца в коробке. Молоко в пакете. Какие-то овощи в прозрачных мешочках. Сыр, пах он восхитительно. А еще — омлет. Тот самый, оставшийся от завтрака, который хозяин завернул в пленку и поставил на среднюю полку. Союн посмотрела на омлет и вдруг поняла, что голодна. Очень голодна. Завтрак был давно, а ела она мало — нервничала из-за вилок и ножей. Она взяла тарелку с омлетом. Подумала. Поставила обратно. Хозяин сказал, что еда здесь. Значит, это ее еда? Или хозяин оставил для себя? Она не знала. В приюте все было просто: миску ставили — ешь. Не поставили — не ешь. А здесь все было сложно. В животе заурчало. Союн вздохнула и снова взяла тарелку. — Союн немножко, — пообещала она холодильнику. — Союн не все съест. Только половину. Чтобы не умереть. Она съела омлет прямо стоя, пальцами, торопливо запихивая куски в рот. Запила водой из-под крана — пить из стакана она не догадалась, просто подставила ладони и лакала, как из ручья. Потом вытерла мокрые руки о футболку, спохватилась, что футболка и так грязная, и решила, что надо помыть руки как следует — хозяин показывал как. Она пошла в ванную, включила воду, намылила руки, смыла. Теперь уже аккуратнее — брызг было меньше, и футболка почти не намокла. Союн собой гордилась. После обеда она продолжила осмотр. В спальню хозяина она заходить не стала. Дверь была приоткрыта, и оттуда пахло хозяином — тем самым запахом, деревянным и еще каким-то, который она почувствовала вчера от его куртки. Но Союн знала: в спальню хозяев заходить нельзя. Это правило было выбито в ней намертво. Прошлый хозяин, тот, страшный, с тяжелыми руками, бил ее каждый раз, когда она оказывалась в его спальне. Даже если ее туда затаскивали силой — все равно бил. Потому что она была грязной. Потому что она была никем. Она обошла дверь спальни по широкой дуге и отправилась обратно в гостиную. Там она нашла пульт от кондиционера. Он лежал на журнальном столике, маленький, черный, с кнопками. Союн взяла его в руки, повертела, случайно нажала кнопку — и кондиционер под потолком ожил, загудел, выпустил струю холодного воздуха. Союн подпрыгнула. Уши встали торчком. Она смотрела на кондиционер, кондиционер дул на нее холодом. — Ветер, — сказала она. — В доме ветер. Она постояла под струей воздуха, подняв лицо вверх. Холодные потоки шевелили ее волосы и шерсть на ушах. Это было странно, но приятно. Она нажала другую кнопку — ветер стал теплым. Еще одну — кондиционер выключился. — Союн умеет делать ветер, — прошептала она, и в ее голосе звучало искреннее, почти детское изумление. — Союн — повелитель ветра. Она положила пульт обратно на столик — аккуратно, ровно, как он лежал до этого. Хозяин сказал ничего не трогать. Но она же положила обратно. Это не считается. Время шло. Союн не знала, сколько. Солнце за окном переместилось — теперь оно светило не прямо в окна, а откуда-то сбоку, и тени в квартире стали длиннее. Союн сидела в своем углу за креслом и перебирала хвост. Это успокаивало. Пальцы привычно бегали по шерсти, разбирая колтуны, вытягивая выпавшие волоски. Она аккуратно складывала их в кучку — потом выбросить, чтобы хозяин не ругался за грязь. Она думала о Хосоке. Где он сейчас? Что делает? Ему дали поесть? Его не бьют? У него тепло? Он тоже сидит где-то в углу и перебирает свой хвост, или у него другой хозяин, который заставляет сидеть за столом и пользоваться вилкой? — Хосок, — прошептала она в пустоту. — Союн скучает. Союн очень-очень скучает. Никто не ответил. Она просидела так несколько часов. Солнце ушло совсем, и квартира погрузилась в сумерки. Союн не включала свет — она боялась выключателей. Того, первого, в ванной, она уже знала, но другие были ей незнакомы, а трогать незнакомое было страшно. Поэтому она сидела в темноте, прижавшись к стене, и ждала. Ждала, когда вернется хозяин. Она заснула в этом ожидании — сама не заметила как. Просто в какой-то момент ее голова стала тяжелой, веки сомкнулись, и она провалилась в сон, свернувшись калачиком и укрывшись хвостом. Ей снился лес. Огромный, зеленый, полный деревьев, на которые можно было забираться и прыгать с ветки на ветку. Во сне она умела прыгать. Во сне она была свободна.

