Хрупкое после

https://disk.yandex.ru/d/UeIExoIyuuM69A - вот как выглядят ребята) Первый кабинет был маленький, белый и слишком тёплый. Грейс сидела на краю кушетки в выданной медицинской рубашке, босыми ступнями касаясь холодной подставки, и смотрела, как медик раскладывает инструменты с той осторожностью, с какой люди обычно раскладывают чужие плохие новости. Он был молодой. Не совсем зелёный, но ещё из тех, кто не успел научиться делать вид, что пациент — это часть оборудования. Это, наверное, и спасло его от её первого желания сказать что-нибудь совсем мерзкое. — Будет серия заборов, — сказал он, не поднимая глаз. — Кровь, мазки, тканевые микропробы, реакция на стимуляторы. Потом короткая нагрузочная фаза. Если станет плохо — сразу говорите. Грейс посмотрела на него. — А если станет хорошо? Он замер на секунду. Потом всё-таки очень тихо фыркнул. Почти не смехом. Скорее срывом человеческого звука через служебную маску. И тут же осёкся. Грейс поймала его взгляд и едва заметно кивнула. Спасибо. Он понял. Первый забор прошёл быстро. Второй — тоже. После третьего ей объяснили уже без лишней мягкости: к вечеру будет слабость, тошнота, озноб, возможны скачки давления, нарушение координации, спутанность. Ничего из этого не прозвучало как предупреждение. Скорее как расписание транспорта. Она слушала и кивала. Язвить дальше не хотелось. Просто бессмысленно было кусать людей, которые держат иглу, но не держат поводок. К середине второй процедуры дверь открылась без стука. Марк вошёл первым. За ним — Нолан. Грейс медленно повернула голову. — Вы уже даже не стучите, когда заходите на медосмотр к женщине? Медик у стойки снова не удержался — коротко, тихо, почти испуганно. И снова сразу стёр это с лица. Грейс посмотрела на него краем глаза. Почти тепло. Потом перевела взгляд на Нолана. — А. Да. Я же теперь имею номер. Нолан не ответил сразу. Марк посмотрел на неё так, будто хотел сказать что-то, но вовремя вспомнил, что слов здесь и без него достаточно. — Как самочувствие? — спросил Нолан. — Прекрасно, — сказала Грейс. — Всегда мечтала проводить день в компании игл, стерильных салфеток и федерального надзора. — Это только первичный этап. — Как обнадёживает. Медик осторожно снял очередную пробирку, подписал кодом, передал ассистенту. Не именем. Кодом. Грейс смотрела на эти наклейки и внезапно почувствовала, что внутри стало совсем ровно. Нет боли, страха. Тишина. Как будто организм понял, что возмущаться дорого, а ресурсов мало. — После этой серии будет перерыв? — спросил Марк. Медик замялся. Нолан заметил это раньше Грейс. — Доктор? — По обычному протоколу — да, — сказал тот осторожно. — Но в обновлённом плане стоит совмещение с первичной реактивной нагрузкой. Через сорок минут. Марк повернул голову к Нолану. — Совмещение? Нолан взял планшет у ассистента, быстро просмотрел план. Лицо у него осталось спокойным. Грейс уже начинала ненавидеть это спокойствие почти эстетически. — Первый и второй день объединили, — сказал он. — Кто? — спросил Марк. — Научный блок. Срочная категория исследования. Подписанное согласие позволяет. Мы отправили запрос на корректировку, но ответа еще не пришло. Мы вынуждены работать по новому протоколу. Грейс усмехнулась. Без удовольствия. — Как удобно я сегодня пригодилась. На этот раз никто не ответил. Медик тихо сказал: — Нагрузка высокая. Я бы рекомендовал хотя бы часовой перерыв и повторную оценку давления. — Рекомендация зафиксирована? — спросил Нолан. — Да. — Тогда продолжайте по плану. Марк посмотрел на него. Нолан не отвёл взгляда. И Грейс вдруг впервые увидела между ними не согласие, а трещину. Небольшую. Ещё рабочую. Но уже там. Марку это не нравилось. Нолану, возможно, тоже. Но документ уже вступил в силу. И её подпись лежала в нём очень аккуратно. Грейс снова протянула руку медику. — Давайте. Он посмотрел на неё. — Вам станет плохо. — Мне уже объяснили. — Сильнее, чем после обычного забора. — Доктор, — сказала она почти мягко, и от этой мягкости он вздрогнул сильнее, чем от язвительности. — Если я сейчас начну уточнять, насколько именно мне будет плохо, это что-нибудь изменит? Он молчал. — Вот видите, — сказала Грейс. Дальше всё пошло быстрее. Слишком быстро. Кровь. Давление. Проба. Ожидание реакции. Ещё кровь. Холод под кожей. Металлический привкус во рту. Свет, который вдруг стал слишком ярким. Голос медика где-то сбоку: — Пульс растёт. Другой голос: — В пределах допуска. Марк: — Она бледнеет. Нолан: — Фиксируйте динамику. Грейс не смотрела на них. Она смотрела на свои пальцы. Они лежали на подлокотнике спокойно, почти красиво, и это почему-то казалось отдельным оскорблением. Как будто тело тоже решило не устраивать драму и умереть, если потребуется, с приличным выражением рук. Потом стало холодно. Сначала по запястьям. Потом выше, под локтями, к плечам, в грудь. Она вдохнула — и воздух не сразу дошёл куда нужно. — Остановите, — сказал медик. Нолан поднял глаза. — По показателям? — По пациенту. Марк уже шагнул ближе. — Кросс. Нолан посмотрел на монитор. На Грейс. На медика. — Пауза, — произнёс он наконец. Медик выдохнул так, будто сам всё это время держался на тонкой нитке. Но пауза пришла поздно. Грейс попыталась повернуть голову и спросить что-нибудь — неважно что, любую глупость, чтобы ещё раз доказать себе, что язык слушается. Не получилось. Комната вдруг стала дальше. Марк что-то сказал. Нолан ответил. Медик оказался перед ней, уже без осторожной мягкости, быстро, профессионально, с рукой у её шеи, проверяя пульс. — Мисс Эшкрофт? Слышите меня? Она слышала. Только не могла нормально ответить. Как странно. В голове было почти ясно. Даже обидно ясно. Вот, значит, как выглядит “добровольное расширение допуска” изнутри. Не трагедия. Просто белый потолок. Пластиковый запах. Чужие пальцы на запястье. И собственное тело, которое наконец решило, что с него достаточно. — В медблок, — сказал Марк. — По протоколу её нужно оставить здесь до стабилизации, — начал кто-то. — В медблок, — повторил Марк так, что спорить стало трудно даже бумаге. Грейс попыталась усмехнуться. Кажется, не вышло. Её переложили на каталку. Свет поплыл полосами. Голоса стали тише, потом ближе, потом снова тише. Перед тем как окончательно провалиться, она успела подумать только одно: Шерри будет зла. Очень. И почему-то это было почти утешительно. Он ехал слишком быстро. Не настолько, чтобы это выглядело как самоубийство. У Леона, к сожалению, даже ярость была обученная. Тело считало скорость, дистанцию, мокрые участки, камеры, чужие машины, слепые зоны. Правая рука лежала на руле спокойно. Porsche шёл по трассе низко, зло, почти бесшумно внутри своего дорогого салона. Хорошая машина. Глупая мысль. Очень вовремя. В ДСО ему не сказали ничего прямо. В этом и была проблема. Когда люди говорили прямо, с этим можно было работать. Прямота хотя бы давала цель. Имя. Дверь. Горло. А там ему дали вежливую комнату, кофе в бумажном стакане и человека из внутреннего административного блока, который слишком аккуратно просил его задержаться ещё на час. — Агент Кеннеди, ваше присутствие сегодня желательно здесь. Желательно. Слово было мягкое. Нейтральное. Кабинетное. Из тех слов, которыми обычно закрывают дверь перед тем, как на другой стороне начнут делать что-то грязное. Леон посмотрел на него. — Зачем? Мужчина моргнул. — Есть уточнения по линии координации. — Какие? — Мне передали только необходимость вашего присутствия. — Кто передал? — Управление. — Какое именно? Пауза. Вот она. Маленькая, почти незаметная. Леон встал, что вся его жизнь была построена на паузах, после которых кто-то умирал. — Агент Кеннеди? — Передайте управлению, что я был тронут заботой. — Вам лучше дождаться— — Нет. Он вышел прежде, чем мужчина успел решить, имеет ли право повышать голос. Уже в коридоре Леон набрал Шерри. Первый вызов — гудки. Второй — гудки. Третий он сбросил сам. Не брала. С Шерри это могло значить что угодно: операция, медблок, злость, кофе, федеральный идиотизм, конец света с плохим освещением. Он набрал Райана. Недоступен. Прекрасно. То есть либо вся база внезапно решила устроить