Где кончается хвост

beyoncé - haunted (Slowed + reverb)

***

Это началось незаметно — как начинает болеть зуб: сначала лёгкое неудобство, на которое не обращаешь внимания, потом ноющее ощущение где-то на грани сознания, а потом — острая, пульсирующая боль, от которой невозможно укрыться. Сначала Союн просто чувствовала себя странно. Её тело стало каким-то другим — более чувствительным, более тёплым, более требовательным. Она просыпалась по утрам с ощущением, что простыни стали слишком грубыми, хотя они были теми же самыми, что и всегда. Ткань футболки казалась наждачной бумагой. Даже воздух — обычный воздух в квартире — стал густым и ощутимым, как вода. Чонгук заметил перемены сразу. Союн беспокойно спала — ворочалась, сбрасывала одеяло, снова натягивала его до подбородка, дрожала. Она чаще обычного перебирала свой хвост — нервно, дёргано, пропуская шерсть между пальцами снова и снова. Её уши постоянно двигались. Она стала больше пить воды и чаще ходить в ванную. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он однажды утром, глядя, как она вяло ковыряет палочками омлет. — Союн хорошо, — ответила она неуверенно. — Просто... странно. Тело другое. — Что значит «другое»? — Союн не знает, как объяснить. Как будто внутри что-то гудит. Тихо-тихо. Как холодильник. Но не снаружи, а внутри. И оно не выключается. И кожа чувствует всё сильнее. Даже воздух. Воздух стал густым. Чонгук нахмурился и приложил ладонь к её лбу. Кожа была тёплой, но не горячей. Температуры не было. Он убрал руку — и она вдруг подалась за его ладонью, едва заметно, но он заметил. Словно её тело хотело продлить контакт. — Может, простуда? — Нет. Не простуда. Это другое. Союн не знает слов. К вечеру второго дня Союн уже не могла усидеть на месте. Она ходила по квартире из угла в угол — не от страха, как в первые дни, а от какого-то внутреннего беспокойства, которое она сама не понимала. Её тело требовало чего-то, но она не знала, чего именно. Ей хотелось прикосновений. Не таких, как раньше, когда хозяин гладил её по голове или расчёсывал хвост. Чего-то большего — более долгого, более тесного, более... она не находила слов. Она ловила себя на том, что рассматривает хозяина иначе. Замечала, как он двигается — плавно, уверенно. Как его руки держат камеру. Как его плечи разворачиваются, когда он тянется к верхней полке. Как его голос звучит, когда он говорит по телефону. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается и разжимается — горячее и тягучее. Однажды он подошёл сзади и положил руку ей на плечо — просто чтобы привлечь внимание. И от этого простого прикосновения её тело отреагировало так, будто через неё пропустили электрический разряд. Она вздрогнула всем телом, хвост вздыбился, уши прижались, а из горла вырвался тихий, сдавленный звук. — Прости, — он отдёрнул руку. — Я не хотел тебя напугать. — Хозяин не напугал, — сказала она, но голос звучал странно. — Это не страх. Это... Союн не знает. Ночью ей стало совсем плохо. Она проснулась около двух часов от странного ощущения — ей было жарко. Очень жарко. Жар шёл изнутри, из самой глубины тела, и растекался по всем конечностям горячими волнами. Он пульсировал в такт сердцу — тук-тук, тук-тук — и каждая пульсация отдавалась где-то внизу живота. Она сбросила одеяло. Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи — и это простое прикосновение вызвало новую волну дрожи. Она стянула пижамную кофту и бросила на пол. Стало прохладнее, но жар внутри не утих. Она посмотрела на Чонгука. Он спал, отвернувшись к стене. Его плечо мерно поднималось и опускалось. Союн смотрела на него — и чувствовала невероятное, почти непреодолимое желание прикоснуться. Провести ладонью по всей длине его руки. Почувствовать его кожу под своими пальцами. Зарыться носом в изгиб его шеи и вдыхать его запах. Она представила это — и её тело отреагировало мгновенно. Жар в животе стал острее, дыхание перехватило, а внизу что-то сжалось — сильно, почти болезненно. Она закусила губу и впилась когтями в ладонь. «Что с Союн? Почему Союн чувствует такое? Это неправильно! Хозяин