***

Чонгук вернулся поздно. Очень поздно. Часы на стене показывали начало двенадцатого, когда он открыл входную дверь и вошел в темную квартиру. Он устал — в студии пришлось разбирать вчерашний материал, а потом неожиданно нагрянул клиент, пожелавший срочно обсудить концепцию новой съемки, и Чонгук провел несколько часов, рисуя раскадровки прямо на глазах у восторженного заказчика. Он включил свет в прихожей. Снял обувь. Повесил куртку. Прошел в гостиную и огляделся. Квартира выглядела так же, как утром. Ничего не сломано. Ничего не перевернуто. Чисто, тихо, пусто. Он даже на секунду подумал, что гибрид, может быть, сбежал — выпрыгнула в окно, например. Но окна были закрыты. Да и шестой этаж — не та высота, с которой прыгают даже белки. — Союн? — позвал он. Тишина. Потом шорох. Из-за зеленого кресла показалась встрепанная оранжевая макушка. Союн вылезла из своего угла — заспанная, с примятыми ушами и хвостом, который волочился за ней по полу, еще не проснувшись окончательно. Она потерла глаза кулачками и посмотрела на Чонгука мутным взглядом. — Хозяин вернулся, — констатировала она, и в ее голосе было что-то среднее между удивлением и облегчением. — Союн ждала. — Вижу, — сказал Чонгук. — Ела? — Да. Союн ела омлет. Холодный. И пила воду. И мыла руки. Три раза. — Молодец. Она просияла. Буквально — ее уши поднялись, хвост за спиной распушился, и вся она словно засветилась изнутри от этой короткой похвалы. Чонгук заметил это и отвел взгляд. — Я в душ, — сказал он. — Ты спи. — Союн будет спать, — согласилась она. — Союн уже спала, но теперь будет спать еще. Он ушел в ванную. Она вернулась за кресло. Когда он через полчаса вышел, завернутый в халат, с мокрыми волосами и полотенцем на плече, она уже снова спала — все в том же углу, свернувшись калачиком и укрывшись хвостом. Чонгук постоял над ней, как вчера. Потом он просто поправил плед, который сполз с ее плеча. Она не проснулась. Только вздохнула и прижалась щекой к подушке.