день тишины, либо кто-то развёл их по разным углам и надеялся, что взрослые люди будут вести себя разумным образом. Смешно. Почти. Он сел в машину. И только тогда внутри стало тихо. Обычно внутренний голос работал без перерыва: комментировал, издевался, добивал, вежливо подсовывал варианты самоуничтожения с хорошими формулировками. Сейчас он не шутил. Потому что тишина внутри всегда означала одно: часть его уже ушла вперёд и делает работу без согласования с остатками рассудка. Он въехал на территорию базы через главный пост через час сорок семь минут после того, как сел за руль. Час сорок семь. Хорошее время. Для человека, который не собирался превышать. Для человека, который не держал руль так, будто хотел переломить его пополам. Для человека, которому в ДСО сказали только: агент Кеннеди сегодня нужен в офисе, обязательное присутствие, перенос невозможен. И больше ничего. Ничего про Грейс. Ничего про Райана. Ничего про Шерри. Ничего про то, что три человека, которые по всем разумным причинам должны были быть рядом с ней, внезапно оказались недоступны, разъехались, выключились из поля и были аккуратно вынесены за скобки. Какая трогательная случайность. Просто праздник административной чистоты. На первом посту его узнали. Не сразу лицом — сначала по машине. Чёрный Porsche вынырнул из серой дороги слишком резко для служебного транспорта, сбросил скорость у шлагбаума и остановился так, что охранник на секунду забыл стандартную фразу. Леон опустил стекло. — Агент Кеннеди, — сказал охранник, глядя то в планшет, то на него. — Ваш допуск активен, но посещение сегодня не было… — Открывай. Голос вышел ровный. Даже вежливый. Примерно так люди обычно разговаривали перед тем, как ломали кому-нибудь нос. Охранник сглотнул. — Мне нужно подтвердить цель визита. Леон посмотрел на него. Не зло. Почти спокойно. От этого охранник быстро отвёл глаза. — Медицинский сектор, — сказал Леон. Он просто знал, что только там происходят самые страшные вещи, лучше начать искать там.— И не заставляй меня повторять. Секунда. Вторая. Шлагбаум пошёл вверх. Машина тронулась раньше, чем створка успела подняться до конца. Охранник отступил на полшага — машинально, хотя Porsche прошёл чисто, без касания, с той неприятной точностью, которая говорила: водитель всё контролирует. И это было хуже всего. Он всё контролировал. Он так думал. Дорога внутри базы шла длинной дугой между низкими корпусами, техническими ангарами и полосами жёсткого света. Ночь ещё не наступила полностью, но база уже жила вечерним режимом: меньше людей снаружи, больше света в окнах, больше закрытых дверей. Леон видел всё. Патруль у склада. Медленный разворот грузовой платформы. Двоих техников у бокового входа. Камеру над третьим сектором, повернувшуюся за машиной с едва заметной задержкой. Вместо мыслей в голове работала короткая, мерзкая механика. Грейс не отвечала. Шерри не отвечала. Даже чёрт его дери, Райан не отвечал. В ДСО его держали в офисе без объяснений. На базу в тот же день прибывали люди с федеральным допуском. И где-то в этой аккуратной последовательности кто-то очень умный решил, что Кеннеди достаточно далеко. Великолепно. Он подъехал к медблоку резко, но не с визгом. Тормоза коротко взяли машину у самого входа. Двое у дверей обернулись. Один сразу узнал его и сделал то разумное, что должен был сделать любой человек с остатками инстинкта: не попытался остановить. Леон вышел. Пиджак остался в машине. Рубашка была смята под ремнём наплечной кобуры. Дверца хлопнула глухо. Он не побежал. Пошёл быстро — тем самым шагом, после которого люди в коридорах начинали прижиматься к стенам ещё до того, как понимали почему. Коридор медблока был слишком белым. Слишком чистым. Пах антисептиком, холодным пластиком и дорогими попытками не называть вещи своими именами. Леон ненавидел этот запах. Интересно почему, Кеннеди. Может, потому что половина твоей жизни прошла среди людей, которые сначала говорили “процедура”, а потом кто-нибудь кричал за стеклом. Он дошёл до поста у внутренней зоны. Там его уже ждали двое. Один — не местная охрана, новый сотрудник? Второй — врач, которого Леон видел раньше мельком, но не помнил имени. Хорошо. Имена сейчас могли помешать. — Мне нужно увидеть Грейс Эшкрофт. Врач сделал вдох. — Сейчас она находится под наблюдением. — Я спросил не где она числится. — Доступ к палате ограничен. — Кем. Врач посмотрел на охранника. Тот посмотрел куда угодно, только не на Леона. Прекрасно. Команда профессионалов. — Кем, — повторил Леон. — Федеральным надзором, — сказал врач. — Ваше присутствие не предусмотрено. В голове что-то щёлкнуло. Отключилось. Обычно у него было много лишнего внутреннего мусора. Мрачные шутки, самобичевание, привычка заранее видеть худший вариант и всё равно тащить себя к нему. Сейчас всё стало ровным. Белый коридор. Пост. Две двери. — Где они. — Агент Кеннеди… Леон сделал шаг ближе. — Вы не можете туда… Врач не договорил. Леон уже шёл дальше. Где-то в этой же системе, в другом конце города, Шерри как раз выходила из офиса и ещё не знала, что опаздывает. Шерри поняла, что день пошел не по плану уже выходя из офиса. Встреча была мутная, вязкая, с тем особым административным запахом, который нельзя было почувствовать носом, но можно было узнать кожей: кофе, бумага, вежливые люди, слишком аккуратные формулировки и ни одного прямого ответа. Её держали почти два часа. Не грубо. Не приказом. Наоборот — с безупречной корректностью. Просили уточнить медицинские формулировки по Эмили. Сверяли старые показатели. Возвращались к одним и тем же пунктам так, будто у всех в комнате внезапно начались проблемы с памятью. Один сотрудник из медицинской координации даже пытался быть любезным и говорил с ней так осторожно, будто боялся спугнуть не специалиста, а мину. К концу второго часа у неё уже болела челюсть от желания сказать кому-нибудь, что если они ещё раз произнесут “в рамках уточнения”, она уточнит им что-нибудь хирургически. Но встреча закончилась. Она вышла в коридор, достала телефон — и остановилась. Три пропущенных от Леона. Один за другим. Чуть позже еще. Совсем недавно. Внутри сразу стало тихо. Так организм иногда умнее головы понимал, что хорошие люди не звонят три раза подряд просто потому, что соскучились по твоему отвратительному характеру. Шерри перезвонила. Гудки. Гудки. Гудки. Леон не ответил. — Конечно, — сказала она тихо. — Зачем брать трубку, если можно довести человека до инсульта дистанционно. Она набрала Грейс. Ничего. Потом Райана. Недоступен. Вот теперь пазл перестал быть раздражающим и стал мерзким. Леон звонил ей три раза. Теперь сам не брал. Грейс не отвечала. Коллинз был вне связи. А её почти два часа держали в офисе на встрече, где взрослые люди делали вид, что медицинские показатели ребёнка внезапно стали интереснее всех остальных пожаров на свете. Какая трогательная случайность. Просто маленький фестиваль совпадений. — Доктор Биркин? Она подняла голову. Тот самый местный сотрудник стоял в конце коридора с папкой в руках. Молодой, чистый, слишком нервный для человека, который просто хотел отдать документы. — Мне ещё сказали передать, что по базе сегодня возможны изменения допуска в медицинском секторе. Нужно будет продолжить собрание через сорок минут, там есть вопросы по… Шерри уже пошла к выходу. — Доктор Биркин? Она не обернулась. Шерри почти сбежала по лестнице, хотя со стороны это, наверное, ещё можно было назвать быстрым шагом человека с плохим характером и медицинским бейджем. Машина стояла на служебной парковке. До базы — почти два часа, если не нарушать. То есть два часа. Если очень стараться не умереть. Она села за руль, бросила папку на соседнее сиденье и снова набрала Леона. Гудки. Гудки. Ничего. — Леон, — сказала она в пустую машину, когда вызов сорвался. — Только попробуй сейчас быть героическим идиотом без меня. Потом Грейс. Ничего. Райан. Недоступен. Шерри выехала с парковки резче, чем нужно. День снаружи был обычный. Мокрый асфальт, чужие машины, светофоры, люди, у которых, судя по лицам, никто сегодня не подписывал друзей на биологический