говорил, что поцелуи и всё остальное — это для другой любви. Для пары. А Союн и хозяин — не пара. Значит, Союн не должна хотеть... этого». Но тело не слушалось. Она выбралась из кровати и пошла в ванную. Включила холодную воду, умылась, подставила под струю запястья. Ледяные капли потекли по лицу, по шее, по плечам. Стало немного легче. Совсем чуть-чуть. Жар не прошёл — он просто затих, как зверь, который притворяется спящим. Она подняла голову и посмотрела на себя в зеркало. На неё смотрела незнакомая Союн — с расширенными зрачками, с красными щеками, с приоткрытыми губами, с блестящей от пота кожей. Она была другой. Она была взрослой. И это пугало. — Что с Союн? — прошептала она отражению. — Что происходит? Отражение не ответило. Она просидела в ванной почти час — на полу, прижавшись спиной к прохладному кафелю. Хвост обернулся вокруг неё, и она гладила его, пытаясь успокоиться. Но даже прикосновение собственных пальцев к шерсти отдавалось странным эхом где-то в животе. Она не знала, что делать. Она не знала, как объяснить хозяину то, чего сама не понимала. Утром Чонгук нашёл её на полу в ванной — свернувшуюся калачиком, в одной пижамной штанине, с хвостом вместо подушки. — Союн? Почему ты здесь? — Союн было жарко, — прошептала она. — В кровати жарко. Здесь прохладно. Союн легла на пол. Так лучше. — Ты спала здесь всю ночь? — Союн не спала. Союн не могла. Было слишком много всего. Он помог ей подняться. Она опёрлась на его руку — и от этого простого прикосновения её тело снова отреагировало. Она вздрогнула и отдёрнула руку быстрее, чем собиралась. Чонгук заметил это. Заметил, как её пальцы дрогнули, как расширились зрачки, как она закусила губу. И что-то внутри него напряглось. — Прости. Это не из-за хозяина. Это из-за Союн. Союн странная. — Ты не странная. Давай поговорим. Они сидели на диване. Союн куталась в плед, хотя кожа всё ещё горела. Чонгук сидел напротив, на расстоянии вытянутой руки. — Расскажи мне, что ты чувствуешь. Подробно. Она долго молчала, теребя край пледа. — Союн чувствует жар. Не как при болезни. Тогда жар был снаружи — кожа горячая, а внутри холодно. Сейчас наоборот. Снаружи нормально, а внутри — как печка. Она горит всё время. Особенно здесь, — она положила ладонь на низ живота, — и здесь, — другую ладонь на грудь. — И ещё кожа стала слишком чувствительной. Даже воздух чувствуется. Когда хозяин проходит мимо, Союн чувствует движение воздуха. Оно касается кожи — и это слишком. Слишком сильно. Чонгук слушал, не перебивая. Он чувствовал, как собственное сердце начинает биться чаще. Не от того, что она говорила, — от того, как она это говорила. Её голос стал ниже, глубже, чем обычно. Её дыхание сбивалось. Её глаза — огромные, чёрные — смотрели на него с такой смесью муки и надежды, что у него перехватывало горло. — Что ещё? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим. — Ещё Союн хочет. Постоянно хочет. Прикасаться. К хозяину. Всё время. Союн смотрит на хозяина и думает — как это будет, если потрогать. Не так, как обычно. Не по голове. А везде. Союн знает, что это неправильно. Союн помнит, что хозяин говорил про разную любовь. Но тело не слушается. Тело хочет. И это мучает Союн. Союн не хочет этого хотеть. Но оно само. Чонгук сглотнул. В горле пересохло. Он смотрел на неё — сжавшуюся, красную, дрожащую, — и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее и тяжёлое. Желание. Он не хотел это признавать, но это было желание. Настоящее, физическое, мужское желание. От её голоса, от её глаз, от её запаха — она пахла иначе, чем обычно, более остро, более пряно. От того, как она сидела — сжавшись, кутаясь в плед, но при этом глядя на него так, будто он был единственным, кто мог её спасти. «Стоп, — сказал он себе. — Она не понимает, что делает. Она в изменённом состоянии. Её гормоны захлестнули разум. Ты не имеешь права». Он заставил себя дышать ровнее. Сжал руки в кулаки, спрятал их в карманы. Потом медленно, на выдохе, разжал. — Союн, — сказал он, и голос прозвучал почти ровно, — мне кажется, я знаю, что с тобой. Она опустила руки и