***

Следующий день начался спокойнее. Чонгук проснулся раньше — по привычке, в восемь, — и обнаружил Союн уже не в углу, а на кухне. Она сидела на полу возле холодильника и ждала. Когда он вошел, она подняла голову и сказала: — Союн хочет в туалет. На этот раз она не металась по кухне. Просто сидела и ждала его пробуждения, чтобы попросить разрешения. Чонгук молча указал на дверь ванной, и она побежала — быстро, но без вчерашней паники. Вернулась через несколько минут, гордо сообщила, что смыла за собой и помыла руки, и села ждать завтрака. Чонгук приготовил рис. Поставил тарелки на стол. Союн забралась на стул — теперь уже увереннее, — убрала хвост под сиденье и честно попыталась съесть это приборами. У нее почти получилось. Почти. В конце концов она сдалась и старалась взять рис руками, но Чонгук не стал комментировать. В дверь позвонили около полудня. Чонгук оторвался от ноутбука, за которым просматривал вчерашние наброски, и пошел открывать. Союн насторожилась — ее уши встали торчком, а нос задвигался. Она втягивала воздух, пытаясь уловить запах гостей сквозь дверь. Чонгук открыл. На пороге стоял Юнги. Все тот же — расслабленный, с ленивой улыбкой, в свободном свитере, который, должно быть, стоил больше, чем средняя зарплата в Корее. Его перепелиные волосы были сегодня уложены чуть иначе — волнами, падающими на лоб. В ушах — маленькие серебряные серьги, на пальцах — кольца. Модель, что с него взять. А рядом с ним, чуть позади, стоял Хосок. Хосок выглядел по-другому. Совсем по-другому. На нем была чистая, опрятная одежда — темные брюки, светлая рубашка, мягкий кардиган явно с чужого плеча (скорее всего, Юнги отдал что-то из своего гардероба). Его темные волосы были аккуратно причесаны. Шрам на ухе, белый и тонкий, был теперь лучше виден — потому что уши не были прижаты, как раньше, а стояли почти ровно, лишь слегка подрагивая от напряжения. Он стоял прямо, без вчерашней звериной готовности броситься в бой, но все еще настороженно — оглядывал коридор, оценивал обстановку, привычно держал руки чуть согнутыми, словно в любой момент мог выставить их для защиты. — Мы в гости, — объявил Юнги и, не дожидаясь приглашения, шагнул внутрь. — Союн! Мы приехали! То, что произошло дальше, Чонгук не успел отследить. Союн вылетела из-за кресла с такой скоростью, что он даже не понял, как она оказалась в прихожей. Одно мгновение — и она уже висела на брате, вцепившись в него руками, ногами, хвостом — всем телом. Ее хвост обвился вокруг Хосока, ее руки сжались на его плечах, ее лицо уткнулось ему в шею. Она не кричала, не плакала — она просто дрожала. Дрожала крупной, частой дрожью, и единственным звуком, который она издавала, было сдавленное: — Хосок, Хосок, Хосок. Как молитва. Хосок обнял ее в ответ. Крепко. Сильно. Его темный хвост тоже обвился вокруг сестры, и они стояли так — два беличьих гибрида, оранжевый и темный, сплетенные в один комок, — и молчали. Юнги смотрел на это с мягкой, едва заметной улыбкой. Чонгук переминался с ноги на ногу, не зная, куда девать руки. Прошло, наверное, минуты две, прежде чем Хосок отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть сестре в лицо. Он держал ее за плечи, и его темные глаза быстро-быстро обегали ее: лицо, руки, тело. Он проверял, нет ли синяков, царапин, следов побоев. Привычка того, кто всю жизнь защищал младшую сестру. — Ты цела? — спросил он тихо. — Тебя не били? — Нет, — Союн помотала головой, ее уши дергались от переизбытка эмоций. — Нет-нет, хозяин хороший. Он не бьет. Он дает еду. И свет. И воду. И Союн моет руки сама! Хосок выдохнул — медленно, с облегчением. Его плечи, которые все это время были напряжены, чуть опустились. — Хорошо, — сказал