доступ и не прятал агентов ДСО по офисам. Через двадцать минут она снова набрала Леона. Не ответил. Через сорок — ещё раз. Ничего. Она уже почти перестала злиться. Плохой знак. Злость была рабочей. Злость держала руки на руле, взгляд на дороге, дыхание в теле. А вот тишина внутри означала, что она начинает считать варианты. Грейс могла быть на тренировке. Райан мог быть выведен на полигон или в сектор связи без сигнала. Леона могли задержать в ДСО. Её могли отвлечь в офисе. По отдельности — неприятно, но объяснимо. Вместе — слишком чисто. Слишком аккуратно. Слишком похоже на людей, которые решили убрать из комнаты всё, что может начать задавать вопросы. Во втором административном коридоре было тише. Не медицинская тишина — административная. За стеклянной стеной горела переговорная. На столе лежали папки. Серые, плотные, с маркировкой федерального допуска. Два человека внутри. Один сидел боком к двери, широкоплечий, тяжёлый, собранный. Второй стоял у стола, держал в руках планшет и что-то говорил. Темноволосый, аккуратный, дорогой костюм без лишней демонстрации, лицо человека, который привык, что в комнатах его слушают. Леон открыл дверь. Не постучал. Оба обернулись. Первым осторожно поднялся Марк. — Агент Кеннеди, — сказал он. Значит, знает. Приятно. Кто-то подготовился к встрече с легендой. Легенда, в свою очередь, собиралась вести себя как последняя скотина. — Где Грейс. Нолан положил планшет на стол. — Она под медицинским наблюдением. — Это я уже слышал. — Тогда вы понимаете, что сейчас не время… Леон пошёл к нему. Марк шагнул поперёк. Леон остановился на расстоянии удара. Нолан внимательно смотрел на Леона. Без паники. Даже без высокомерия. И это раздражало сильнее, чем если бы он решил быть тупым чиновником. — Агент Кеннеди, ваше присутствие в данном секторе не предусмотрено. Вот и снова. Леон посмотрел на него. — Моё присутствие в её жизни тоже не было предусмотрено. Как видишь, случилось. Марк чуть заметно напрягся. Нолан не отвёл глаз. — Тогда вы должны понимать, что именно поэтому сейчас вам лучше не делать необратимых ошибок. Леон усмехнулся. Он сделал шаг. Марк вошёл между ними плотнее. Леон ударил его не в лицо. В корпус, коротко, точно, чтобы сбить дыхание и убрать с линии. Марк ожидал движение, принял часть на локоть, но всё равно ушёл назад на полшага. Достаточно. Леон оказался у Нолана. Схватил его за воротник и впечатал спиной в стену рядом с экраном. Телефон зазвонил, когда впереди оставалось ещё больше часа дороги. Номер базы. Шерри ответила сразу. — Биркин. На той стороне несколько секунд слышалось только дыхание. Потом мужской голос, напряжённый и очень старающийся быть служебным, сказал: — Доктор Биркин, это внутренний пост медицинского сектора. Простите, что беспокою. — Что случилось? Пауза. — Агент Кеннеди прибыл на базу. Шерри закрыла глаза на полсекунды. Открыла. Дорога впереди осталась той же. Серая лента, редкие огни, мокрый асфальт. Только мир стал уже. — И? — Проследовал к медицинскому сектору. — Проследовал? Она услышала, как человек на том конце сглотнул. — Быстро. — Его пытались остановить? — Формально — да. Шерри почти рассмеялась. — Он вооружён? — Доктор Биркин, мы не проводили досмотр агента ДСО с активным допуском его уровня. — То есть да. Что он сказал? — Потребовал доступ к медицинскому сектору. Потом к внутренней зоне. Сейчас, по нашим данным, направился к переговорной федеральной группы. Шерри вцепилась в руль крепче. — Кто там? — Я не знаю полного состава. Двое из надзорной группы. Один, кажется, Кросс. Второй — старший силовой представитель. Марк… фамилию не вижу. Кросс. Марк. Федеральная группа. Грейс не отвечает. Райан недоступен. Леон в медблоке. Прекрасно. Просто учебник по тому, как собрать катастрофу из взрослых людей, секретности и мужского самоконтроля, которого, как выяснилось, в природе не существует. — Слушайте меня внимательно, — сказала Шерри. — Никто не трогает Кеннеди. Никто не пытается его физически задержать, если он уже внутри. Никто не достаёт оружие первым. И, пожалуйста, если у вас там осталось хоть что-то похожее на инстинкт самосохранения, никто не говорит ему фразу “ваше присутствие не предусмотрено”. На том конце молчали. — Вы меня поняли? — Да, доктор Биркин. — Хорошо. Теперь откройте мне проезд через все внутренние посты. Я буду через… Она посмотрела на навигацию. Слишком долго. Неприлично долго. — …как только смогу. — Доктор, у нас инструкция— — У вас сейчас по коридорам ходит Леон Кеннеди в состоянии, в котором инструкция должна лечь на пол, закрыть голову руками и молиться любому богу из доступных. Открывайте посты. Пауза. — Да, доктор. Связь оборвалась. — Что вы заставили ее подписать? - Леон еще держался. Нолан выдохнул через сжатые зубы. Лицо не потерял. Почти. — Грейс Эшкрофт подписала соглашение о расширенном доступе к собственному биоматериалу и процедурам в рамках Elpis. Внутри у Леона на секунду стало пусто. Как после взрыва, когда звук ещё не вернулся, а тело уже знает, что крови будет много. — Когда. — Сегодня. Пальцы Леона сжались сильнее. — Без Коллинза. — Да. — Без Биркин. — Да. — Без меня. Нолан помолчал. Леон приблизил его к себе на пару сантиметров, потом снова ударил спиной о стену. Уже жёстче. — Она была уполномочена подписывать это одна? — Формально — да. — Формально. Слово вышло почти тихо. Марк сделал шаг. — Кеннеди. Леон не повернулся. — Молчи. — Отпусти его. — Нет. Нолан говорил через сдавленный воротник, но голос держал. — Если вы сейчас вытащите её отсюда силой, вы не спасёте её. Вы сорвёте условия соглашения. После этого дело уйдёт в основной научный центр. Без Биркин. Без Коллинза. Без вас. Марк двинулся. Леон отпустил Нолана одной рукой, второй достал револьвер. Движение было настолько коротким, что Марк успел только остановиться. Ствол уткнулся ему ровно в лоб. Марк замер. Нолан тоже. Охрана за стеклом, которую кто-то успел подтянуть к коридору, застыла в дверном проёме, не решаясь войти. Леон даже не посмотрел на Марка. Смотрел на Нолана. — Продолжай. Марк медленно поднял ладони. Удерживая комнату от взрыва. И охрану, которая все таки решила проследовать за Леоном. Но не решалась войти до прямого распоряжения. И мягко говоря просто растерялась. — Никто не двигается, — сказал он низко. — Оружие не трогать. Охрана послушалась. Слава богу, хоть кто-то сегодня хотел дожить до утра. Нолан перевёл взгляд со ствола на Леона. И теперь впервые выглядел не уверенным. Не испуганным. Потрясённым масштабом катастрофы. — Агент Кеннеди, — сказал он осторожно, — чего именно вы добиваетесь? Леон усмехнулся. — Ясности. — Я вам её даю. Нолан продолжил быстрее, потому что понял: времени мало. — Условия соглашения сохраняют текущий состав наблюдения вокруг Эмили и Грейс. Биркин остаётся медицинским куратором проекта. Коллинз — боевым куратором. Вы — в периметре оперативного допуска. Это было одним из её условий. Револьвер всё ещё смотрел Марку в лоб. — Она продала себя. Нолан молчал. Зря. Леон чуть повернул голову. — Скажи. — Да, — сказал Нолан. Он понял что Леон хочет слышать именно голые простые слова. Без украшательств. На секунду всё стало проще. Можно было выстрелить. Можно было сломать Нолану шею. Можно было пройти к палате, забрать Грейс на руки, вынести через три поста, посадить в машину и ехать, пока за ними не поднимут вертолёт. Трогательный план. Настолько тупой, что почти в его стиле. Шерри смотрела на дорогу. Потом сильнее нажала на газ. Не так, чтобы умереть. Ей нельзя было умереть, сегодня у неё уже было расписание. Нужно было успеть на базу. Нужно было понять, что сделали с Грейс. Нужно было остановить Леона раньше, чем он решит, что раз мир снова оказался лабораторией, значит, вести себя можно как в Раккуне. И нужно было, желательно, не убить Кросса самой. Особенно если это тот бестолковый красавчик с приема. Хотя последний пункт выглядел всё менее реалистичным. Телефон снова завибрировал. Сообщение с базы. Кеннеди вошёл во внутренний сектор. Охрана не вмешивается. Ситуация напряжённая. Шерри коротко выдохнула. — Да вы что. Машина ушла вперёд по мокрой