Сдать проект, собрать себя

SeanWei: «Никогда не сомневайся в Цзянах». SeanWei: «Всем просто повезло, что в твоей поездке не была заинтересована тётя Юй». SeanWei: «Но Цзян Чэн — это такая тётя Юй на минималках, подобрее и с чувством юмора». SeanWei: «Я хотел бы это слышать, реально». SeanWei: «Я на нервах рисовал». SeanWei отправил изображение *мужская рука с заметными проступающими венами комкает простыню* 蓝忘机 (Lan Wangji): «Это непристойно». SeanWei: «Эй! Это рука! Твоя». 蓝忘机 (Lan Wangji): «Я знаю. Это непристойно, как и все руки, которые ты рисуешь». SeanWei: «В следующий раз я пришлю тебе свою». Это будет непристойно вдвойне. Спустя час получил новый файл, но это были не руки. Знакомая до малейшего изгиба, до пятнышка, до жилки шея, от контура нижней челюсти до верха ключиц. Карандашный детализированный рисунок с контрастными светотенями вызвал лёгкое головокружение и потерю ориентации в пространстве. 蓝忘机 (Lan Wangji): «Усянь». SeanWei: «Тебе понравилось. Ну, скажи, что тебе понравилось!» SeanWei: «Я же знаю!» 蓝忘机 (Lan Wangji): «Твой брат сказал о клипсе в носу. Что он имел в виду?» SeanWei отправил изображение *сэлфи с серебряным колечком в левой ноздре*. SeanWei: «Нравится?» 蓝忘机 (Lan Wangji): «Нет». SeanWei: «Нет?????» SeanWei: «Почему?» SeanWei: «Да ладно?!» SeanWei: «Так лучше?» SeanWei отправил изображение *сэлфи без клипсы*. 蓝忘机 (Lan Wangji): «Да». SeanWei: «Чёрт». SeanWei: «Стоп». SeanWei: «Важно». SeanWei: «А в ухе нравится?». 蓝忘机 (Lan Wangji) печатает… 蓝忘机 (Lan Wangji) печатает… SeanWei: «Ты там поэму сочиняешь?» 蓝忘机 (Lan Wangji): «Нравится». SeanWei: «Так и знал!» SeanWei: «Не только на вид, да?» SeanWei: «На вкус тоже?» SeanWei: «Я тебя знаю, ты не будешь врать». 蓝忘机 (Lan Wangji): «Не буду». SeanWei: «Йес!» SeanWei: «Ванцзи, что скажешь насчёт пирсинга в языке?» 蓝忘机 (Lan Wangji): «Нет». SeanWei: «Почему? *эмодзи слёзы*». SeanWei: «Будет очень интересно целоваться». SeanWei: «И не только целоваться *эмодзи подмигивание*». 蓝忘机 (Lan Wangji): «Нет». SeanWei: «Почему?!» 蓝忘机 (Lan Wangji): «Тебе придётся снимать его всякий раз перед поцелуем. Это неудобно, нерационально и непрактично». SeanWei: «Окей, окей, никакого пирсинга». SeanWei: «Я понял». SeanWei: «Ты запрещаешь». SeanWei: «Чёрт». 蓝忘机 (Lan Wangji): «В чём дело?» SeanWei: «Мне не стоит ставить слова „ты“ и „запрещать“ в одно предложение». SeanWei: «Иначе мой мозг сразу подкидывает ассоциации». SeanWei: «Очень горячие ассоциации». SeanWei: «Мне надо знать, появляются они у тебя или нет». SeanWei: «Мне не надо знать». SeanWei: «Прямо сейчас мне надо подышать и покурить». SeanWei: «Всё, стоп». SeanWei: «Я думал развести тебя на секстинг, но понял, что сам не вывезу *эмодзи хохот*». SeanWei: «Просто скучаю». SeanWei: «Ага, как дебил, за день соскучился ужасно». 蓝忘机 (Lan Wangji) печатает… 蓝忘机 (Lan Wangji): «Я тоже соскучился. Мы увидимся завтра с утра, если получился. После второй пары я уеду — встречать брата из аэропорта. Вернусь вечером и приду в цех». SeanWei: «О, твой брат возвращается на каникулы? Круто! Вот по кому ты, думаю, соскучился до смерти!» SeanWei: «Мы утром вряд ли увидимся, у меня первые две пары без перерыва *эмодзи слёзы*». SeanWei: «Забей». SeanWei: «Проведи время с братом». SeanWei: «А вечером мы выгоним всех из цеха *эмодзи подмигивание*». SeanWei: «И я огребу за все свои рисунки. Да?». 蓝忘机 (Lan Wangji): «Да». SeanWei: «Целую *три эмодзи поцелуй*».