он. — Это хорошо. — А Хосок? — Союн схватила его за рукав, заглядывая в лицо. — Хосока били? Хосок цел? Хосоку дают кушать? — Все хорошо, — он погладил ее по голове, и его пальцы привычно пробежались по ее волосам, разглаживая спутанные пряди. — Мой хозяин тоже не бьет. Он странный, но не злой. — Эй! — подал голос Юнги. — Я вообще-то здесь стою. Хосок проигнорировал его. Союн — нет. Она повернулась к Юнги и посмотрела на него огромными, благодарными глазами. — Спасибо, — сказала она серьезно. — Спасибо, что не бьешь Хосока. Юнги моргнул. Его обычная маска насмешки на секунду треснула, и под ней показалось что-то другое — растерянность, смешанная с чем-то теплым. — Не за что, — сказал он. — Я вообще-то и не собирался. Чонгук, который все это время стоял в стороне, сложив руки на груди, наконец нарушил молчание: — Может, пройдете внутрь? Коридор не лучшее место для воссоединения семьи. Они прошли в гостиную. Союн не отпускала брата ни на секунду. Она держалась за его руку, за рукав, за подол кардигана — за что угодно, лишь бы сохранять физический контакт. Когда они садились на диван, она села вплотную к нему, прижалась боком и положила голову ему на плечо. Хосок не возражал. Он сам держал ее за руку, и его пальцы то и дело поглаживали ее ладонь — такой же привычный ритуал, как у нее перебирание хвоста. Чонгук поставил чайник. Юнги устроился в кресле — том самом, зеленом, за которым пряталась Союн, — и теперь, зная это, Чонгук не мог смотреть на кресло без странного чувства. Оно перестало быть просто мебелью. Оно стало чьим-то убежищем. — Ну, рассказывай, — Юнги откинулся на спинку и скрестил ноги. — Как тебе жизнь с белочкой? Чонгук, стоя у кухонного островка, насыпал в чашки заварку. — Я уже устал, — сказал он, не оборачиваясь. — Честно тебе скажу: я хотел бы отдать ее обратно. Союн, услышав это, вздрогнула. Ее уши упали, хвост дернулся. Она не поняла слов до конца — «отдать обратно» звучало как-то не так, как-то неправильно, — но тон хозяина ей не понравился. Она прижалась к Хосоку сильнее. Хосок нахмурился и перевел взгляд с сестры на Чонгука — острый, внимательный взгляд. Юнги заметил это. Но отвечать стал Чонгуку, не Хосоку. — Не отдашь, — сказал он спокойно. — Это еще почему? — Потому что я тебя знаю. Чонгук фыркнул. Принес чашки — себе и Юнги, — поставил на журнальный столик. Сел на подлокотник дивана, подальше от гибридов. — Ты меня знаешь, — повторил он с кривой усмешкой. — И что же ты знаешь? — Я знаю, что ты никогда не бросаешь тех, за кого взял ответственность, — Юнги взял чашку, сделал глоток. — Ты можешь ворчать, жаловаться и говорить, что устал. Но ты не отдашь. Не потому, что не можешь. А потому что не хочешь. Чонгук промолчал. Его пальцы барабанили по подлокотнику. Он не любил, когда Юнги его «читал». Тот делал это слишком часто и слишком точно. — Расскажи лучше, как у тебя, — перевел он тему. — Как ты ухаживаешь за своим? Юнги пожал плечами. — Нормально. Кормлю три раза в день. Купил ему одежду — та, что из приюта, была просто ужасна, ты бы видел. Купил шампунь, расческу для хвоста, отдельную зубную щетку. Записал к ветеринару на следующей неделе — надо проверить общее состояние, прививки и все такое. Еще купил ему книг. Последнее было сказано с оттенком гордости, который Юнги, видимо, сам за собой не замечал. Чонгук приподнял бровь. — Книг? — Да. Он попросил. Сказал, что в приюте читал все, что попадалось под руку, но у него никогда не было своих книг. Я купил ему пару романов и какой-то учебник по истории. Хосок, что ты сейчас читаешь? Хосок поднял голову. Он все это время сидел, обнимая сестру, и слушал разговор — слушал очень внимательно, Чонгук заметил. — «Демиан», — ответил