дороге. За стеклом сгущался вечер. Низкий, тяжёлый, без всякой драматической красоты. Шерри ехала и ругала себя. За пропущенные звонки Леона. За то, что позволила увести себя в эту идиотскую встречу. За то, что не настояла остаться рядом с Грейс после всех последних дней. За то, что решила: если вокруг всё оформлено, значит, у Грейс есть хотя бы один слой защиты. Как будто система когда-нибудь оставляла людям слой защиты просто потому, что они уже достаточно пострадали. Глупость. Непростительная, взрослая, профессиональная глупость. Она набрала Леона ещё раз. Гудки. Гудки. Он не взял. — Конечно, — сказала Шерри в пустую машину. — Зачем брать телефон, если можно устроить вооружённое переосмысление федерального надзора. Она сбросила вызов. Потом набрала Грейс. Ничего. Райана. Недоступен. Шерри сжала челюсть. И вдруг очень ясно представила Грейс. Не героическую. Не упрямую. Не с этим её тихим достоинством, которым она иногда прикрывала страх лучше бронежилета. А в медицинской рубашке. Бледную. С иглой в руке. С чужой бумагой под пальцами. Шерри ударила ладонью по рулю. Один раз. Бесполезно. И всё равно. — Дура, — сказала она. Кому именно — Грейс, себе, системе, Леону, Кроссу, всей федеральной природе — уточнять не стала. Слишком много адресатов. Когда впереди наконец показались первые огни внешнего периметра базы, телефон снова зазвонил. Тот же номер. Шерри ответила до второго сигнала. — Что теперь? Голос на этот раз был ещё тише. — Доктор Биркин, агент Кеннеди находится в переговорной федеральной группы. Там… конфликт. — Какой конфликт? Пауза. — Физический. Шерри почувствовала, как внутри всё стало очень ровно. Слишком ровно. — Оружие? На той стороне молчали на полсекунды дольше, чем нужно. — Мы не можем подтвердить. — Можете. — Возможно. — Чьё? — Кеннеди. Шерри закрыла глаза. Открыла. — Никто не входит. — Доктор — Никто. Не входит. Вы будете стоять снаружи и не делать из плохой ситуации массовое самоубийство. Или вы готовы взять на себя ответственность за эскалацию межведомственного конфликта агента ДСО и людей из аппарата президента? Я уже почти на посту. Она сбросила. Ворота базы открывались слишком медленно. Слишком. Шерри показала пропуск, не дожидаясь нормальной проверки. Охранник на посту узнал её, увидел лицо и, к своему счастью, не стал задавать вопросов. Шлагбаум пошёл вверх. Машина рванула вперёд. Внутри базы всё выглядело как всегда. Корпуса. Свет. Люди. Порядок. Вот что было самым мерзким. Катастрофы редко выглядели как катастрофы снаружи. Шерри остановила машину у медблока почти поперёк разметки. Вышла быстро. Пальто распахнулось. Бейдж перекрутился. Волосы выбились из короткой светлой укладки, прилипли к виску. Побежала. По коридору. Мимо стойки. Мимо врача, на лице которого читалось облегчение. Мимо охранника у внутреннего сектора. — Где? — Переговорная, второй— Она уже не слушала. Она слышала только собственное дыхание. Слишком частое. Слишком человеческое. И где-то впереди — голоса. Глухие. Напряжённые. Один низкий. Один ровный. Один тихий настолько, что от него стало страшно ещё до того, как она распознала Леона. Шерри свернула в коридор. Увидела стеклянную стену. Охрану, застывшую снаружи. Малую переговорную. Того самого Нолана у стены. Мужчину, которого она пока не знала, под стволом. Леона. Слишком спокойного. Слишком точного. Уже почти не здесь. Марк смотрел прямо на него. — Кеннеди, — сказал он. — Если ты сделаешь это, она потеряет всё, ради чего подписала. Леон медленно вдохнул. — Не говори мне, что она потеряет. Марк не отвёл глаз. — Тогда не заставляй её платить дважды. И вот за это его хотелось ударить сильнее. Потому что попал. Потому что хороший, сука, профессионал. В коридоре за стеклом раздались быстрые шаги. Дверь ударилась о стену. — Опусти оружие! Шерри влетела в переговорную запыхавшаяся. Не вошла. Именно влетела. Охрана топталась за дверью. Папки на столе. И белый медицинский свет, в котором всё это выглядело не как срыв, а как начало чего-то, после чего уже никто не сможет притвориться нормальным. — Леон, — сказала она. Он не повернулся. — Не сейчас. — Именно сейчас. Она сделала шаг внутрь. Марк не двигался. Нолан не дышал лишний раз. Шерри смотрела только на Леона. — Опусти револьвер. — Они подписали её. — Я поняла. — Нет. Не поняла. — Тогда объяснишь, — сказала Шерри. — После того как уберёшь оружие. Нам нужно узнать все условия сделки. Леон молчал. Рука не дрожала. Вот от этого у Шерри внутри стало холодно. Перед ней стоял человек, который уже перешёл туда, где решения принимаются не эмоциями, а пустотой. Она подошла ближе, медленно, сбоку. — Посмотри на меня. — Шерри. — Нет. Посмотри. Он не посмотрел. Она сглотнула воздух — слишком быстро, почти со злостью на собственные лёгкие. — Если ты сейчас выстрелишь, они заберут у неё тебя, меня, Эмили. Понимаешь? Не доступ. Не должность. Не право входа в сектор. Нас. А она этого не подписывала. На лице Леона ничего не изменилось. Почти. Только глаза. Шерри увидела. — Ты сейчас не в Раккуне, — сказала она тише. — Мы не там. Вот это ударило. Попало под рёбра туда, где у него давно должна была быть нормальная человеческая часть, но вместо неё торчал старый, плохо зарубцевавшийся металл. Леон медленно моргнул. Марк всё ещё стоял неподвижно. Нолан смотрел на Шерри уже иначе. Как на человека, который знал, куда положить руку на открытую рану и не нажать сильнее, чем нужно. — Опусти, — сказала Шерри. — Не помогай им тебя убрать. Прошла секунда. Вторая. Леон отвёл ствол от лба Марка. Пока просто опустил руку. Марк не выдохнул. Нолан тоже. Шерри выдохнула за всех троих — резко, зло, почти некрасиво. Леон наконец отпустил воротник Нолана. Тот остался у стены. С помятым воротником. С живым, сбитым взглядом. Мужчина, который только что стоял под револьвером, медленно опустил ладони. Не сразу. Сначала убедился, что Кеннеди действительно вернулся хотя бы на полшага туда, где с ним ещё можно разговаривать. Потом посмотрел на Шерри. — Марк Хеил, — сказал он ровно. — Федеральная группа надзора. Шерри скользнула по нему взглядом. Широкоплечий, тяжёлый, собранный. Из тех людей, которые не тратили силу на демонстрацию, потому что она и так была видна. И, что раздражало сильнее всего, он сейчас сделал всё правильно: не полез на Кеннеди после ствола, не стал повышать голос, не попытался вернуть себе статус громкой фразой. — Доктор Биркин, — сказала она. — Медицинский куратор проекта. Женщина, которая сегодня уже опаздывает на нервный срыв. У Марка на секунду дрогнул рот. Не улыбка. Почти признание. Нолан у стены тихо сказал: — Нолан Кросс. Шерри повернула к нему голову. Вот его она узнала. Тот самый. Слишком красивый, слишком ровный, слишком уверенный мужчина с федерального вечера, который ей не понравился ещё до того, как получил для этого нормальный повод. — Помню, — сказала она. — К сожалению. Нолан чуть заметно наклонил голову. — Взаимно. — Как трогательно. Теперь, когда мы все обменялись открытками, где Грейс? Впервые за весь разговор по-настоящему. — Где она. Шерри закрыла глаза на полсекунды. Она снова посмотрела на Леона. — Идём. Он убрал револьвер. Только теперь. Нолан остался у стены. С лицом человека, который только что понял: Кеннеди был не самой опасной частью этой группы. Самой опасной была та женщина, которая влетела в коридор запыхавшаяся — и остановила его не властью, не оружием, не протоколом. А тем, что знала, где именно у него ещё живое. Шерри вышла первой. Коридор до палаты оказался длиннее, чем должен был быть. Или это просто Леон шёл рядом слишком тихо. Тишина у Леона всегда была функциональной. Как предохранитель. Как закрытая дверь. Как рука на рукояти, даже если оружие ещё в кобуре. Сейчас в этой тишине ничего не держалось. Он уже видел Грейс в голове. Бледную. Под датчиками. С подписью, которую никто не должен был позволить ей поставить одной. Шерри тоже видела. И от этого шагала быстрее. — Сколько взяли? — спросила она у врача, который почти бегом догнал их у поворота. Тот нервно сверился с планшетом. — Четыре стандартных образца крови, два расширенных, эпителиальный