***

Волнение захлёстывало. Лань Ванцзи смотрел сквозь толпу и едва скрывал нетерпение. Самолёт приземлился уже сорок минут назад, значит, уже совсем скоро… Вот он! Высокий, стройный, в светлых брюках и лёгком синем пиджаке, он непринуждённо катил за собой небольшой чемодан. Немного иначе постригся — волосы лежали на бок, ему очень шло. Все говорили, что братья Лань похожи, но это не так. Лань Ванцзи знал, что никогда не сумеет выглядеть настолько расслабленным, свободным и полным внутренней силы. Содержание влияет на форму. — Ванцзи! — воскликнул Сичэнь. — Я тебя едва узнал, чудесно выглядишь. Нет-нет, не трогай, мы с этим чемоданом уже сроднились. Так много поменялось за этот семестр. Впервые в жизни, стоя рядом с Сичэнем, Лань Ванцзи осознавал, что хочет его обнять. Даже не коротко, а изо всех сил, прижаться, вдохнуть тёплый древесный запах одеколона. Вэй Усянь и Цзян Чэн постоянно обнимались. При встрече — почти всегда. Когда стояли рядом, один так или иначе приобнимал другого за шею или за плечи. Во время занятий спортом они пихались, толкались, у них был бессмысленный ритуал пожимания рук, который включал в себя шесть или семь действий. Конечно, это принято далеко не у всех. Но — захотелось. Хотя, конечно, постеснялся. Пока шли по аэропорту, Сичэнь рассказывал о перелёте, о том, что в этот раз нервно и долго проходил границу. Потом — о китаянке, которая настойчиво пыталась говорить с ним по-японски. — Думаю, дядя не обидится, если мы слегка задержимся, — произнёс Сичэнь. — Я смертельно хочу кофе. — Ты пьёшь кофе? — Тяжкий грех, знаю. Но иначе бы не выжил. Что, сядем где-нибудь? И я тебя послушаю хоть. Устроились в кофейне. Вэй Усянь всегда брал американо, два шота эспрессо. Брат выбрал латте с карамельным сиропом. Лань Ванцзи предпочёл чай. — Ну, что, начнём с самого актуального: кто твой новый стилист? Лань Ванцзи опустил взгляд. Он так много мечтал рассказать! Сичэню — вообще всё. Особенно про Вэй Усяня. Эта горячая драгоценная тайна жгла изнутри, её хотелось извлечь на свет. Хотя бы ему показать. — Я общался с художниками и дизайнерами в этом году. — Ничего себе! — Они сказали, что мои пиджаки ужасны. Как минимум — глубоко устарели. Поэтому он сидел напротив брата в тёмно-синей хлопковой рубашке с мягким воротом и закатанными рукавами. И Хэлен грозилась в следующий раз самостоятельно его подстричь, что звучало страшновато. — Ты послушался? — Уговорили. Они хорошие. Они мне нравятся. — Я счастлив это слышать. Художники или нет, но у тебя появились друзья. Ты не представляешь, как меня это радует, особенно после прошлого семестра. Лань Ванцзи кивнул и сделал глоток невкусного чая. Добавил: — Я поеду на стажировку. В Лондон. С сентября. Брат улыбнулся радостно и мягко. — Это прекрасно, Ванцзи. Это по итогам твоего проекта? Что сказал дядя? — Он… не был доволен. — Да ещё бы… — пробормотал Сичэнь. — Это очень хорошо, Ванцзи, очень. — Он постучал ногтем по бортику кружки. — Тебе стоит вырваться из дома хоть на время. Перезагрузить голову. — Сичэнь? — Да нет… Не знаю. — Отвёл взгляд и сказал странным тоном: — Хочешь правду? Совершенно не рвусь в особняк. Лучше бы ещё тут посидел. — Дядя скучал. — Угу. Не сомневаюсь. Его что-то тяготило, очевидно. — Он жалеет, что отпустил тебя в Токио. На лице Сичэня появилась грустная усмешка. — Сюрприз. — Запрокинув голову, он тихо произнёс куда-то туда, в потолок, в шум объявлений: — Я не хочу домой, Ванцзи. Никогда не хотел возвращаться. Все вокруг предвкушают, собирают вещи, а я сижу и думаю: вот бы задержаться. До мурашек. — Надеюсь, что ты меня не понимаешь. Он и не понял бы. Никогда бы не понял, как сильно мёрзнет, не окажись под жаркими лучами доброго