посмотрела на него влажными глазами. — Это особенность твоей физиологии. У гибридов иногда бывает такое. Период, когда организм готовится к размножению. У животных это называется течкой. — Теч-ка, — повторила она. — Это болезнь? — Нет. Это естественный процесс. Он означает, что твоё тело взрослеет. У людей тоже есть похожие процессы, но у гибридов они могут проявляться интенсивнее. — Значит, это не плохо? То, что с Союн? То, что Союн хочет такого? — Это не плохо и не хорошо. Это просто есть. Ты не виновата в том, что твоё тело так реагирует. Это гормоны. Они делают то, что должны. — А что с этим делать? — Переждать. Это пройдёт. Несколько дней, может быть, неделя. Нужно просто перетерпеть. — Просто перетерпеть, — повторила она. — Это трудно. Очень трудно. Союн всё время хочет, а нельзя. Внутри Чонгука всё сжалось. Она говорила об этом так просто, так беззащитно. И он чувствовал, как его собственное тело предательски реагирует на её слова, на её голос, на её запах. Он мысленно приказал себе успокоиться. Это неправильно. Она не понимает. Она в уязвимом состоянии. Он не имеет права. — Я помогу, — сказал он. — Чем смогу. — Правда? — её глаза загорелись. — Хозяин поможет? — Да. Но есть границы, которые мы не будем переходить. Ты понимаешь? — Союн понимает. Союн помнит, что хозяин говорил про поцелуи и близость. Союн не просит этого. Союн просто хочет, чтобы хозяин был рядом. Близко. И, может быть, трогал. Не так, как в кино. А просто — гладил. Обнимал. Как тогда, в грозу. Союн думает, это поможет. Чонгук выдохнул. Он чувствовал себя так, будто стоял на краю пропасти и смотрел вниз. Один неверный шаг — и всё рухнет. Но отказать ей сейчас значило бы предать её доверие. И он не мог этого сделать. — Иди сюда. Она прижалась к нему — крепко, отчаянно. И в этот момент Чонгук почувствовал всё. Жар её тела, пробивающийся сквозь одежду. Быстрое, рваное биение её сердца. Запах её волос — шампунь с клубникой плюс что-то ещё, что-то животное, пряное, от чего у него мутилось в голове. Её пальцы, вцепившиеся в его футболку. Её дыхание на его шее. Он обнял её. Его руки легли ей на спину, и даже через ткань он чувствовал, какая она горячая. Ладони начали поглаживать её — почти автоматически, почти против воли. Она вздрогнула и прижалась сильнее. «Держи себя в руках», — сказал он себе. Но тело не слушалось. Он чувствовал нарастающее возбуждение — тяжёлое, горячее, требовательное, — и сжимал зубы, пытаясь подавить его. Она не должна заметить. Она не должна понять. Она в уязвимом состоянии, и он не воспользуется этим. Ни за что. — Хозяин тёплый, — прошептала она ему в грудь. — И пахнет хозяином. Союн лучше, когда хозяин рядом. Жар не уходит, но становится тише. Как будто он далеко, а не внутри. Он гладил её по голове, стараясь сосредоточиться на этом простом, невинном жесте. Но его руки дрожали. Он чувствовал, как она трётся об него — сначала почти незаметно, потом всё откровеннее. Её плечо тёрлось о его грудь. Её бедро прижималось к его ноге. Её хвост обвился вокруг его талии. «Она не понимает, что делает», — повторил он себе. Но от этого не становилось легче. — Союн, — сказал он тихо, — ты можешь говорить мне, что тебе нужно. В рамках. Я слушаю. — Союн не знает, что ей нужно. Союн просто хочет, чтобы хозяин был рядом. Чтобы касался. Чтобы кожа чувствовала кожу. Это успокаивает. Ненадолго, но успокаивает. Он провёл ладонью по её плечу, по руке. Союн замерла. Её дыхание на секунду остановилось, а потом возобновилось — ещё более частое. И он почувствовал, как его собственное дыхание сбивается в ответ. Как кровь приливает к низу живота. Как становится тесно в джинсах. «Чёрт», — подумал он. — Ещё? — спросил он, и голос прозвучал хрипло. — Да. Если можно. Он провёл рукой по её спине — медленно, от лопаток до поясницы. Ткань футболки была тонкой, и он чувствовал жар её тела, каждый позвонок, напряжение и расслабление мышц. Союн вздрагивала при каждом движении. Её тело реагировало на его прикосновения остро, мгновенно. И его тело отвечало тем же. Он чувствовал, как возбуждение нарастает — тягучее, горячее, почти