Прости

Стук в дверь. Громкий, настойчивый. Чонин вскакивает с кровати, испуганный до ужаса. Никто никогда не посещал его в такой поздний час. Первая мысль — его пришли убивать. Вторая — если он будет лежать под одеялом очень тихо — они уйдут. Стук повторяется. Чуть тише, но всё так же настойчиво. Приходится подняться, завернуться в одеяло и идти на звук. Открывать дверь он точно не будет. Пока он идёт к двери, в квартире тихо. Кажется, все ушли, он сейчас посмотрит в глазок на пустой коридор и сразу же отправится в тёплую постель. Ручка двери едва слышно поворачивается, когда Чонин уже заглядывает в глазок. Сердце уходит в пятки. — Хёнджин?.. — Нин-и, открой… Щелчок дверного замка, быстро распахнутая дверь и сбивающий с ног поток свежего, прохладного воздуха снаружи. Хёнджин буквально вваливается внутрь. Прошло так много времени с их последней встречи. Он захлопнул дверь и привалился к ней спиной. Словно за ним кто-то гнался. Что-то случилось? Его взгляд дикий и незнакомый. Молчание в прихожей затягивается, никто из них не делает и шага. — У тебя течка. — У тебя тоже. Хёнджин осёкся. — Да, это особенность моего организма, — Чонин холодно усмехнулся. — Не думал, что ты скучаешь по мне настолько, что даже цикл синхронизировал. — Не нужно… — Не нужно что? Вспоминать то, как ты избавился от последнего омеги в своём окружении, потому что… — Пожалуйста! — Хёнджин упал на колени, цепляясь руками за концы одеяла. — Тебе некуда идти? — Чонин выдернул одеяло из его пальцев, кутаясь плотнее. — Ты прогоняешь меня? — Хёнджин не отрывал глаз от пола. Он не смог бы сказать наверняка, от страха это или стыда, но смотреть в глаза Чонину прямо сейчас — никак. — Может, ты наконец признаешься хотя бы сам себе? Ни один альфа не удовлетворит тебя в течке. Скулёж прорвался непроизвольно. Сейчас Хёнджин чувствовал именно то, чего ему не хватало. Чонин единственный мог дать ему то, в чём он на самом деле нуждался. — Иди помойся, господи… Хоть бы постыдился, — Чонин развернулся в сторону спальни. — Вещи мои не трогай. Тоже вонять будут, — и вернулся в постель. От запаха течной омеги избавиться в любом случае было невозможно, хоть проведи Хёнджин в душе три часа. Но запах хозяина уже наполнял пространство до той степени, что запах оседал на языке и заставлял колени едва заметно дрожать. Хёнджин сделал, как было велено. Грязные, пропахшие им вещи оставил на пороге. Прикасался только к ручке двери и крану смесителя. От воды отряхнулся, как пёс — полотенце после него пришлось бы выбрасывать. Чонин-и бы злился. От звука, с которым Хёнджин шлёпнулся на коленях перед порогом, Чонин проснулся. — Ты мне противен. — Прости… — Долго, — Чонин повёл носом, — и всё так же воняешь. — Прости. — Не прощу. — Что мне сделать? — Обрести, наконец, чувство собственного достоинства? И совесть. — Хён… — Хёнджин снова опустился до позорного скулежа. — Не зови меня так! — рыкнул Чонин. — Я сделаю всё, что скажешь, — Хёнджин осторожно подполз к кровати на коленях. — Конечно, сделаешь. А потом пропадёшь до следующей течки. Потаскуха. Хёнджин слушал, как его бранят, и не защищался. Он смиренно принимал все обвинения и смотрел в пол. — Хёнджин! — выдёргивает его из мыслей. — Да? — неуверенно, с виноватым взглядом из-под ресниц. Чонин привстал с кровати, не прикрывая обнажённого тела одеялом. Ему жарко, и пот собирается росой на волосках. Хёнджину, увидев это раз, оторвать взгляд уже никак. — Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю. Сюда, — Чонин пощёлкал