солнца. — Это неправильно, — тихо сказал Лань Ванцзи. — Неблагодарно. Но я понимаю. Сичэнь посмотрел удивлённо. — У тебя были интересные полгода, да? Да. — Странно видеть, ты очень повзрослел. Даже не знаю, в чём, пока не понял, но что-то поменялось. Как чай? — И рассмеялся, не дожидаясь ответа. — Ничего, дома будет вкусный. Я почти допил. Пошли? Не буду спрашивать про учёбу, лучше давай про художников. Они не успели дойти до парковки, когда с губ впервые сорвалось: «Вэй Усянь». Спустя пятнадцать минут дороги Сичэнь воскликнул весело: — Сдаюсь! Я должен либо перестать слушать про этого парня, либо познакомиться с ним. Шучу. Шучу… Хотя познакомиться буду не против, если он так для тебя важен. Это Сичэнь. Лань Ванцзи доверял ему безусловно. Поглядывая то в лобовое, то в боковые зеркала, он думал. Это Сичэнь. Он успокаивал, когда снились кошмары, заступался перед учениками и учителями. В особо тяжёлые дни, когда Лань Ванцзи не в состоянии был говорить, они с Сичэнем писали друг другу письма в соседние комнаты. — Напомни, чтобы я больше не садился к тебе в машину. — Мгм. — Я не уверен, что ты читал ПДД. — Помню наизусть. — Знаешь что-нибудь про термин «безопасное вождение»? Лань Ванцзи пожал плечами. Он ехал безопасно, не его проблемы, если кому-то казалось иначе. — Может, положишь вторую руку на руль? — Мгм? Зачем? Будет надо — подхватит. Но, раз уж Сичэню это важно, он послушался. — Ну, о чём задумался? Какими словами об этом говорят? — Ванцзи? — Я… Он никогда не говорил о подобном, даже не задумывался о таком разговоре. Он десять раз прогонял в голове диалог с дядей о Хуан Ли, но ничего общего не находил. «В последние два месяца я стал довольно близко общаться с девушкой по имени Хуан Ли». «Высокая успеваемость», «достойная семья», «играет на скрипке»… Забавно, что первые два пункта отлично подходили к Вэй Усяню. А вот на скрипке, к счастью, не играет. Выдохнул. Нервные, дурные мысли. — Я могу рассказать тебе личное? — Всегда. — Очень личное. — Давай уже. — Мне очень нравится один человек. Пауза. — Да, вот это я слетал в Токио, конечно. — Насмешливо. — Как её зовут? — Его. Очень долгая пауза. Прохладно: — У меня какие-то аудиальные проблемы с восприятием китайских местоимений. — Мне нравится парень. — Заправка через четыреста метров, сверни. Перестраиваясь через три полосы на скорости сто шестьдесят, Лань Ванцзи осознавал: он сказал зря. Это была страшная ошибка. Внутри всё сжалось, похолодели руки. Почему? Почему голос Сичэня стал настолько отстранённым? Лань Ванцзи припарковался рядом с минивэном и отважно повернул голову. Брат смотрел прямо перед собой, и в его лице не осталось ничего мягкого и дружелюбного. — Сичэнь? Тот медленно выдохнул и одарил тяжёлым взглядом. — Хорошо. Хорошо, я понимаю, при твоём небольшом социальном опыте перепутать дружескую привязанность и влечение нетрудно. Серьёзно? Нет, Лань Ванцзи хватало опыта, чтобы ни при каких обстоятельствах не перепутать одно и другое. Ничего общего. Ты не хочешь вонзить зубы в шею своему другу или целовать его, прижав к стене, не говоря уже об остальном. — Конечно, его зовут Вэй Усянь. Человек с белыми волосами и художественными талантами. Никаких сомнений. — А потом вдруг резко: — Да ты с ума сошёл?! — Сичэнь! — Молчи! Как коммунист и атеист, советую: моли богов, чтобы дядя не узнал! Он был не просто сердит, а в ярости, и пламя в его глазах сжигало до углей. За что так?! Это же Сичэнь, он всегда всё понимает! Почему не понял настолько простого? — Уф… Извини, сорвался. Значит, так, Ванцзи, послушай меня внимательно. — Он сделал несколько глубоких вдохов, повернулся всем корпусом и взял за запястье, словно собрался мерить пульс. — Это