болезненное. И пытался думать о чём-то другом. О работе. О съёмках. О чём угодно, кроме неё. Не помогало. — Хорошо? — спросил он. — Хорошо. Только слишком. Слишком чувствительно. Но не больно. Совсем не больно. Как будто внутри всё дрожит. И там, — она коснулась низа живота, — там горячо. И пульсирует. И когда хозяин касается, пульсация становится сильнее. Это странно приятно. Союн никогда такого не чувствовала. Его рука замерла на секунду. Он смотрел на неё — на закрытые глаза, на приоткрытые губы, на прижатые уши, — и чувствовал, как по телу разливается жар. Не такой, как у неё, — другой, мужской, но не менее сильный. Он хотел её. По-настоящему хотел. Как мужчина хочет женщину. И это осознание ударило его, как пощёчина. «Нет. Не сейчас. Не так. Она не готова. Ты не воспользуешься». Он заставил себя продолжить — просто гладить, просто касаться, просто быть рядом. Но каждое её движение, каждый вздох, каждый тихий стон отдавались в нём эхом. — Мы можем продолжать. Но если станет слишком — скажи. — Союн скажет. Он продолжал гладить её по спине, и она постепенно расслаблялась. А потом начала ластиться. Сначала — едва заметно. Потом — всё смелее. Она потёрлась щекой о его плечо — медленно, плавно, как кошка. Чонгук замер. Его сердце пропустило удар. Она сделала это снова — теперь лбом о его шею. Её уши скользнули по его коже, мягкие и горячие, и он почувствовал, как по телу пробежала дрожь — не от холода, от напряжения. — Союн? — его голос прозвучал ниже обычного. — Союн не может остановиться. Тело само. Ему нужно тереться. О хозяина. Это успокаивает. Она тёрлась об него — плечом, щекой, лбом, — и с каждым движением её дыхание становилось чаще, а пальцы сильнее сжимали его футболку. Она закинула на него хвост — не просто положила, как обычно, а обвила его талию, притягивая себя ближе. Чонгук почувствовал, как её тело прижимается к нему, и его собственное тело отреагировало мгновенно — низ живота налился тяжестью, дыхание перехватило, мышцы напряглись. «Держи себя в руках. Она не понимает. Это гормоны». — Союн, — сказал он тихо, и его голос прозвучал более напряжённо, чем он хотел, — ты помнишь про границы? — Помню, — выдохнула она. — Союн помнит. Союн не просит того. Просто позволь. Позволь тереться. Это помогает. Очень помогает. Он позволил. Его руки продолжали гладить её по спине, а она тёрлась об него — всё смелее, всё откровеннее. Её хвост, обвивший его талию, то сжимался, то расслаблялся. Её бёдра чуть двигались, прижимаясь к его ноге. Чонгук сидел, стиснув зубы, и чувствовал, как каждая секунда этого контакта распаляет его всё сильнее. Он хотел прижать её к себе по-настоящему. Хотел развернуть к себе лицом. Хотел... «Нет». Он заставил себя думать о работе. О завтрашней съёмке. О раскадровках, которые нужно утвердить. О чём угодно, кроме её горячего тела, прижимающегося к нему. Это помогало — немного. Но каждый её выдох, каждый тихий стон возвращал его обратно. — Хозяин, — прошептала она через некоторое время, — можно Союн снимет футболку? Она мешает. Слишком грубая. Союн хочет чувствовать по-настоящему. Не через ткань. Чонгук сглотнул. Это было за пределами того, что он сам себе разрешал. Он представил её без футболки — её узкую спину, бледную кожу, шрамы, — и его тело отреагировало мгновенно. Возбуждение стало почти болезненным. — Союн, я не думаю... — Союн знает, что хозяин не сделает плохо, — перебила она и подняла на него глаза — огромные, полные муки и надежды. — Хозяин обещал. И ни разу не нарушил. Союн просто хочет, чтобы кожа чувствовала кожу. Это помогает. Правда помогает. Пожалуйста. Он смотрел на неё несколько долгих секунд. Внутри него боролись два голоса. Один кричал: «Остановись! Это опасно! Ты переходишь черту!» Второй шептал: «Она просит. Она доверяет. Ты не сделаешь ей больно». — Хорошо, — сказал он наконец. — Но я не буду смотреть. Ложись на живот. Она быстро стянула футболку и легла на диван на живот. Чонгук увидел её спину — и его сердце пропустило удар. Он видел её без одежды раньше, во время болезни, но тогда всё было иначе. Тогда он был