пальцами перед его лицом. Усилием воли Хёнджин заставляет себя оторваться от любимого пупка и дорожки волос, которой раньше он никогда не видел. Чонин перестал сбривать волосы? Почему? — Сегодня зовёшь меня Хозяином. Слюнявая псина. Займись тем, что у тебя действительно хорошо получается. Лижи. Чонин распластывается по кровати, располагая зад на краю так, чтобы Хёнджину оставалось только подставить язык. — Ко мне. Лизать. После того, как Хёнджин получил первый приказ — он уже не отвечал за себя. Он отдавал всего себя Хозяину. Чавканье разносилось по квартире, слюна и смазка пузырились от того, как усердно Хёнджин вылизывал чувствительного течного Чонина. В ответ на шустро работающий язык Чонин толкался назад, стимулировал себя сам. Хёнджин мучительно томился от невыносимого возбуждения. Восторг от того, как хорошо он делал Хозяину, мог бы выразить лишь хвост, неистово бьющий по полу. Порыкивания и стоны, доносящиеся приглушённо откуда-то сверху, действовали хуже удушья от прекрасных ягодиц. Когда в пике удовольствия Чонин полностью опустился на лицо, Хёнджин задохнулся в сильнейшем спазме удовольствия, провёл по члену дрожащей рукой лишь дважды — и кончил вслед за громко всхлипывающим Чонином. Пощёчина резко выдернула из блаженного забытья. — Щенок! Ты трогал себя! Хёнджину нечего было сказать. Он до сих пор плохо соображал, голова кружилась на карусели, с которой нужно было сойти срочно, прямо сейчас, но самому Хёнджину не справиться никак. От пощёчины он заваливается на бок, не понимая — это пол приближается к нему или он к полу? Ногой Чонин останавливает падение, возвращая свою верную игрушку на место. — Всё хуже и хуже, — он разочарованно качает головой. — Это был последний раз. Убирайся. И форточку открой, тобой смердит ужасно. Хёнджину требуется несколько секунд, чтобы понять смысл слов. И ещё чуть больше — чтобы понять, что он остался в комнате один. Убирайся. Плохой пёс. Хёнджин скулит. Уже не в рамках их игры, а от реальной боли. Он — отвратительный, сам себе противный. Ослушаться приказа — стать ещё хуже в его и своих глазах. Непослушная псина. Уйти — подписать себе приговор. Чонин на самом деле больше никогда не подпустит его к себе, а жизнь без него не имеет смысла и вовсе равносильна смерти. Хёнджин уже пытался бросить его, но ломка привела назад. — Я так виноват… Всегда, всегда всё порчу. Не обладая волей уйти вот так, но не имея больше ничего, что предложить, Хёнджин остаётся на полу. Он разворачивается спиной к двери, становится на колени и задирает свой зад к верху. Он разводит ягодицы пошире и ждёт. Когда слышит хлопок двери и приближающиеся шаги босых ног, он утирает позорные слёзы и прогибается сильнее. Чонин замирает на входе. Его молчание — хуже оскорблений. Он ждёт, когда Хёнджин начнёт оправдываться. А он начнёт. — Ты можешь повязать меня, хён. — Но я не хочу, — с усмешкой бросает Чонин, как что-то очевидное. — Пожалуйста, хён, не выбрасывай меня. Я вырежу железы, пожалуйста, только не… Поток слов прерывается болезненным шипением. Чонин хватает его за волосы и отрывает от земли, заставляя смотреть прямо на него. — Я хоть раз говорил тебе о том, что хочу этого? — Но я противен тебе… — Да. При чём здесь твой пол? — Я не понимаю, хён… От нелюбимого обращения Чонин кривится и отшвыривает безвольного Хёнджина от себя. — Вот поэтому, Хёнджин, поэтому! Ты — непроходимый тупица. Ужаснейший из всех, что я встречал. — Я исправлюсь… — Да хватит! Мне не нужно, чтобы ты что-то изменял. Просто помолчи и