он коротко. — Германа Гессе. Юнги кивнул, как будто это было совершенно нормально — что гибрид, которого неделю назад забрали из приюта, читает Гессе. Чонгук уставился на Хосока, потом на Юнги, потом снова на Хосока. — Ты серьезно? — Да, — сказал Хосок. — Я люблю читать. Чонгук вспомнил, что Союн не умела пользоваться вилкой. Не умела включать свет. А ее брат-двойняшка читал Германа Гессе. — Ладно, — сказал он медленно. — А что насчет остального? Ну, гигиена, режим, все такое? — Я составил расписание, — Юнги говорил спокойно, но в его голосе слышался легкий оттенок самодовольства. — Утром завтрак, потом гигиенические процедуры — он сам все умеет, кстати, я только показал где что лежит. Потом свободное время. Я ухожу на съемки, он остается дома. Читает. Или смотрит образовательные программы по телевизору — я настроил ему каналы. Вечером я возвращаюсь, мы ужинаем вместе. Я расспрашиваю его о прочитанном, он рассказывает. Потом душ. Он моется сам, но я проверяю, чтобы вода была не слишком горячей. И хвост ему расчесываю перед сном. Он стесняется, но я настоял — там были колтуны, пришлось разбирать. Чонгук смотрел на него молча. Просто смотрел. Юнги выдержал его взгляд секунд десять, потом спросил: — Что? — Ты расчесываешь ему хвост. — Да. А что? — Ты. Мин Юнги. Известная модель. Лицо полудюжины брендов. Человек, который не выносит прикосновений к своим вещам. Расчесываешь хвост гибриду. Юнги сделал еще глоток чая. — У него красивые волосы, — сказал он невозмутимо. — И хвост тоже. За ними нужно ухаживать. Чонгук покачал головой. Потом перевел взгляд на Союн. Она все еще прижималась к брату, но теперь следила за разговором — ее уши двигались туда-сюда, пытаясь уловить смысл. Ее собственный хвост лежал на коленях, пушистый и слегка взъерошенный. Чонгук вдруг заметил, что в нем тоже есть колтуны. Несколько маленьких узелков у основания, которые она, видимо, не могла достать самостоятельно. — А ты что делаешь? — спросил Юнги. — Для своей? Чонгук пожал плечами. — Кормлю. — И все? — А что еще? Она сама моет руки. Пользуется туалетом. Ест за столом. Ну, пытается. — Ты расчесывал ей хвост? Чонгук промолчал. — Ты купил ей одежду? — У нее есть футболка. — Казенная, из приюта. — Ну да. Юнги отставил чашку и посмотрел на Чонгука долгим, оценивающим взглядом. — Чонгук-а. Я, конечно, понимаю, что ты не планировал становиться хозяином. Но она — живое существо. Ей нужно больше, чем еда и туалет. Ей нужна забота. — Я ее кормлю. Я не бью. Я дал ей подушку и плед. Что еще нужно? — Одежда. Средства гигиены. Расческа. Игрушки, в конце концов — ей же скучно одной целый день. И еще — ей нужно общение. Она не может весь день сидеть в углу и ждать, пока ты вернешься. — Она не жалуется. — Она не умеет жаловаться, — вдруг вставил Хосок. Оба человека повернулись к нему. Хосок сидел прямо, и его лицо было серьезным. Голос — тихим, но твердым. — Союн никогда не жалуется, — сказал он. — Потому что ее никогда не спрашивали, чего она хочет. Ей всю жизнь говорили, что она никто. Что ее желания не имеют значения. Что она должна быть благодарна за то, что ей вообще дают жить. Она не скажет, что ей нужно. Но это не значит, что ей ничего не нужно. Повисла тишина. Союн смотрела на брата снизу вверх. Ее глаза блестели — брат ее защищает. Как всегда. Чонгук перевел взгляд с Хосока на Союн, потом на Юнги, который смотрел на него с выражением «ну я же говорил». Потом снова на Союн. На ее взъерошенный хвост. На ее грязную, мятую футболку. На ее уши, которые сейчас были прижаты — она чувствовала напряжение в воздухе и боялась. — Мне не до этого, — сказал он наконец. — У меня работа. Съемки. Клиенты. Я не могу сидеть с ней круглые сутки и