сосредоточен на том, чтобы помочь ей, а не на том, как она выглядит. Сейчас же он смотрел на неё — и не мог отвести взгляд. Узкая спина. Бледная, почти прозрачная кожа. Старые шрамы, белые на фоне общей бледности. Изгиб позвоночника, уходящий вниз, к пояснице. И там, где позвоночник заканчивался, начинался хвост — пушистый, рыжий, сейчас нервно подрагивающий. Он положил ладонь ей на спину. Она вздрогнула, и по телу прошла волна мурашек. Чонгук почувствовал, как жар её тела обжигает его ладонь. Почувствовал, как мышцы под кожей напрягаются и расслабляются. Его собственное тело гудело от напряжения. Ему казалось, что он сейчас загорится. — Холодно? — спросил он, и голос прозвучал хрипло. — Нет. Горячо. У хозяина тёплые руки. Очень тёплые. Союн чувствует каждую линию на ладони. Он начал гладить её — медленно, осторожно. Его ладонь скользила от плеч к пояснице и обратно, и каждое движение отдавалось в нём эхом. Он чувствовал её кожу — невероятно мягкую, горячую, — и каждый изгиб, каждый позвонок, каждую мышцу. Союн вздрагивала под его рукой, и её тело отвечало на каждое прикосновение. Она начала урчать — низкий, вибрирующий звук, который шёл из груди. — Союн, ты урчишь, — заметил он. — Союн не специально. Оно само. Когда очень хорошо — само урчит. Хосок тоже так умеет. — Я не против. Урчи. Она продолжила урчать, и этот звук действовал на него странно — успокаивал и возбуждал одновременно. Он гладил её по спине, стараясь держать ритм, стараясь не думать о том, как она выглядит, как пахнет, как реагирует. Но мысли всё равно возвращались. Его тело требовало большего. Его разум из последних сил держал оборону. А потом она попросила коснуться основания хвоста. — Хозяин, можно пониже? Чуть-чуть. Там, где кончается спина и начинается хвост. Там особенно горячо. Очень горячо. Чонгук замер. Он помнил, что это эрогенная зона. Помнил, как она реагировала в прошлый раз. И знал, что если он прикоснётся к этому месту сейчас — в разгар течки, когда она на грани, — реакция будет ещё сильнее. — Ты уверена? — спросил он. — Да. Пожалуйста. Союн очень просит. Союн умоляет. Он провёл ладонью вниз по её спине — медленнее, чем раньше, — и когда его пальцы коснулись того места, где позвоночник переходил в хвост, Союн вскрикнула. Громко. Пронзительно. Её тело выгнулось дугой — сильно, как никогда раньше. Хвост метнулся вверх и обвился вокруг его запястья, притягивая руку обратно. Пальцы впились в подушку. — Да! — выдохнула она. — Да, вот здесь. Пожалуйста. Не убирай. Не убирай руку. Чонгук почувствовал, как его собственное тело реагирует на этот крик. Низ живота скрутило спазмом. Дыхание стало прерывистым. Он смотрел на неё — выгнутую, дрожащую, с обвитым вокруг его запястья хвостом, — и чувствовал, как желание накрывает его с головой. Тяжёлое, горячее, почти неконтролируемое. «Она в течке. Она не понимает. Ты обещал». — Тебе не больно? — спросил он, и голос дрожал. — Нет! Не больно! Очень хорошо! Слишком хорошо! Союн не знала, что может быть так хорошо. Пожалуйста, продолжай. Умоляю. Он продолжил. Держал ладонь у основания её хвоста и мягко массировал круговыми движениями. Союн реагировала мгновенно — выгибалась навстречу его руке, стонала, дрожала. Её тело двигалось само, инстинктивно, подчиняясь древним импульсам. А Чонгук смотрел на неё — и его собственное тело отвечало на каждое её движение. Он был возбуждён так, как не был уже очень давно. Каждое её движение находило отклик в нём — горячий, пульсирующий, требовательный. Он сжимал зубы, пытаясь сдержаться, пытаясь не думать о том, как она выглядит — выгнутая, стонущая, полностью отданная ощущениям. Пытался думать о работе, о чём угодно, но мысли разбивались о реальность: она здесь, горячая и живая, под его рукой. — Не останавливайся, — умоляла она, и голос срывался. — Пожалуйста. Не останавливайся. Союн так хорошо. Так хорошо, как никогда не было. Ещё. Ещё немного. Он продолжал массировать — теперь чуть сильнее, чуть настойчивее. Союн стонала в голос, не сдерживаясь. Её тело выгибалось всё сильнее. Попа приподнималась — инстинктивно, бессознательно, — и