послушай меня хоть раз. Ты — грёбаная ошибка природы. Ты — извращённая особь, вопреки инстинктам желающая омег. И ты, чёрт тебя дери, мой истинный. А я — твой. И ты перекраиваешь мою суть. Я не омега, Хёнджин. Мне больно! — Мне стоило родиться альфой? — бесцветно заговорил Хёнджин после небольшой паузы. — Тогда бы я точно сразу удавился. Хёнджин провалился ещё глубже внутрь себя, разъедая плоть сильнее кислоты. — Мне плохо с тобой. Мне плохо без тебя. Я ненавижу тебя, Хван Хёнджин. — Мне так плохо без тебя, хён. Я люблю тебя. — Если я повяжу тебя, ты больше никогда не сможешь убежать. — Да. — Но ты не хочешь этого. Хёнджин мнётся. — Я… Я боюсь узла. — Так зачем мне вязать тебя? — в голосе Чонина сквозила нервозность. — Потерять тебя я боюсь больше. Недовольный его ответом, Чонин отворачивается, кривя лицо. — Ты ужасный, — он врезается кулаком в дверной косяк, пытаясь сбросить хоть немного раздражения. — Я так хотел бы ненавидеть тебя каждой клеточкой своей души. Но с каждой глупостью, сказанной этим ртом, я хочу поцеловать его сильнее. — Не нужно. Я грязный, — Хёнджин стыдливо утёр рот. — Ещё ты мне не указывал, щенок. Хёнджин запищал, когда Чонин поднял его с пола и подбросил на руках. — Хён-хён-хён!.. — Тихо, — шикнул на него Чонин. — Ты идёшь мыться. Я же просил тебя открыть окно, какого чёрта ты никогда не слушаешься? — У тебя волосы спутались. В ответ Хёнджин лишь шмыгает. Он не смотрелся в зеркало с утра. Было стыдно от того, в каком свете он представал перед хёном. Ему даже самому пришлось отмачивать омегу в вишнёвой пене и разбирать волосы пальцами. Чонин усадил его в ванну прямо перед собой, обнимая со спины. Нежил и заботился. А Хёнджин в это время что? Правильно. Снова не мог сдержать неуместного возбуждения. Хён был восхитителен, никогда не позволяя инстинктам взять верх. Хёнджин же падал в марево течки и не мог отвечать за себя до самого её окончания. — Прекрати реветь. Хёнджин снова шмыгнул. — И-извини. Чонин фыркнул, взбивая пену между ладоней. Когда руки скользнули меж бёдер, смывая грязь, Хёнджин стыдливо пискнул и свёл колени. — Опять не слушаешься! В наказание Чонин впился клыками в плечо капризного омеги. Вместо ожидаемого вскрика боли Хёнджин плаксиво застонал и слегка прогнулся. Это могла бы быть метка. Покорно обмякший омега словно ждал, что хватка усилится. Он жмурился и готовился принять заслуженную порцию боли от своего хёна. — Нет, малыш. Ты не угадал. Я делаю больно иначе. У Хёнджина закружилась голова, когда это небольшое обещание опалило перегретый мозг. — Слушай внимательно, щеночек, — Чонин заговорил на самое ухо, касаясь губами мочки. — Сейчас я насухо вытру тебя. Расчешу волосы. Мы выйдем из ванной. Ты дождёшься, пока я сменю простыни на свежие, и ляжешь на кровать. Я не отпущу тебя с неё, пока бельё не промокнет насквозь. Пока не пропитается твоим запахом так, чтобы его было невозможно выстирать. Позабывший как дышать, Хёнджин громко сглотнул. От предвкушения его рот наполнился слюной. — Хочу узнать, сколько раз ты сможешь кончить. — Скорее, хён… Пожалуйста, мне так больно… — Сейчас, милый. Сейчас. Милый?.. Чонин быстро чмокнул его в висок и потянул из воды. Варёный и бессильный от течной лихорадки, Хёнджин смиренно принимал заботу и подставлялся под касания. Послушно цеплялся за шею, когда Чонин таскал его по квартире. В спальне пахнет всё так же сильно, но Чонин не кривится. Он безжалостно смахивает на пол своё старое, эгоцентричное гнездо и застилает постель новым бельём. Оно