материал, тестирование на ряд мутагенов, пункция— — Стоп. Шерри остановилась так резко, что врач едва не врезался ей в спину. Леон тоже остановился. Медленно повернул голову к врачу. Тому хватило ума побледнеть заранее. — Кто утвердил такой объём? — спросила Шерри. — В протоколе расширенного доступа— — Я спросила не где вы нашли красивую бумажку. Кто утвердил объём? Врач сглотнул. — Федеральная группа. Леон сделал полшага. Шерри даже не посмотрела на него. Просто подняла руку в сторону, ладонью назад. Стоп. Шерри взяла планшет у врача. Пробежала глазами по строкам. Чем дальше читала, тем суше становилось лицо. Врач замялся. — Доктор Биркин, формально— Шерри подняла глаза. — Формально сегодня здесь чуть не случился вооружённый инцидент с агентом ДСО, потому что вы все решили, что слово “формально” заменяет позвоночник. Хотите продолжить на этой ноте? Врач закрыл рот. Они дошли до палаты. У двери стояли двое охранников. Один из них уже видел Леона раньше и теперь очень старался смотреть исключительно на Шерри. Не на кобуру. Не на лицо Кеннеди. Не на собственную короткую жизнь, внезапно ставшую интереснее. Шерри приложила карту. — Только мы, — сказала она врачу. — Остальные ждут здесь. — Мне нужно— — Нет. Дверь открылась. Палата встретила их белым светом и ровным писком монитора. Грейс лежала неподвижно. Не так, как спят. Сон оставляет в теле какую-то мягкую небрежность. Сбитое плечо. Неровное дыхание. Слабую потерю контроля, которую тело позволяет себе, когда верит комнате. Здесь доверия не было. Только отключение. Она была слишком бледной даже для медицинского света. Пепельные волосы распались по подушке, у виска прилипла тонкая влажная прядь. На шее — датчик. На груди под рубашкой — электроды. На сгибе локтя — плотная повязка. Ниже, у запястья, ещё один след. И ещё один — сбоку, где ткань рубашки закрывала не до конца. Леон вошёл и остановился. Смешно. Только что держал револьвер у человека во лбу. А теперь не мог сделать три шага к койке. Шерри обошла его молча. Подошла к монитору, посмотрела показатели, проверила капельницу, частоту дыхания, цвет ногтей, температуру кожи. Работала быстро, зло, точно. Как будто могла отомстить системе правильным нажатием пальцев. — Стабильна, — сказала она наконец. Леон не ответил. — Слышишь меня? Стабильна. Перегруз есть, но не критический. Давление низкое, но держится. Её вывели не из-за ухудшения, а чтобы она не сорвалась во время процедуры. Вот это было зря. Леон поднял глаза. Шерри поняла. Поздно. — У неё была реакция? — спросил он. Голос был тихий. Такой редко обещал что-то хорошее. Шерри сжала губы. — Была. — Какая. — Боль. Тремор. Паника. Они дали седативное. Он посмотрел на Грейс. Потом подошёл к койке. Медленно, будто палата была минным полем, а не комнатой с дорогими датчиками и слишком чистыми простынями. Сел на край стула рядом. Не коснулся. Сначала посмотрел на её руку. Тонкую. Холодную. С пластырями и следом от ремешка фиксации у запястья. Вот тут Шерри отвернулась. Не из деликатности. Из злости. Потому что ремешок ей тоже хотелось вырвать с мясом. Желательно вместе с руками того, кто решил, что Грейс нужно фиксировать. Леон осторожно взял её пальцы. Очень осторожно. Как будто боялся, что даже это станет ещё одним насилием. Грейс не проснулась. Только ресницы дрогнули. И этого хватило, чтобы у него всё внутри снова стало невыносимо живым. — Я здесь, — сказал он. Никакой пользы. Нулевая функциональность. Отличная работа, Кеннеди. Приехал через час сорок семь, угрожал людям оружием, чуть не сорвал всё, ради чего она подписала эту мерзость, и теперь говоришь женщине без сознания самую беспомощную фразу в истории полевых операций. Шерри снова посмотрела в карту. Не потому что хотела. Потому что если перестать читать, останется только смотреть на Грейс. А смотреть было хуже. Она открыла следующий блок данных. Потом ещё один. И вот там уже стало совсем тихо. В карте стояла сухая строка: норма маркеров реакции на агрессивные мутагены превышена Ниже — ещё суше: в соответствии с утверждённым протоколом тестирование не остановлено И дальше: отправлен срочный запрос в основной научный центр; ответ задержан в связи с внеплановым поступлением материала и отсутствием подготовленной группы приёма образцов Шерри прочитала это дважды. Не потому что не поняла. Потому что первый раз мозг отказался нормально воспринять смысл. Их не ждали. Сегодня никто не ждал образцов. Никто не ждал, что Грейс подпишет так быстро. Никто не успел подготовить нормальную цепочку согласования. А тесты всё равно не остановили. Потому что бумага позволяла. Потому что подпись стояла. Потому что люди любят протоколы особенно тогда, когда им страшно принять решение самим. Она медленно выдохнула через нос. — Я бы тебя сейчас придушила, — сказала она тихо. — Но ты, конечно, уже лежишь почти в коме. Очень удобно. Очень в твоём стиле. Грейс не ответила. Шерри наклонилась, проверила монитор, катетер, цвет кожи, реакцию зрачков. Пальцы работали быстро, точно, без дрожи. Лицо — нет. Лицо держалось хуже. — Господи, Грейс, — сказала она уже без злости. И тут же разозлилась снова, потому что без злости было нельзя. Без злости можно было только сесть рядом и развалиться. Леон медленно провёл большим пальцем по холодным пальцам Грейс. Не ласково даже. Проверяя, грея, убеждаясь, что она здесь. — Она потребовала, чтобы тебя не снимали, — сказал он. Шерри не сразу ответила. — Меня. Райана. Тебя. Доступ к Эмили. Медицинский контроль на базе. Оперативный периметр. Всё, что могло оставить вокруг них людей, а не только подписи. — И ей дали это подписать. — Ей предложили выбор, который выбором не был. Леон усмехнулся. Сухо. Почти беззвучно. — Отлично. Значит, просто обычный день. Он поднял на неё глаза. В них было столько усталой ярости, что на секунду Шерри снова увидела не агента, не легенду, не человека, который слишком хорошо умел держаться. А парня из Раккун-Сити. Двадцать один год. Полицейская форма. Город, который сначала врал, потом кричал, потом горел и отравлял тело ещё много лет. Леон снова посмотрел на Грейс. — Я не знаю, что с этим делать. Шерри устало потёрла лицо. — Добро пожаловать в клуб людей, которым давно пора было признать, что они не умеют жить. — У вас есть членские взносы? — Да. Кофе из автомата, бессонница и унизительное осознание, что федеральные паразиты иногда успевают лучше нас. Леон почти улыбнулся. Этого оказалось достаточно, чтобы палата на секунду перестала быть только местом, где всё уже случилось без них. Потом Шерри посмотрела на планшет ещё раз. И встала. Резко. Так, что стул почти ударился о стену. Леон поднял голову. — Что? — Я сейчас пойду и уточню, кто именно решил, что превышенные маркеры — это декоративная часть протокола. Он тоже встал. — Я с тобой. — Нет. — Шерри. Она посмотрела на него так, будто у неё уже не осталось ни сил, ни приличных слов, ни желания делать вид, что она сегодня умеет работать с людьми. — Леон. — Ты только что остановила меня от того, чтобы я натворил дел. — И? — Теперь моя очередь. Она усмехнулась. — Трогательно. Обменяемся грамотами за взаимное спасение федеральных идиотов. — И я хочу услышать подробности сделки. Вот тут она уже не спорила. Потому что если сейчас оставить его в палате с Грейс, он всё равно будет сидеть рядом и думать так громко, что мониторы начнут врать из сочувствия. Потому что Шерри и сама боялась, что если войдёт туда одна, то её злость наконец найдёт себе нормальное применение. Например, горло Нолана Кросса. Она коротко кивнула. — Тогда молчишь, пока я говорю. — Не обещаю. — Попробуй хотя бы выглядеть как человек, которому знакомо слово “контроль”. Леон посмотрел на неё. — После сегодняшнего? — Да, звучит амбициозно. Он бросил последний взгляд на Грейс. Она лежала неподвижно, слишком бледная, с тонкой линией капельницы в руке и пальцами, которые ещё минуту назад были в его ладони. Леон медленно отпустил её руку. Не сразу. Как будто пальцы сами сопротивлялись. Потом выпрямился. — Пошли. Шерри вышла из палаты первой. Леон — следом. Чтобы успеть поймать Шерри, если