расчесывать ей хвост. — Тебе и не надо круглые сутки, — возразил Юнги. — Просто начни с малого. Купи ей одежду. Расческу. Проводи с ней хотя бы полчаса в день — разговаривай, учи чему-нибудь. Она не глупая. Она просто необразованная. Ты же сам видел. Чонгук потер переносицу. Этот жест становился привычным. — Ладно, — сказал он. — Я подумаю. — Ты всегда так говоришь, когда не хочешь ничего делать. — Я сказал — подумаю. Юнги улыбнулся и вернулся к чаю. Разговор перешел на другие темы — съемки, контракты, общие знакомые. Союн и Хосок сидели рядом, не разнимая рук, и тихо переговаривались. Хосок рассказывал про квартиру Юнги («Там много белого, как в больнице, но теплее»), про книги, которые читал, про то, как Юнги учил его пользоваться кофемашиной. Союн рассказывала про телевизор, который не включается, про пылесос, который кричит, про то, как она стала «повелителем ветра» и научилась делать кондиционеру тепло и холодно. Хосок слушал, кивал, поправлял ей волосы и время от времени улыбался — скупо, одними уголками губ, но это была настоящая улыбка. Чонгук краем глаза наблюдал за ними и думал, что никогда не видел, чтобы два существа были настолько связаны друг с другом. Это было не просто родство. Это была симбиотическая связь, выкованная годами выживания. Они были целым. А теперь их разрезали пополам и отдали разным людям. И они пытались справиться. Оба. Как могли. Когда время подошло к концу, Юнги поднялся первым. — Нам пора, — сказал он. — У меня встреча с агентом через два часа, а Хосока надо покормить до этого. Союн услышала слово «пора» и мгновенно напряглась. Ее пальцы, которые до этого расслабленно лежали на руке Хосока, сжались. — Нет, — сказала она. — Нет, не пора. Еще немножко. Совсем чуть-чуть. Союн просит. — Союн, — Хосок взял ее за плечи, развернул к себе. — Мы договорились. Я приду снова. Хозяин Юнги обещал, что мы будем приезжать часто. — Но когда? — ее голос дрожал. — Когда «часто»? Завтра? Послезавтра? Союн не понимает! — На следующей неделе, — сказал Юнги. — Может быть, раньше. Я позвоню Чонгуку, и мы договоримся. Союн посмотрела на него. Потом на Чонгука. В ее глазах стояли слезы — не пролитые пока, но очень близко. — Хозяин, — позвала она, и Чонгук вздрогнул от того, как жалобно прозвучал ее голос. — Хозяин, пожалуйста. Пусть Хосок останется. Союн будет хорошая. Союн будет очень-очень хорошая. Союн больше не будет трогать кричащую штуку и не будет делать ветер. Только пусть Хосок останется. Чонгук смотрел на нее. На ее мокрые глаза, на прижатые уши, на дрожащие губы. И что-то внутри него — маленькое, скрытое, тщательно похороненное под годами цинизма и одиночества, — дрогнуло. Но он не мог. Это было невозможно. Хосок принадлежал Юнги. А Союн — ему. Так было решено. Так было правильно. — Мы увидимся скоро, — сказал он. — Я обещаю. Это было то же обещание, что он дал ей вчера. «Я вернусь». И он вернулся. Теперь она знала: если хозяин обещает — он делает. Она кивнула, хотя слезы все равно потекли по щекам. — Союн верит, — прошептала она. — Союн верит хозяину. Хосок обнял ее. Крепко, отчаянно, как обнимают перед долгой разлукой. Потом отпустил. Встал. Подошел к Юнги. Его лицо снова стало бесстрастным, но Чонгук заметил, как мелко дрожат пальцы, сжатые в кулаки. — Мы пойдем, — сказал он. Союн не пошла провожать их в прихожую. Она осталась на диване, сжавшись в комок и обхватив себя хвостом. Ее уши легли плоско, и она смотрела прямо перед собой — в никуда. Когда входная дверь закрылась, она еще держалась. Сидела, стиснув зубы, сжимая пальцами свой хвост. Слезы текли по лицу, но она молчала. Молчала, пока слышала шаги в коридоре. Молчала, пока ждала, что дверь снова откроется и Хосок