идеально чистое и совсем ничем не пахнет. Хёнджин никогда бы не посмел коснуться его сам, поэтому Чонин подхватывает его и бросает на середину матраса, предвосхищая претензии. Первые капли пота, собравшиеся между лопаток Хёнджина, тут же пропитывают ткань. Собственническая ухмылка наползает на лицо Чонина. Этот омега — только его. Только с ним он мог найти успокоение в своей болезненной, мучительной и хаотичной течке. Только перед ним он добровольно, с обожанием в глазах, опускался на колени. Только его умолял сделать больно с искренней надеждой в глазах. — Пожалуйста, хён… Ударь… Чонин голодно шарил взглядом по обнажённому телу. Закусил губу в попытке удержаться и не сожрать целиком. Ущипнул за сосок. Ухватился за беззащитно торчащую горошину и выкрутил до боли. Хёнджина выгнуло. Первый удар пришёлся по болезненно напряжённому члену вскользь, словно бы на пробу. Ни секунды на осознание — и клыки вонзились в чувствительную плоть подмышечной впадины. Хёнджин горел неистовым огнём, вовсе не замечая ветерка из форточки, что пытался остудить его кожу. На втором ударе бисеринки слёз сорвались с уголков глаз, расчертив лицо. Сладостный вскрик лёг патокой на слух Чонина. Он растёр пульсирующий член ладонью и оставил шлепок ровно на головке. Хёнджин не мог держаться дольше, всхлипывая и плаксиво хныкая почти в истерике. — Первый, — Чонин действительно начал свой подсчёт, радуясь первому оргазму своего омеги от его руки. Размазав пальцем сперму по животу, Чонин быстро перевернул Хёнджина, размазывая семя поверх натёкшей смазки по простыням. — Хороший мальчик. Ладонь Чонина ещё не начала даже покалывать, поэтому шлепков он не прекратил и на миг, окрашивая ягодицы в яркий, насыщенный бордовый цвет. Кровь бешено циркулировала в теле Хёнджина, заставляя волосы липнуть к шее и ко лбу. Бисеринки пота мешались со слезами на лице, стекали на кровать и пропитывали ткань. Член тёрся о кровать, мешая смазку с семенем. — Сегодня я буду очень щедр, малыш. Прими мой дар с почтением. Хёнджин едва вникал в суть слов, хотя искренне старался слушаться Чонина. Понять смысл он смог лишь тогда, когда под заполошные стоны его ягодицы вспыхнули от горячего семени хёна. — А теперь ты кончишь на моих пальцах, щеночек. Хёнджин пискнул, когда Чонин подтянул его к себе за бёдра. Почему-то сейчас такая открытая поза смутила его до ужаса. Хёнджин не хотел этого, но всё равно сжался от страха, когда хён пристроился сзади. — Тихо. Я не буду делать тебе больно так. Я — твой омега. И я не буду брать тебя силой. Я буду бить тебя. Шлёпать. Возможно, даже плюну, если хорошо попросишь. Но я никогда не буду для тебя альфой. Я не сформирую узел, пока ты сам не захочешь этого так сильно, как сейчас ты хочешь спать с омегой. Ты меня понял? — Из-извини, хён… Чонин звонко шлёпнул его по мошонке, вырывая из стыдливого затишья. — Я спросил: ты меня понял, щеночек? — Да… — Хёнджин позволил ногам разъехаться чуть шире, открываясь для Чонина. - Да, Хозяин. — Умница. Ты хочешь ещё? — Пожалуйста… — Хороший щеночек, — Чонин освятил яички очередным шлепком, следом прижимая губы к горящей ягодице. Хёнджин блаженно зашипел, распластываясь грудью на постели. Умоляющий скулёж заставил кровь Чонина забурлить с новой силой. Его малыш нуждался в боли. Он хотел отдать всего себя. После каждого шлепка Хёнджин раскрывался больше. Он доверял себя тому, кто бил его своей рукой. — А теперь я буду проникать в тебя по одному пальцу за раз, пока ты не попросишь меня остановиться. Посмотрим, сколько