она решит, что у федерального надзора слишком много зубов. Нолан и Марк стояли в малой переговорной. На столе лежала папка Грейс. Планшет. Карта процедур. Их лица были разными. Нолан выглядел собранным, почти гладким, только слишком внимательно читал один и тот же пункт. Марк стоял у стены, скрестив руки на груди, и был похож на человека, который уже понял, что день пошёл не просто плохо, а с претензией на служебное уродство. Шерри вошла без стука. Леон — за ней. Он не шёл первым. И от этого, почему-то, в комнате стало не легче. Нолан поднял глаза сначала на Шерри. Потом на Леона. Потом на пустое место между ними, где, кажется, должна была находиться какая-то нормальная форма служебной дисциплины. Не находилась. Марк поднял голову. Нолан закрыл файл. — Биркин. — Доктор Биркин, если вам сегодня вдруг захотелось протоколов. — Ваш доступ к этому сектору сейчас ограничен. Шерри посмотрела на него. Очень спокойно. Леон чуть повернул голову к ней. Не остановил. — Попробуйте ограничить меня физически, — сказала она. — Я давно хотела посмотреть, сколько камер понадобится, чтобы потом объяснить, почему федеральный надзорный орган мешал биологу остановить перегрузку пациента с превышенными маркерами на агрессивные мутагены. Нолан чуть наклонил голову. Красиво. Почти с интересом. — Вы уже прочитали карту. — Да. К сожалению для всех нас, я умею читать. Леон молчал. Марк сказал низко: — Биркин. Она резко перевела взгляд на него. — Нет. Вы сейчас оба будете молчать и слушать. Потому что вы взяли человека, который вчера стоял на крыше после материала по собственной матери, по ребёнку и по всем вашим любимым мёртвым архивам, сунули ей под нос документ с отказом от претензий в случае смерти, получили подпись быстрее, чем успели выдохнуть, и вместо того чтобы остановиться и спросить: “почему она так легко согласилась стать расходником?”, вы слили первый и второй день протокола. — Решение было принято научным блоком, — сказал Нолан. Шерри улыбнулась. Очень неприятно. — Какая удобная фраза. Можно вышить на подушке в комнате отдыха палачей. Леон сделал едва заметное движение вперёд. Шерри не посмотрела на него. Просто подняла руку. Маленький жест. Достаточный. Он остановился. Марк это заметил. Нолан тоже. И, кажется, впервые за вечер до конца понял, что это не просто два опасных человека в одной комнате. Это люди, которые уже научились удерживать друг друга на краю. Плохо. Неровно. С опозданием. Но удерживать. Марк отвёл взгляд к карте. — Запрос в основной центр ушёл. — И задержался, потому что там сегодня никто не ждал образцов, — сказала Шерри. — Я видела. Прекрасная организационная работа. Просто фестиваль компетентности. Нолан ответил мягко: — Тестирование не было остановлено, потому что протокол допускал продолжение. — Протокол не лежит на койке с риском отёка, судорог и провала когнитивной функции. — Вы драматизируете. Шерри сделала шаг к нему. Теперь уже Леон едва заметно повернул корпус. Не к Нолану. К Шерри. Чтобы успеть. Она почувствовала это и, видимо, от этого разозлилась ещё сильнее. — Я ещё даже не начала, — сказала она. — Хотите драму? Я устрою вам такую биологическую драму, что ваши отчёты потом будут читать шёпотом и с крестным знамением, даже если все присутствующие атеисты. Нолан посмотрел на неё внимательнее. И почти улыбнулся. — Вот теперь я понимаю, почему вас не хотели допускать к первичному этапу. — Потому что я мешаю людям убивать моих друзей в рамках утверждённого расписания? — Потому что вы уже однажды вмешивались в данные по Эмили. Тишина стала другой. Хуже. Марк медленно повернул голову к Нолану. Леон тоже посмотрел на него. Очень спокойно. Настолько спокойно, что у Нолана хватило ума не наслаждаться этим дольше секунды. Шерри не двинулась. Только лицо стало пустым. — Осторожнее, — сказала она. Нолан говорил всё тем же ровным, приятным голосом. И в этом вдруг появилось почти удовольствие — не громкое, не злорадное, а тонкое, профессиональное. Как у человека, который наконец достал нужный инструмент из футляра. — Несанкционированная корректировка медицинских сводок. Задержка передачи части показателей. Избирательный доступ к динамике реакций. Попытка сохранить за ребёнком статус пациента там, где отдельные данные уже требовали перевода в категорию федерального биологического актива. На шее у Шерри стала видна жилка. Леон тихо сказал: — Кросс. Одно слово. Угроза в нём была почти физической. Нолан перевёл взгляд на него. — Агент Кеннеди? — Говори про сделку. Шерри резко вдохнула, но не перебила. Вот теперь это было важно. То, чем Грейс заплатила. И за кого. Нолан посмотрел на Марка. Марк кивнул. Неохотно. — Грейс Эшкрофт подписала добровольное расширение биологического допуска, — сказал Нолан. — Согласие на заборы, нагрузочные тесты, реактивные протоколы, передачу части материалов в основной научный центр и отказ от претензий при осложнениях, включая летальный исход. Шерри закрыла глаза. Леон не двинулся. Нолан продолжил: — В обмен текущий состав сопровождения и наблюдения сохраняется. Доктор Биркин остаётся медицинским куратором проекта. Коллинз — боевым куратором. Вы — в периметре оперативного допуска. Доступ к Эмили остаётся на базе, без немедленного перевода ребёнка в основной центр. Леон смотрел на него. — То есть она продала себя, чтобы вы убивали ее в нашем присутствии. Нолан помолчал. — Да. Шерри выдохнула через нос. Почти со звуком боли, которую она немедленно задавила злостью. — Почему она подписала? — спросил Леон. Нолан ответил почти сразу: — Потому что ей объяснили возможные последствия отказа. — Какие? Шерри медленно повернула голову. Её лицо было белым. Нолан сказал: — Проверка законности действий доктора Биркин по материалам Эмили. Пересмотр её допуска, понижение в должности и статуса в операции. Вывод Коллинза из личного сопровождения в действующий боевой состав. Горячих точек сейчас достаточно. Для него это могло закончиться раньше всех. Нолан добавил вскользь, почти любезно: — С вами сложнее, агент Кеннеди. Прямое давление на вас нецелесообразно. Но ДСО всегда может найти, куда временно перенаправить человека вашего уровня. Леон не сразу моргнул. Он явно не знал. Ни про масштаб сокрытия Шерри. Ни про то, как близко Райана подвели к могильной яме. Ни про то, что Грейс подписала не просто из страха за Эмили. А за них всех. Леон посмотрел на него. Очень спокойно. — Ты сейчас наслаждаешься собой? — Нет, — сказал Нолан. — Я рассказываю вам то, о чём вы просите. — У тебя неприятная манера делать это голосом человека, который продаёт дорогие часы. Марк наконец оттолкнулся от стены. — Хватит. Все посмотрели на него. — Грейс лежит в медблоке. Основной центр задержал ответ. Научный блок полез вперёд, потому что подпись дала им коридор. Мы можем сейчас мериться виной до утра, но пользы от этого ноль. — Какая трогательная практичность, — сказала Шерри. Марк посмотрел на неё. — Пойдёмте. — Куда? — Говорить о вашей новой задаче. — Моя задача сейчас — не дать ей умереть. — Именно. Шерри замолчала. Леон посмотрел на Марка. — Я тоже иду. Марк выдержал его взгляд. — Нет. — Да. Нолан чуть устало прикрыл глаза, будто уже заранее увидел, как этот разговор опять съезжает в оружие, кровь и служебные объяснительные. Марк сказал ровно: — Кеннеди, если вы войдёте в каждый разговор, где Биркин получает рабочие полномочия, это будет выглядеть не как поддержка, а как давление. Леон молчал. — Ей сейчас нужно не прикрытие грудью, — добавил Марк. — Ей нужно пространство забрать контроль юридически. Через протокол. Через карту. Через подписи. Без вашего револьвера на фоне. Шерри посмотрела на Леона. Не благодарно. Зло. Устало. И очень точно. — Он прав. Леону явно не понравилось, что Марк оказался прав. Он медленно выдохнул. Потом кивнул. Один раз. — Я вернусь к Грейс. Шерри прошла к выходу, остановилась рядом с Марком и сказала, не глядя на Нолана: — Если с ней что-то случится, я перестану быть профессионалом. Нолан ответил мягко: — Вы уже на границе. Шерри повернулась. Улыбнулась. — Нет. Это я ещё держу лицо. И вышла вслед за Марком. Марк не повёл её