вернется. Но дверь не открылась. И тогда она заплакала. Это был не тихий плач. Это был вой — высокий, протяжный, почти звериный. Так плачут дети, которые потеряли родителей в толпе и не знают, найдутся ли они снова. Так плачут звери, которых разлучили с детенышами. Так плачут те, у кого отняли половину души. Она плакала и не могла остановиться. Слезы лились ручьем, нос заложило, горло сжималось спазмами. Она свернулась на диване — маленький оранжевый комок, сотрясающийся от рыданий. Ее хвост безвольно свесился на пол, уши полностью скрылись в волосах. Она не пыталась успокоиться. Она просто плакала, потому что боль была слишком большой, чтобы держать ее внутри. Чонгук стоял в прихожей, опершись рукой о стену, и слушал. Этот звук резал по нервам. Каждая секунда этого плача была как удар по оголенным проводам. Он понимал, что ей больно. Понимал, что она имеет право плакать. Но что-то внутри него — то, что устало, то, что было раздражено, то, что не хотело этой ответственности, — не выдержало. Он прошел в гостиную. — Союн, — сказал он. Она не услышала. Или не смогла ответить. Она продолжала рыдать, захлебываясь слезами. — Союн, — повторил он громче. — Хватит. Она дернулась, но не остановилась. Плач стал тише, но не прекратился — теперь она давилась им, пытаясь сдержать, и от этого становилось только хуже. Ее плечи тряслись, дыхание срывалось. И тогда Чонгук сорвался. — ХВАТИТ! — крикнул он. — Хватит плакать! Я сказал — хватит! Союн замерла. Плач оборвался мгновенно, словно кто-то выключил звук. Но хуже плача была эта внезапная, гробовая тишина. Она подняла голову и посмотрела на него. И в ее глазах, огромных, черных, блестящих от слез, Чонгук увидел то, от чего у него похолодело внутри. Ужас. Чистый, животный, первобытный ужас. Так смотрит кролик на удава. Так смотрит жертва на палача. Так смотрит ребенок, на которого только что закричал взрослый, — и этот крик был громче всего, что ребенок слышал прежде. Громче, чем крики прошлого хозяина. Громче, чем звук ударов. Союн не заплакала снова. Она не закричала. Она просто исчезла. Чонгук даже не успел понять, куда она делась. Только что сидела на диване — и вот ее уже нет. Только воздух колыхнулся там, где она была, и тихий стук коготков по паркету прозвучал и стих. — Союн? — позвал он. Тишина. — Союн! Ничего. Он обошел гостиную. Заглянул за кресло — ее там не было. За диван — пусто. В ванной — никого. В спальне — тоже. Он проверил кухню, все углы, все закоулки. Ни следа. Будто ее и не было никогда. Чонгук стоял посреди гостиной и чувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая волна вины. Он накричал на нее. Он, взрослый человек, накричал на существо, которое только что разлучили с единственным родным существом на свете. На существо, которое боялось громких звуков. Которое всю жизнь только и слышало, что крики. — Союн! — позвал он снова, теперь тише. — Я не злюсь. Просто выходи. Пожалуйста. Никакого ответа. Он методично обыскал квартиру. Открыл все шкафы — пусто. Заглянул под кровать — никого. Проверил балкон — дверь была закрыта, она не могла туда попасть. Он даже заглянул в стиральную машину и в духовку — хотя понимал, что это глупо, она не могла там поместиться. Нигде. Чонгук остановился посреди прихожей и потер лицо руками. Вина теперь была полноценной, осязаемой — она сидела у него в груди, тяжелая и холодная. Он вспомнил ее лицо, когда она обернулась на его крик. Вспомнил ее глаза. И ему стало плохо. Он вернулся в гостиную и сел на диван — туда, где она плакала минуту назад. Подушка еще была теплой от ее тела. Он провел рукой по ткани, и пальцы наткнулись на что-то мягкое — несколько оранжевых волосков, выпавших из хвоста. — Союн, — сказал