ты в себя вместишь, щеночек. Преданность Хёнджина обезоруживала и ужасно злила. Его щенок готов был жертвовать собой лишь для того, чтобы доказать свою непоколебимую верность хёну. До истерики боящийся узлов Хёнджин готов был подставиться хёну, только чтобы он оставил его рядом. Он был согласен на его узел, даже если бы сошёл с ума, приняв его насильно. Звучно плюнув, Чонин растёр слюну по дырочке и вдавил подушечку большого пальца внутрь. Она ждала проникновения давно, с жадностью засасывая палец внутрь. Хёнджин захныкал, явно требуя ещё. И Чонин не заставлял своего щенка ждать долго. С лёгкостью проникая вторым большим пальцем, он потянул их в стороны, растягивая податливые мышцы. Хёнджин дурел от действий хёна, подрагивая от волнения. Чонин раскрыл дырочку и метко плюнул внутрь, тут же скользя чуть глубже. Хёнджин не отследил момент, когда пальцев стало три, затем четыре, и совсем на грани — пять. Он жадно подавался бёдрами назад, всегда готовый взять ещё, чуть больше, глубже… — Хён, ещё! — Малыш, ещё чуть-чуть, и я заполню тебя всей рукой. Ты правда хочешь больше? — Да, пожалуйста, — Хёнджин задвигал тазом, как нетерпеливый щенок завилял хвостом. - Хозяин... — Какой ты жадный, — Чонин ударил ягодицу, — ненасытный, — и ещё раз, наотмашь. - Мне нравится, что ты честен. Хёнджин был до нездорового податлив, в омежьей верности прогибаясь перед хёном. Проверив его дырочку пальцами обеих рук, Чонин плюнул внутрь ещё раз, в одобрении ударив сжавшиеся яички. Хёнджин забился в истерике, когда хён собрал пальцы вместе и надавил всей кистью внутрь. На самой широкой части, когда костяшки преодолевали сильнейшее сопротивление, Хёнджин окунулся в безумие. Он о чём-то умолял, дрожал всем телом и не замечал, как сильно сжимает ладонь внутри себя. Оргазм настиг его в тот момент, когда дырочка сомкнулась вокруг запястья. Пока Хёнджин всхлипывал и судорожно сокращал мышцы, Чонин ждал. Он любовался и хвалил. Омега, до ужаса боящийся узла, кончал от того, как сильно распирало изнутри от руки любимого хёна. Это было прекрасно в своей парадоксальности. — Второй. Так стараешься для меня, щеночек, — Чонин ласково погладил взмокшее бедро Хёнджина. Он дождался, когда дыхание Хёнджина придёт в норму. Дождался, чтобы услышать, как его снова перекрутит от одного движения кисти. Медленно, с хирургической неумолимостью, Чонин проворачивал руку внутри Хёнджина. Захлёбывающийся стонами, он звучал слаще мёда. Слаще — только хлюпанье омежьей смазки. — Ты потрясающе звучишь, милый. Но я уверен, что это не вся твоя громкость. Дай мне всё. Хёнджин был жаден до того, что мог бы дать ему Чонин. Но Чонин не был лучше. Он был едва не более жаден до того, чтобы получить от Хёнджина всё и ещё немного больше. Разморенный удовольствием Хёнджин — это невероятно хорошо. Но Хёнджин, доведённый до безумия — самое порочное и сильное желание течного омеги в Чонине. Того самого омеги, которого в нём взрастил сам Хёнджин. Того омеги, которого не было бы, если бы не он. Со звериным рыком Чонин впился в холку Хёнджина, почти распластывая того по постели, и взял почти невозможный, бешеный темп. Омега заскулил так отчаянно, уязвимо, и вместе с тем умоляюще, что внутри что-то невыносимо сжалось. Чонин буквально трахал его, как бешеный альфа в гоне, и подавлял сладостью своей течки. Всего этого было так много, что Хёнджин на мгновение забыл, как дышать, замер, и завалился на кровать без сил. — Третий, — Чонин расплылся в восторженной улыбке. — Мой хороший. Не выдержал