далеко. Только в соседний кабинет, где не было папки Грейс, Нолана, Леона и этого гадкого ощущения, что вся база вдруг стала сделана из стекла и служебных лазеек. Он закрыл дверь. Шерри осталась стоять. — Если вы сейчас начнёте с “сядьте”, я, возможно, укушу. Марк посмотрел на неё устало. — Не сомневаюсь. Он сам не сел. Только опёрся ладонями о край стола и несколько секунд молчал, будто выбирал не правильные слова, а те, после которых она не попытается его ударить. — Её больше нельзя держать как полевого агента. Шерри усмехнулась. — Как быстро у вас из подопытного снова получился человек с должностью. — Биркин. — Доктор Биркин, мы уже обсуждали. — Шерри. Она замолчала. Марк говорил ровно, но без прежней служебной брони: — Её задача — остаться функциональным аналитиком. Живым. Мыслящим. Способным работать с материалом, который никто другой не читает так быстро. Это всё, что сейчас можно продавить наверху как необходимость. Не жалость. Не гуманность. Функциональность. Шерри смотрела на него. — Как утешительно. Мы оставим ей мозг, потому что он полезен. — Да. Он не стал смягчать. И этим, как ни странно, удержал её на месте. — Тесты в таком объёме больше не пойдут без вашего контроля, — сказал Марк. — Ни по количеству, ни по нагрузке, ни по связке с материалами Эмили. Шерри медленно моргнула. — Это вы сейчас дарите мне подарок? — Почти. — Какая щедрость. Мне даже неловко, что я пришла без открытки. — Это не бесплатный подарок. — Разумеется. Марк выпрямился. — Вы будете отвечать за то, чтобы она оставалась дееспособной. Не героической. Не удобной. Не красиво страдающей в углу. Дееспособной. Рабочий допуск — через вас. Постпроцедурное восстановление — через вас. Любое превышение маркеров — стоп до вашего подтверждения или письменного приказа сверху. Шерри коротко усмехнулась. — Письменного приказа. Чтобы потом было кого повесить. — Да. Опять честно. Она ненавидела, что это работало. — А если придёт запрос из основного научного центра? Марк не отвёл взгляда. — Тогда будет сложнее. — Насколько? — Они теперь работают не только с её матрицей. Там клоновая линия, Эшкрофт, ELPIS в крови Эмили, старые архивные совпадения. Если основной центр решит, что Грейс — ключ к стабилизации или воспроизведению реакции без мутации, давление вырастет. Шерри тихо выдохнула. — Она человек. — Я знаю. — Нет, — сказала Шерри. — Вы знаете это как фразу. Я знаю это как температуру кожи, когда она лежит без сознания, потому что кто-то решил сэкономить сутки на согласовании. Марк принял это молча. Потом сказал: — Поэтому вы и нужны. Шерри посмотрела на него почти с ненавистью. — Не делайте вид, что это доверие. — Это не доверие. Это контроль ущерба. — Прекрасно. Наконец-то язык любви федерального надзора. У него на секунду дрогнул рот. Не улыбка. Скорее усталое признание, что да, удар попал. — Вы скрывали часть данных по Эмили, — сказал он. Шерри вся застыла. — Я защищала ребёнка. — Я понимаю. Я говорю это таким тоном, потому что если Кросс поднимет полный пакет наверх без смягчения, вы потеряете не только допуск. Вас снимут с операции. Возможно, с должности. Возможно, подведут под расследование. И тогда рядом с Грейс не останется вообще никого, кто понимает, где медицинский риск, а где людям просто стало интересно. Шерри молчала. Слишком долго. Потом сказала: — Вы предлагаете мне быть хорошей девочкой, чтобы меня оставили у кровати? Марк посмотрел на неё тяжело. — Я предлагаю вам остаться достаточно свободной чтобы поддерживать в Грейс добровольное желание сотрудничать. Вот тут Шерри почти улыбнулась. Очень плохо. — Вы странно просите о помощи. — Я не прошу. — Конечно. Вы же федеральный надзор. У вас просьбы, наверное, проходят через три подписи и отдел этики. Марк устало провёл ладонью по лицу. — Биркин. — Шерри. Он кивнул. — Шерри. Я не враг вам. Она смотрела на него несколько секунд. Потом сказала: — Сегодня вы очень старались им быть. — Сегодня мы недооценили, насколько быстро она согласится. — Потому что вы думали, что придётся ломать. Марк не ответил. Шерри кивнула. Медленно. — А она уже была сломана достаточно, чтобы облегчить вам работу. — Да, — сказал Марк. Без защиты. Шерри отвернулась к окну. За стеклом база жила своим стерильным вечером. Свет в корпусах. Перемещения. Машины. Люди с планшетами. Всё аккуратно, всё занято, всё как всегда. Только Грейс лежала в медблоке, потому что слишком хорошо поняла, где у каждого из них горло. — Я буду контролировать протоколы, — сказала Шерри. — Но не для вас. И если кто-то попробует снова слить два дня в один, потому что бумага позволяет, я лично устрою такой санитарный карантин, что вы будете вспоминать сегодняшнюю сцену как дружескую разминку. — Запишу как рабочее предупреждение. — Запишите красивее. Вы же умеете. Марк посмотрел на неё. Впервые почти по-человечески. — Умею. Шерри взялась за ручку двери, но не открыла сразу. — Она быстро очнётся? Марк ответил не сразу. — По написанному карте — должна. Реакция тяжёлая, но не разрушительная. Пока. — “Пока” — моё любимое слово после “протокол”. — Я не буду вам врать. Шерри кивнула. И вышла. В коридоре она остановилась. Не потому что не знала, куда идти. Потому что знала слишком точно. К Грейс. К палате. К аппаратам. К Леону, который, скорее всего, уже стоит там так неподвижно, будто если он не двинется, то кошмар хотя бы на минуту перестанет существовать. Она дошла до медблока быстро. У входа никто её больше не остановил. В палате свет был приглушён. Грейс лежала так же. Леон стоял у стены, в тени, почти не меняя положения. Мятая рубашка, рукава закатаны, туго затянута портупея. На лице — ничего лишнего. Только эта сухая, страшная усталость человека, который опять не успел. Шерри вошла тихо. Леон повернул голову. Она хотела что-то сказать. Что угодно. Про протокол. Про Марка. Про основной центр. Про то, что теперь она будет контролировать допуск. Про то, что Грейс скоро очнётся. Про то, что всё это не его вина. Последнее было особенно глупым, потому что он всё равно не поверил бы. Шерри открыла рот. И не нашла ни одного слова, которое не выглядело бы дешёвой подделкой. Леон посмотрел на неё. Потом подошёл. Просто оказался рядом, поднял руку и обнял её за плечи. Одной рукой. Крепко. Притянул к себе, и Шерри устало уткнулась лицом ему в плечо раньше, чем успела решить, можно ли. Его подбородок лёг ей на макушку, на короткие светлые волосы. Тяжёлый. Тёплый. Родной. — Справимся, — сказал он тихо. — Мы же вместе. Вот от этого она и заплакала. Просто сжалась пальцами в его рубашке и наконец позволила себе несколько коротких, злых, почти беззвучных всхлипов. — Я её убью, — шептала она ему в плечо. Голос вышел глухой. — Когда очнётся. — Встанешь в очередь. Шерри хрипло выдохнула. Почти смехом. Леон держал её молча. Слегка укачивая. В кровати между аппаратами Грейс не шевелилась. За окном ночь наконец стала нормальной ночью — тёмной, мокрой, без всякой торжественности. Шерри стояла, вцепившись в Леона, и ненавидела всех. И ещё сильнее ненавидела то, что Леон сказал правду. Справятся. Не потому что умеют. А потому что вариантов, как обычно, никто не оставил. Утро наступило медленно. Грейс всё же открыла глаза. Леон всё ещё молчал. Это раздражало сильнее, чем Шерри. Потому что Шерри хотя бы честно стояла посреди своей ярости, растрёпанная, с красными глазами и отвратительным желанием заботиться через угрозы. Леон сидел тихо. Слишком тихо. Вчера даже его внутренний голос заткнулся. Редкое событие. Можно было бы отметить в календаре, если бы календарь ещё не был занят пунктом: “девушка, которую ты оттолкнул с хирургической точностью, подписала согласие на смерть, пока ты был в ДСО и изображал полезного взрослого, чтобы умирая смотреть на твое кислое лицо”. Сегодня этот голос начинал возвращаться. Урывками. Для санитарного контроля. Чтобы остатки благоразумия не вытекли из него окончательно и он не пошёл искать Нолана с Марком слишком буквально. Отлично, Кеннеди. Снова блестяще. Отступил, чтобы не ломать ей жизнь, — и жизнь тут же нашла тех, кто сломает её без тебя. Профессионал. Грейс посмотрела на