он в пустоту. — Я не должен был кричать. Прости. Тишина. И вдруг — едва уловимое движение. Краем глаза он заметил что-то. В углу гостиной, между диванном и стеной, была узкая щель. Очень узкая, но туда мог бы поместиться ребёнок. Но Союн была гибридом. Она была маленькой и гибкой. Чонгук подошел ближе. Присел на корточки. И увидел ее. Союн сидела в этой щели, сжавшись в комок. Она забилась так глубоко, что видны были только глаза — два блестящих черных огонька в темноте. Ее уши были прижаты так плотно, что их почти не было видно. Ее хвост обернулся вокруг тела несколько раз, создавая кокон — пушистый, рыжий, дрожащий. — Союн, — позвал он тихо. — Я тебя вижу. Она не ответила. Даже не моргнула. Просто смотрела на него из темноты, и в этом взгляде не было ни злости, ни обиды. Только страх. Только инстинкт: замри, спрячься, стань невидимой. — Ты можешь вылезти? — спросил он. Она не двигалась. Чонгук вздохнул. Сел на пол прямо там, перед ней. Скрестил ноги. Облокотился спиной о стеллаж. — Ладно, — сказал он. — Я подожду. И он стал ждать. Прошло пять минут. Десять. Двадцать. Солнце за окном начало клониться к закату, и в гостиной стало темнее. Чонгук сидел на полу, прислонившись спиной к книгам, и смотрел на два черных огонька в щели. — Знаешь, — сказал он негромко, — у меня тоже есть брат. Огоньки дрогнули. Но не двинулись. — Старший брат. Он… неважно. Мы не виделись много лет. Он уехал, когда мне было пятнадцать. И я… я скучал. Очень. Но я никому не говорил. Думал, что это слабость — скучать. Что мужчины не должны плакать. И я не плакал. Ни разу. Он помолчал, подбирая слова. — Но иногда, по ночам, я лежал в кровати и представлял, что он сидит рядом. И от этого было легче. Тишина. — Ты не слабая, Союн, — сказал он. — Плакать — это нормально. Я просто… я не привык. К такому. Я жил один. Я ни о ком не заботился. Я разучился. Понимаешь? Ему показалось, что огоньки стали чуть ближе. — Я обещал, что мы увидимся с Хосоком снова. И я сдержу обещание. Мы увидимся. Ты увидишь брата. А пока… пока ты здесь. Со мной. И я не хочу, чтобы ты пряталась в щелях и боялась меня. Я не он. Я не тот, прошлый. Я никогда тебя не ударю. Он выдохнул и добавил, сам не ожидая от себя: — И кричать больше не буду. Обещаю. Из щели донесся тихий, едва слышный звук. Не плач. Всхлип. А потом — шорох. Комок в углу зашевелился, хвост развернулся, и Союн медленно, очень медленно начала вылезать. Она двигалась осторожно, готовая в любой момент нырнуть обратно. Вылезла наружу. Села на пол напротив Чонгука, но на расстоянии вытянутой руки. Ее лицо было заплаканным, нос красным, шерсть на ушах взъерошена. — Хозяин, — прошептала она хриплым от слез голосом, — больше не будет кричать? — Не будет, — сказал Чонгук твердо. — И бить не будет? — Не будет. Никогда. Она смотрела на него долго, изучающе. Потом кивнула — больше себе, чем ему. — Союн верит, — сказала она. — Союн верит хозяину. Чонгук протянул ей руку. Не для того, чтобы схватить. Просто раскрыл ладонь — открытую, пустую. Она посмотрела на эту ладонь, потом на его лицо. И осторожно, очень осторожно, вложила в нее свою маленькую ладошку с коготками. Они посидели так минуту. Молча. На полу, в темнеющей гостиной. А потом Чонгук встал, помог подняться ей и сказал: — Завтра мы купим тебе одежду. И расческу. И еще что-нибудь. Что скажешь? Она подняла на него глаза. Ее уши чуть-чуть приподнялись. — Союн скажет «да», — прошептала она. — И еще… Союн хочет книжку. Как у Хосока. Союн хочет научиться читать. Чонгук посмотрел на нее — маленькую, взъерошенную, с красным носом и все еще мокрыми глазами, — и вдруг почувствовал что-то. Что-то похожее на тепло. — Хорошо, — сказал он. — Будет тебе книжка.