умопомрачение. Нас воспитывали в, скажем честно, травматичных условиях, и это могло повлиять… Да. Это сбой в восприятии собственного тела и понятии влечения. Мы всё исправим, хорошо? Впервые в жизни Лань Ванцзи вырвал руку из пальцев брата, первым разорвал тактильный контакт, которого всегда так жаждал. Уточнил: — Что? — М? — Что вы исправите? — С акцентом на «вы», потому что лично он в этом участвовать не собирался. — Отклонение. Послушай, Ванцзи, мне плевать, сколько правил ты нарушаешь. Я не вёл и не веду монашескую жизнь, тебе тоже не советую. Но это… Ты себе сломаешь жизнь. Любая сплетня разрушит твою репутацию до основания. Так. — Он потёр переносицу. — Я не скажу дяде, разумеется. Не хочу думать, в каком погребе он тебя запрёт за такое. Нет, дяде ни слова. Но ты! Ты никуда, ни в какой Лондон не едешь. Не с ним. Посидишь в университете, остынешь, и всё придёт в норму. Лань Ванцзи закаменел. Внутри него что-то очень хотело начать орать и швырять вещи, но он не умел, поэтому просто стиснул зубы. Сквозь них прошипел: — Я поеду. Трясло. Только не от страха, как должно было быть, а от злости. — Нет. Ванцзи, не поедешь. — Сичэнь покачал головой. — И не окажешься больше рядом с этим… — Вдруг добавил холодно и жёстко: — Если это будет нужно для твоей безопасности и твоего благополучия, я подниму связи и вышвырну его из университета. — Не смей! Лань Ванцзи не знал, откуда взялся голос и почему он оказался таким громким, но Сичэнь замер. — Не смей, — повторил он тише. Колотила нервная дрожь, но язык не распухал во рту. Держало понимание: он обязан исправить свою оплошность. — Я тебе рассказал. — И хорошо. Не хотел бы узнать от других. — Я рассказал, потому что хотел рассказать. — Ванцзи, я понимаю, — проговорил Сичэнь мягче, плавно и с заботой, — не сердись, я нервничаю и реагирую слишком остро, да? Слишком жёстко. Я ценю твоё доверие. Очень. Я благодарен за него. Но моя задача как старшего брата — заботиться о тебе, защищать тебя, оберегать. После минуты молчания Лань Ванцзи сказал тоном, который никогда не думал использовать по отношению к Сичэню: — Тогда ты не справился. Всё равно, что смотреться в отражение, только видеть на лице по ту сторону зеркала незнакомые недоступные эмоции. Удивление, растерянность. — Кури. — Ванцзи? — Ты третий раз лезешь за пачкой в карман. Кури, я привык. Пауза. — Зажигалка в чемодане. — Бардачок. Вэй Усянь, забывший зажигалку, выглядел слишком несчастным. Проще было положить запасную. Сичэнь курил совершенно другие сигареты, терпкие, крепкие. Приоткрыл окно и выпускал дым на улицу. Видимо, все курильщики в этом одинаковые. Только докурив и завернув окурок в бумажный платок, Сичэнь опять повернулся и спросил устало: — Почему? Почему не справился? Долго, очень долго Лань Ванцзи подбирал ответ. — Потому что тебя не было. И этим он нанёс удар, куда сильнее, чем собирался. Сичэнь приходил, защищал, решал проблемы и исчезал. Спортивные или военные сборы, волонтёрство, сельскохозяйственная практика, дежурство в музеях, учебные выезды. — У меня была насыщенная школьная жизнь, — пробормотал он. — Мне всегда это нравилось. — Это ложь. Негромкий смех. — Я лгу и себе, не переживай. Я ненавидел каждую минуту жизни в казармах и приложил много усилий, чтобы так и не прополоть ни одной положенной грядки. Но кубки за бадминтон получены честно. Возможно, ничего кошмарнее Лань Ванзцзи ещё не видел. На месте родного и любимого брата оказался незнакомец с тяжёлым взглядом и жёсткой напряжённой морщинкой между идеальных угольных бровей. Он говорил голосом Сичэня, смотрел его глазами, но не был им. Спустя вечность этот человек признался: — Я не хотел быть дома. Если выбирать, каторга всё же