него. — Ты тоже будешь читать лекцию? Он поднял глаза. — Нет. — Приятно слышать. — Позже. Шерри хмыкнула. — Вот. Видишь. Он всё-таки обучаемый. Грейс попыталась улыбнуться, но вышло плохо. По лицу Шерри это сразу ударило. Леон тоже увидел. Конечно, увидел. Он теперь вообще видел слишком много. Поздно, криво, с опозданием на пару подписей и один почти летальный протокол, но видел. Ещё один пункт в резюме: внимательный мужчина, когда уже бессмысленно. Шерри подала ей воду. Не сразу в руку — сначала придержала затылок, помогла приподняться, поднесла стакан. Практично. Точно. Сердито. Пальцы у неё были холодные. Грейс сделала несколько глотков. Горло отозвалось болью. Леон смотрел на её руку на стакане. Тонкие пальцы. Сухая кожа у костяшек. Следы пластыря. Синяк от катетера. Всё мелкое, медицинское, официально незначительное. И почему-то именно это хотелось разбить. Стакан. Себя, желательно. Но палата была государственная, аппаратура дорогая, Шерри рядом, а зрелый мужчина должен хотя бы иногда не вести себя как ущербный подросток с боевой подготовкой. Он сцепил руки крепче. — Что было? — спросила Грейс. Шерри посмотрела на неё так, будто вопрос сам по себе был оскорблением медицины, дружбы и здравого смысла. — А ты как думаешь? — Я думаю, что подписала бумагу, потом меня куда-то повели, потом врачи выглядели так, будто им угрожали не меньше меня. — Очень точный отчёт. Можно сразу в дело подшить. Леон наконец встал. Не резко. Хотя хотелось резко. Хотелось вообще многое. Например, вернуться на сутки назад и не быть таким образцовым куском самоконтроля. Но машина времени, как всегда, отсутствовала в стандартной комплектации ДСО. Зато был доступ к закрытым объектам, оружию и собственной идиотской выдержке. Прекрасный набор. Палата сразу стала меньше. Он подошёл к изножью кровати, остановился на расстоянии, где не нависал, не давил, не делал из себя стену. Просто был там. Высокий, усталый, собранный из плохой ночи и ещё худшего молчания. — Протокол первого дня слили со вторым, — сказал он. — Без Шерри. Без Райана. Без нормальной оценки нагрузки кураторами. Грейс моргнула. — Профессионально. — Нет. Вот теперь в голосе появился металл. Не громкий. Хуже. Райан вернулся через три дня. И не в том состоянии, в котором люди обычно входят в палату к женщине, с которой собирались когда-нибудь провести хотя бы один полноценный вечер. Он прибыл на базу, с парой дней без сна. Наспех принял душ, надел футболку, тактические брюки. У него была разбита скула, ссадина у линии челюсти, кожа на костяшках содрана, на шее — тёмная полоса от ремня или чужой руки. Форма даже чистой пахла пылью, холодом, антисептиком и тем рабочим полем, о котором потом в отчётах писали сухо: контактная группа, зачистка, минимальные потери. Грейс сидела на кровати прямо. Бледная, собранная, с катетером в руке и таким лицом, будто её официально вернули в рабочее состояние. Шерри была у окна с планшетом. Леон стоял у стены. Когда дверь открылась, оба повернулись сразу. Райан вошёл, увидел Грейс — и остановился. Опешил. Он смотрел на Грейс. На пластырь. На следы инъекций. На секунду в нём не осталось ни бойца, ни дисциплины, ни всей этой взрослой выдержки, которая обычно держала его лицо в порядке. Только злость. — Кто? — спросил он. Грейс закрыла глаза. — Райан. — Я спросил не тебя. Леон сказал: — Поздно. Райан медленно повернул голову к нему. — Для чего? — Для первого желания. Райан понял. Физического. Простого. Самого бесполезного. — А для второго? Леон выдержал взгляд. — Тоже. Шерри резко выдохнула носом. — Один вернулся с войны, второй уже три дня стоит у стены как памятник плохим решениям. Может, кто-нибудь вспомнит, что она не трофей между вами, а пациент, которого я, к сожалению, пока не могу придушить лично? Грейс открыла глаза. — Я всё ещё здесь. — Да, — сказала Шерри. — В этом и проблема. Ты здесь, и мне приходится быть цивилизованной. Райан подошёл к кровати. Не сразу коснулся. Сначала просто встал рядом, слишком большой для этой стерильной палаты, слишком живой после всех этих листов, допусков, маркеров и чужих подписей. Потом всё-таки взял её руку. Очень осторожно. И это было почти хуже, чем если бы он злился громко. — Что ты подписала? — спросил он. Грейс посмотрела на их руки. — Очень эффективный документ. Шерри скривилась. Грейс слабо усмехнулась. Райан сжал её пальцы чуть крепче. — Зачем? Грейс подняла на него глаза. Она могла бы сказать много. Про Шерри. Про Леона. Про него самого. Про то, что угрозы были разложены так аккуратно, что спорить с ними было почти смешно. Про Эмили, которую никто прямо не трогал, потому что и не надо было — ребёнок уже был внутри всех их решений. Но Райан стоял перед ней с разбитым лицом и такой яростью под кожей, что правда сейчас могла стать ещё одним оружием. Поэтому она сказала только: — Они пришли за вами. Райан понял. Не сразу весь смысл. Но достаточно. Его лицо изменилось. Стало тяжелее. — Меня тоже назвали? Грейс молчала. Этого хватило. Он отпустил её руку, провёл ладонью по лицу и тихо выругался. Леон отвёл взгляд к полу. Райан заметил. — Ты знал? — Уже после. — И? Леон посмотрел на него.Усталый.Злой.Слишком пустой внутри, чтобы защищаться красиво. — И я всё ещё здесь, потому что Шерри пока не разрешила мне сделать хуже. Шерри подняла палец. — Неверно. Я сказала: “не делай хуже моей палате”. Это разные уровни допуска к идиотизму. Грейс вдруг тихо рассмеялась. Коротко. Слишком слабо. Все трое посмотрели на неё так, будто звук был чем-то опасным. — Простите, — сказала она. — Просто вы все такие… функциональные. Шерри закрыла глаза. — Я уйду в монастырь. В вооружённый. Райан опустился на стул рядом с кроватью. Хотя скорее просто рухнул. Теперь движение далось ему тяжелее. Только тогда стало видно, насколько он сам держится на остатках. Ссадины были не главным. Усталость сидела глубже: в плечах, в шее, в том, как он не сразу нашёл удобное положение для руки. Грейс посмотрела на его лицо. — Тебя отправили в боевой сектор вместо подготовки по южной точке? — Угу. Видимо, решили проверить, насколько я полезен, если меня убрать от тебя. Теперь я понял почему. Леон сухо сказал: — Очень тонкая организация труда. Пауза вышла плохая. Но уже не взрывоопасная. Скорее живая. С той усталой злостью, которая не отменяет главного: все они вернулись. Не целыми, не вовремя, не в правильном порядке, но вернулись. Шерри забрала со стола карту Грейс, глянула на показатели и снова стала деловой. — Значит так. Её новый статус — не тема для семейного собрания. Он мерзкий, незаконно-законный и уже вшит в протоколы. Я буду контролировать объём тестов. Леон будет делать вид, что не собирается никого калечить. Райан будет сидеть и не кровоточить на мой пол боевыми ранами. Грейс будет функциональным аналитиком, а не героиней дорогого эксперимента. — А если я не согласна? — спросила Грейс. Шерри посмотрела на неё. — Тогда я всё-таки тебя придушу. Медленно. С любовью. По инструкции. Грейс кивнула. — Принято. Райан вдруг наклонился и поцеловал её в костяшки пальцев. Коротко. Просто прижался губами, закрыв глаза. Как будто повинившись, что не дослужился до неприкосновенности Кеннеди или Биркин. Без красивой сцены. Просто не удержался. Леон это увидел. Внутри у него что-то дёрнулось — старое, тупое, заслуженное. Прекрасно, Кеннеди. Ты же удержался. Молодец. Теперь смотри, как рядом с ней оказывается тот, кто не превращает каждое прикосновение в межведомственный кризис. Билеты бесплатные. Места на первом ряду. Он ничего не сказал. Только чуть сильнее сжал челюсть. Грейс бросила на него взгляд именно в этот момент. Почувствовала. И на секунду между ними прошло что-то тихое, точное, неуместное для палаты, где Шерри уже раскладывала назначения, а Райан всё ещё держал её руку. Не признание. Просто напоминание: ничего не закончилось. За дверью базы уже двигался следующий уровень работы: запрос из основного научного центра, матрица клоновой линии, ELPIS в крови Эмили, карта Грейс, которую Нолан и Марк подшили в отчёт как новую точку риска. И всё это только начинало складываться в маршрут.