бёдра двигались в такт его движениям. Чонгук смотрел на неё — и чувствовал, как внутри всё плавится. Он хотел её до боли. До дрожи. До белых пятен перед глазами. Но он держался. Держался из последних сил, стиснув зубы так, что челюсти ныли. И вдруг она замерла. Выгнулась до предела. Издала долгий, протяжный стон — низкий, вибрирующий, идущий откуда-то из самой глубины груди, — и обмякла. Упала на диван, тяжело дыша. Её тело дрожало мелкой, частой дрожью. Хвост безвольно сполз с его запястья и упал на пол. Чонгук замер. Его рука всё ещё лежала у основания её хвоста. Его собственное тело всё ещё гудело от неудовлетворённого желания. Он смотрел на неё — обессиленную, дрожащую, удовлетворённую, — и чувствовал, как внутри смешиваются облегчение и разочарование. Облегчение — потому что она получила то, что ей было нужно. Разочарование — потому что он хотел большего. Гораздо большего. «Это неправильно. Это нормально. Она не готова. Ты не воспользовался. Ты молодец. Ты идиот.». — Союн? — позвал он тихо. — Ты в порядке? Она долго не отвечала. Потом повернула голову и посмотрела на него. Её глаза были влажными, щёки красными, уши прижатыми. Но на лице была улыбка — слабая, измученная, но счастливая. — Союн в порядке. Союн... Союн не знала, что так бывает. Это было... как гроза. Только внутри. Очень сильное. Союн никогда такого не чувствовала. Он осторожно убрал руку. Союн вздрогнула, но не стала просить вернуть. — Тебе нужно отдохнуть. Пойдём в кровать. — Союн не может идти. Ноги не слушаются. Чонгук поднял её на руки. Она была лёгкой как пёрышко — и он чувствовал, как её сердце всё ещё колотится, как её тело всё ещё дрожит, как она прижимается к нему, бездумно и доверчиво. Он отнёс её в спальню, уложил на кровать, накрыл одеялом. Она свернулась калачиком, прижала хвост к груди и закрыла глаза. — Хозяин, — прошептала она. — Что? — Спасибо. За то, что помог. За то, что не сделал плохо. За то, что довёл до конца. — Ты не должна благодарить. Я просто сделал то, что ты просила. — Нет, — она покачала головой, не открывая глаз. — Хозяин мог отказаться. Мог уйти. Мог оставить Союн одну с этим жаром. А хозяин остался. И помог. Союн никогда этого не забудет. Он ничего не ответил. Просто сидел рядом, пока она не заснула.

***

Чонгук вышел из спальни, прикрыл за собой дверь и на секунду прислонился к стене в коридоре. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Дыхание было частым и неглубоким. Джинсы стали невыносимо тесными. Он прошёл в ванную, закрыл дверь на щеколду и включил воду. Не дожидаясь, пока она нагреется, он стянул одежду, бросил её на пол и шагнул под душ. Холодные струи ударили по плечам, по спине, по груди, и он вздрогнул всем телом, но не вышел. Стоял, упершись руками в кафельную стену, и позволял воде стекать по коже, пытаясь остудить жар, который всё ещё полыхал внутри. Не помогало. Он закрыл глаза — и перед ним тут же встала картина: Союн на диване, выгнутая дугой, с обвитым вокруг его запястья хвостом. Её стоны всё ещё звучали в ушах — тихие, сдавленные, прорывающиеся сквозь сжатые губы. Её запах всё ещё был в ноздрях — пряный, животный, сводящий с ума. Её кожа всё ещё ощущалась под его ладонями — горячая, невероятно мягкая, дрожащая от каждого прикосновения. Он выдохнул сквозь зубы и почувствовал, как возбуждение, никуда не ушедшее, а только загнанное вглубь силой воли, снова поднимается — тяжёлое, требовательное, не терпящее отказа. В паху ныло. Каждое движение воздуха, каждое прикосновение воды к коже отдавалось где-то в низу живота тупой, пульсирующей болью. «Проклятье», — подумал он и опустил руку. Он не делал этого уже... он не помнил, сколько. Последние недели были заполнены работой, заботой о Союн, её обучением, съёмками, встречами с Юнги. У него просто не было времени на себя. Да и желания не было — до сегодняшнего дня. До того, как она начала тереться об него, постанывая, и умолять не убирать руку с основания хвоста. Он начал двигать рукой — медленно, почти механически. Вода всё ещё была прохладной, и ощущения были приглушёнными. Но мысли — мысли были яркими, острыми, невыносимо детальными. Он вспомнил, как она впервые попросила его о прикосновении. Как её глаза — огромные, чёрные, полные муки и надежды — смотрели на него, и как он не мог отказать. Вспомнил, как она стянула футболку и легла на живот — узкая спина, бледная кожа, старые шрамы. Вспомнил, как провёл ладонью по её позвоночнику, и как она вздрогнула от первого прикосновения, и как по её телу прошла волна мурашек. Рука двигалась быстрее. Дыхание участилось. Он вспомнил, как она начала ластиться. Сначала — робко, почти незаметно. Потом — всё смелее. Как она тёрлась щекой о его плечо, лбом о его шею. Как её уши скользили по его коже — мягкие, горячие, нежные. Как она закинула на него хвост и притянула себя ближе, и как её тело прижалось к его телу, и как он почувствовал каждый её изгиб. Он застонал — тихо, сквозь зубы. Вода шумела, заглушая звуки. А потом он позволил себе представить то, чего не сделал. То, чего не мог сделать. То, о чём теперь думал с жгучей смесью желания и стыда. Что было бы, если бы он воспользовался? Если бы он не остановил её? Если бы, когда она потёрлась о него в первый раз, он не сказал «помни о границах», а сам развернул её к себе лицом? Если бы он поцеловал её — не так, как она пыталась поцеловать его после того фильма, не по-детски, не копируя, а по-настоящему? Если бы его руки не остались на её спине, а пошли дальше — по бокам, по животу, по груди? Что было бы, если бы он принял её приглашение — то самое, которое её тело посылало так откровенно, что не понять было невозможно? Если бы, когда она выгнулась дугой и приподняла попу, он не просто продолжил массировать основание хвоста, а прижался бы к ней сзади? Если бы он позволил себе то, чего хотел на самом деле? Он представил это — и его тело отреагировало мгновенно. Возбуждение стало оглушительным. Он двигал рукой быстрее, сжимал сильнее, и перед глазами плыли картины — одна откровеннее другой. Её лицо в тот момент, когда она впервые вскрикнула от его прикосновения к основанию хвоста. Её тело, выгнутое дугой. Её голос, срывающийся на стон: «Пожалуйста, не останавливайся». Её попа, приподнятая вверх, в бессознательной, инстинктивной позе готовности. Он представил, как взял бы её за бёдра. Как прижался бы к ней. Как она вскрикнула бы — не от боли, а от... нет, он не знал, от чего. Она никогда не знала близости без насилия. Он не знал, как бы она отреагировала. И от этой мысли стало совсем невыносимо. Потому что он хотел этого. Хотел так, как не хотел ничего и никогда. Хотел быть тем, кто покажет ей, что близость может быть другой. Нежной. Бережной. Полной любви. Хотел слышать её стоны — не те, что она издавала от жара и животной потребности, а другие: осознанные, обращённые к нему, с его именем на губах. Хотел видеть её лицо в этот момент. Хотел чувствовать, как она прижимается к нему — не в поисках защиты, а в поисках его. Именно его. Чонгука. Не хозяина. Не защитника. Его самого. Он хотел, чтобы она хотела его — не потому что тело требовало, а потому что она сама выбрала. И от этих мыслей — от этого невозможного, запретного, сладкого «если бы» — он кончил. Сильно, резко, до белых пятен перед глазами. Его тело содрогнулось, упершись лбом в мокрый кафель, из горла вырвался сдавленный стон, и вода смыла всё — стыд, желание, напряжение. Несколько секунд он стоял, тяжело дыша, упираясь руками в стену. Вода продолжала литься сверху, теперь уже почти горячая. В ванной было полно пара. А потом на смену физическому удовлетворению пришло другое — тяжёлое, липкое, отвратительное. Стыд. Он поднял голову и посмотрел на свою руку, всё ещё прижатую к кафелю. Пальцы дрожали. «Ты жалок», — сказал он себе. Голос в голове был холодным и безжалостным. Она спит в соседней комнате. Она доверилась тебе так, как не доверяла никому за всю свою жизнь. Она позволила тебе прикасаться к себе — не потому что ты имел на это право, а потому что она верила: ты не сделаешь больно. Она называет тебя хозяином. Она смотрит на тебя с благодарностью за то, что ты просто был рядом. А ты стоишь в душе и