немного веселее одиночной камеры. Весь мой активизм — пачка билетов на волю, подышать. Что угодно, лишь бы подальше от… Ты не понимаешь и никогда не понимал. — Ты ошибаешься. Он понимал, потому что уже два с половиной месяца был на свободе, дышал воздухом, чувствовал объятия. Стало даже не страшно и не больно, а очень грустно. Лань Ванцзи откинулся на спинку сидения, прикрыл глаза и произнёс: — Ты никогда не брал меня с собой. — Я этого отчаянно избегал, веришь? — Да. — Я люблю тебя, А-Цзи, всегда любил, но это давалось очень трудно. Когда ты пошёл в первый класс, я облегчённо выдохнул. Никто почему-то не хотел заниматься с тобой упражнениями от логопеда, письмом и счётом, кроме меня. Первые твои три-четыре года в школе я ежедневно ходил по преподавателям, всё время что-то объяснял. Когда ты освоился, я просто… — Понимаю. — Это даже звучит ужасно. — Твоё наказание. — И наказание, и награда. Я очень гордился твоими успехами. Немного даже эгоистично, ведь я приложил к ним руку. Лучший ученик школы, лучший студент своего года в университете. Гордился, хвалил, гладил по щеке. В отличие от дяди, он мог сказать: «Ты молодец, не сомневался, что ты сдашь всё на „отлично“». — Я всегда ненавидел, когда тебя наказывали, — продолжил он. — Смотрел, и всё переворачивалось. Думал: да лучше бы меня, чем тебя! Ни разу не вступился. — Ты и не должен был. — Как сказать… Я хотел. Хотя бы прийти ночью во двор, встать на колени рядом с тобой, сказать, что это несправедливо, ты не виноват. Лань Ванцзи содрогнулся от этих слов. Всего дважды он заслуживал это наказание — простоять всю ночь на коленях во дворе. Мучительно. Но он не опозорил бы себя слабостью, рыданиями, попытками стучаться в запертую дверь, даже сменой позы. Его наказывали за дело. Он должен был принять эту кару целиком. — Знаешь, почему не вступался? — спросил Сичэнь со вздохом. — Потому что ты принимал наказания с видом человека, который считает, что это правильно. Ты видел смысл в этой системе, и я не желал делать из тебя такого же лицемера, как я сам. Увы, Сичэнь был прав. — Глупо и жестоко, да? Но сколько мне было? Пятнадцать? Семнадцать? Я понятия не имел, как правильно. — Почти шёпотом: — Мне двадцать четыре, и я всё равно не знаю. — Да. — Да? — Да. А если ты не знаешь, ты не имеешь права диктовать. Сичэнь опустил голову. Заметил ровным тоном: — Ты изменился. В лучшую сторону. И мне отвратительно думать, что из-за него. Неуместно пришла в голову мысль: как бы отреагировал цех? Что сказала бы жёсткая Эмили или ироничная увлечённая Хэлен? Даже не Вэй Усянь, потому что он бы уже пришёл в бешенство. — Почему? — спросил Лань Ванцзи, иррационально чувствуя поддержку этой разношёрстной группы. — Что — почему? — Почему отвратительно? — Это противоестественно. Глаза в глаза. У Сичэня они цвета тёмного мёда или сердолика, светятся изнутри умом и добротой. Ещё одно «почему»: почему вдруг он решил стать жестоким? Зачем? — Это против природы, против морали и здравого смысла. Мне даже подумать об этом гадко! — Он поморщился. — Я не курю. — М? — Мне не нравится. Я пробовал, но повторять не буду. Сичэнь усмехнулся: — Это немножко другое. Кроме моих лёгких… — Кому я могу навредить? Кроме своей репутации? — Этого достаточно. Ванцзи, прости меня, я знаю, что это может сейчас казаться несправедливым, даже насилием, но спустя год-два ты сам поблагодаришь меня за это решение. Никогда. Лань Ванцзи, не отводя взгляда, произнёс медленно: — Ты можешь сказать дяде. Запретить. Ты можешь. — Он прищурился, чувствуя в груди кольцами свернувшийся гнев. — Но? — Я не лгу. — Знаю и очень ценю это качество. — И это будет последний раз в жизни, когда я говорю с тобой. Даже если будет