такого удовольствия. С громким хлюпаньем рука вышла из растраханной дырочки, растягивая ниточку вязкой смазки. Чонин не удержался от того, чтобы лизнуть края чувствительного входа, и влажной от смазки рукой коснулся своего члена. Мир взорвался тысячей красок. Сквозь сон Хёнджин тихонько застонал от ласки языком. Чонин оторвался от вылизывания текущей промежности и сосредоточился на собственном удовольствии. Смазка омеги хлюпала в кулаке. Но этого всё равно было слишком мало. — Я хочу, чтобы ты кончил для меня в четвёртый раз, щеночек. Хёнджин дёрнулся, выныривая из забытья. Мышцы отчаянно сжались вокруг пустоты, низ живота был наэлектризован, а возбуждение качало на волнах лихорадочного огня. Чонин не касался его больше. Почему? — Хён?.. — Да, милый, — поцелуй лёг за ухом. — Ещё… — Хах. Хёнджин стыдливо поджался, когда дырочка вытолкнула из себя порцию смазки. Хён сделал так, что она не могла сомкнуться полностью. Чувствуя свою беспомощность, Хёнджин тихонько заскулил, полностью отдаваясь во власть хёна. - Ты ведь сделаешь мне так же хорошо, правда? На каждое касание Хёнджин отзывался так сладко, пах всё слаще и сам неловко ловил губами поцелуи хёна. Градус повышался с каждым ответным касанием омеги, нежными пальчиками дотянувшегося сначала до бедра, а затем и до сверхчувствительной головки. Между тел пробежал ток, сносящий к чёрту все мысли из башки. Не справляясь с течным голодом, Чонин повалил Хёнджина на спину и оседлал, срываясь на порыкивания. Без подготовки, без прелюдий, как голодное животное. Дрожащими пальцами направил чертовски красивый член своего омеги внутрь, чтобы получить его одним толчком. Грудь завибрировала от глубокого стона удовольствия. Чонин был жаден до удовлетворения своей нужды, двигаясь отчаянно, быстро, слишком резко. Хёнджина выгнуло на постели. Он едва осознал момент, когда рука Чонина сомкнулась на его шее, лишая доступа к кислороду. И это безумие — буквально лучшее, что происходило с омегой и его гаммой за всю их жизнь. Их полное слияние, их общее удовольствие, их истинность захлестнули с головой. Кислорода было катастрофически мало, но даже эти крохи они делили между собой, выдыхая изо рта в рот. — Метку, хён… Пожалуйста… — Хёнджин откинул голову, открывая шею. Самое уязвимое, самое видное и болезненное место. Чонин сжался внутри от этой преданности как в первый раз. Он покачал головой, и сердце Хёнджина мигом ухнуло вниз. Нет?.. — Сначала ты, — Чонин нежно мазнул губами по его скуле. — Где хочешь. Укуси меня так сильно, как только сможешь. — Ты уверен, хён?.. — Да. Поторопись. Щенок всегда верен приказам своего гаммы. Зубы сомкнулись над ключицей с такой силой, что Чонин заскулил в голос. Сжимаясь в комок боли на коленях омеги, он ощущал, как медленно немеет левая рука. Хёнджин был умничкой и кусал так сильно, как только мог. Запах крови растёкся в воздухе, когда Хёнджин принялся зализывать рану, поскуливая в извинении. — Прости, хён. Прости, прости… Феромон омеги в течке был чудовищно силён, подавляя гибкого и податливого гамму. Метка сделала Чонина наиболее уязвимым. — Я не хён… Хёнджин, — он залепетал в горячке. — Ты… Ты старше. На три года. Я… обманул тебя. Не зови меня так больше. Хёнджин широко распахнул глаза и уставился на Чонина, борющегося с пожирающим разум огнём метки. Он жмурился и мелко дрожал. — Прости, хён. Я не буду послушным всегда, — Хёнджин прижал его к себе, припадая губами к сочащейся метке. Хозяин не приказывал остановиться, поэтому Хёнджин лизал, лизал, лизал…