дрочишь, представляя, как трахаешь её. «Ты воспользовался ею. Не физически — но в своей голове. Ты представлял её тело. Её стоны. Её лицо. Ты использовал её образ, чтобы получить удовольствие. Это грязно». Он выключил воду и встал, прижавшись спиной к холодной стене. Закрыл глаза. Но картины всё ещё стояли перед глазами — яркие, детальные, невыносимые. И вместе с ними пришло осознание. Он не просто хотел её. Он чувствовал к ней что-то. Это не было животной похотью, которую можно списать на возбуждение и гормоны. Это было то, что зрело неделями — с того самого дня, когда он впервые увидел её в питомнике, маленькую и дрожащую. С того утра, когда она впервые улыбнулась ему. С того вечера, когда она пришла к нему в кровать и сказала: «Союн было одиноко». С каждой прочитанной вместе книгой, с каждым расчёсанным хвостом, с каждым совместным завтраком. Это накапливалось, росло, зрело. А сегодня — прорвалось. «Ты, кажется, влюблён в неё. В гибрида. В существо, которое говорит о себе в третьем лице. Которое ты сам обещал защищать.». Он открыл глаза и посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. Мокрые волосы прилипли ко лбу. В ушах блестели серьги. В глазах было что-то, чего он не видел уже много лет, — уязвимость. «Ты не имеешь права. Она зависит от тебя. Она живёт в твоём доме. Она ест твою еду. Она спит в твоей кровати. Она не может сказать "нет", потому что ты — хозяин. Даже если она сама просит, это ничего не значит. Она не понимает. Она не может понимать». Но другой голос, тихий и упрямый, шептал из глубины: «Она понимает. Она умнее, чем ты думаешь. Она сама сказала, что поняла разницу между страхом и желанием. Она сама попросила тебя о прикосновениях. Она не ребёнок. Она взрослая женщина, просто необразованная. И она доверяет тебе. Ты не воспользовался ею. Ты дал ей то, что она просила. В рамках. Ты не переступил черту». «Но ты хотел», — ответил первый голос. «Да, хотел. И что? Желание — не преступление. Преступление — действие. Ты не действовал. Ты держался. Ты справился». «Ты дрочил на неё в душе». «Я справлялся с физиологией. Лучше так, чем... иначе». Он потёр лицо руками. Спор в голове не прекращался. Но одно он знал точно: завтра он должен посмотреть ей в глаза. И он должен быть тем же человеком, что и вчера. Спокойным. Надёжным. Не позволяющим себе лишнего. Потому что она заслуживала именно этого. Она заслуживала того, кто защитит её — даже от него самого. Он вытерся, надел чистую футболку и спортивные штаны. Вышел из ванной. В квартире было тихо. Из спальни доносилось ровное, спокойное дыхание Союн. Он подошёл к двери спальни и заглянул внутрь. Она спала в той же позе, в которой он её оставил, — свернувшись калачиком, прижав хвост к груди. Её лицо было спокойным и безмятежным. Ей ничего не снилось — или снилось что-то хорошее. Он не лёг рядом. Не сейчас. Вместо этого он прошёл в гостиную, сел на диван — тот самый, где час назад она выгибалась под его рукой, — и откинулся на спинку. Спать не хотелось. Думать — тоже. Но мысли всё равно крутились в голове. Он думал о том, что будет дальше. Течка закончится — рано или поздно. Гормоны отступят. Союн вернётся к прежней себе — может быть, чуть более смущённой, чем обычно. И ему придётся как-то жить с тем, что между ними произошло. С тем, что он знает, как она выглядит в момент экстаза. С тем, что она знает, что он может дать ей такое удовольствие. С тем, что он хочет дать ей больше. Гораздо больше. Он потёр глаза. За окном светало. Он не заметил, как пролетела ночь. Чонгук встал с дивана и пошёл на кухню. Налил воды, выпил залпом. Потом ещё стакан. Потом оперся руками о столешницу и долго стоял так, глядя в стену. Ему нужно было принять решение. Не сейчас — не в пять утра после бессонной ночи. Но скоро. Очень скоро. Потому что дальше так продолжаться не могло. Он больше не мог притворяться, что она для него просто гибрид, просто подопечная, просто ответственность. Сегодня — пусть она спит. Пусть отдыхает. Пусть её тело приходит в норму после того, что с ним сделали гормоны. А он... он просто будет рядом. Как обещал.