больно, даже если будет отчаянно скучать, предательства не простит. — Ты действительно поставишь меня перед таким выбором? — на выдохе спросил Сичэнь. Идиотский вопрос. — Ванцзи… Что ты хочешь? Чтобы я закрыл глаза на то, что моего брата… У тебя очень страшный взгляд. Неужели это настолько важно? Я не могу этого понять. — Не нужно. Сичэнь достал вторую сигарету и выкурил её в молчании. Начался дождь, капли забили по лобовому. У Сичэня на запястье были умные часы, взгляд цеплялся за них. — Хорошо, — заговорил он, закрывая окно, — мне неприятно оказываться в такой ситуации, но, допустим, я промолчу. Как ты можешь знать, что человек, обладающий подобными наклонностями, надёжен? С наклонностями — глупость. Вэй Усянь, который мог заполучить кого угодно, вообще не интересовался кем бы то ни было до недавнего времени. Это очень льстило и вызывало огромное чувство собственничества, навязчивое: «Мой». Только его, полностью. — Я знаю. — Ты доверяешь мне? — Мгм. — Больно слышать сомнение. Но если доверяешь хоть немного, поверь: эти отношения не принесут ничего хорошего, только позор и сожаления. Сейчас ещё не поздно это изменить. Поезжай, куда хочешь, но подумай! Проанализируй. Почему этот человек решил затянуть тебя в подобное? Что им двигало? Что ему нужно? И вот тут стало совсем смешно, только смех сплетался с яростью. — Я затянул его. Я... поцеловал его. Он удивился. Сичэнь подавился вздохом. — Он в пятёрке лучших по своей специальности. Один из самых популярных студентов университета. Его любит декан и большая часть профессоров. Он талантлив. Его брат — партийный активист и способен защитить его. Его семья владеет большой компанией. Ему ничего. От меня. Не нужно. И сама мысль об этом была оскорбительна. — Я это начал. Мне нужно. — Что нужно?.. — Но ответить не дал. — Ванцзи, послушаешь меня ещё минутку? Я уже говорил, ты сам это знаешь, обстановка в нашем доме никогда не была здоровой. Это не значит, что дядя нас не любит или хотел нам навредить. Он делал всё возможное, чтобы мы выросли благополучными адекватными людьми. Но его методы сильно расходились с идеями современной педагогики и психологии. Ты пережил, помимо прочего, тяжелейшее событие, которое не могло не наложить отпечаток. У тебя никогда не было друзей, ты не любишь, когда тебя трогают, из-за чего, возможно, сформировалось что-то вроде сенсорной депривации. Слушаешь, да? Лань Ванцзи кивнул. — Хорошо. Вдруг появляется яркий человек, наверняка очень тактильный, весёлый. Он тебя касается, обнимает, ты хочешь быть к нему ближе. Вижу, что прав. Что происходит дальше: нехватка человеческой близости сплетается с жёстко подавленной сексуальностью. Не совсем то, что он хотел бы обсуждать с братом, но выхода не было. — Сейчас я очень жалею, что не обсудил с тобой этот вопрос сам. Почему-то думал, что ты сам разберёшься. У меня ушло больше года, чтобы осознать: секс — это нормальная часть жизни взрослого человека. И то, мне повезло с первой девушкой. В твоём случае произошёл сбой. Нарушение. Ты перенёс желание на первого человека, который оказался так близко к тебе. Вероятно… Кхм, да, пожалуй, так. Вероятно, он и сам не очень опытен в этом вопросе. Поэтому вы запутались оба. Звучало как полная ерунда. — Это не так. Я встречался с девушкой. Хорошей. Она мне не была нужна. — Ох… Они оба снова замолчали. Сичэню было больно, его ломало изнутри, и очень хотелось это прекратить любой ценой. Кроме этой. — А если кто-то узнает? — Его репутации это не навредит. — А твоей? — Мой выбор. — Ванцзи… — Мне жаль, — произнёс Лань Ванцзи, переключая передачу на «драйв» и трогаясь с места. — Это ещё можно исправить. — Мне жаль, что я сказал. Сичэнь спрятал лицо в ладони.