Сдать проект, собрать себя

— Хорош страдать хернёй! Я не фарфоровая, сука, ваза! Просто вставь. — Нет. — Ванцзи… Сначала был страх. Потом предвкушение, смешанное со стыдом. Потом стыд, смешанный с возбуждением, потом возбуждение… А теперь? Обречённость. — Нет, — повторил он, понимая, что на более длинную реплику его не хватит. — Окей. Нахер… Этого допустить было нельзя. Лань Ванцзи успел нависнуть над ним, заблокировать плечо и бедро, чтобы точно не ушёл. — Пусти! — Нет. — Да что — нет! Пусти, у меня пострадали жопа и самооценка, мне надо покурить! И выпить… Исключено. Он никуда не денется. Не сейчас. Они ходили вокруг этой идеи долго, с Лондона. Вэй Усянь умел доводить до белого каления, до дрожи, до скрипа зубов. И он настойчиво это делал, кажется, не совсем понимая: агитация тут совершенно не требуется. Взять его. Быть в нём. Обладать им. Могло ли существовать в мире что-то настолько же желанное? Они выбрали субботу — чтобы наутро не нужно было вставать и куда-то ехать. Убедились, что Эмили с Цзян Чэном с гарантией не появятся в квартире в эти выходные. И, кажется, изучили всю имеющуюся в англоязычном интернете информацию. Лань Ванцзи изучил. Вэй Усянь в основном мешался и шептал на ухо что-то вроде: «Видеоинструкции всегда полезнее текста!» Потратил полчаса, но добился цели — вывел из себя и рванул в сторону. Лань Ванцзи поймал его через десять минут, причём в процессе они едва не снесли журнальный столик в гостиной. Осознал, держа добычу в руках, что сделать с ней ничего не может. Даже кусать бессмысленно, не несёт никакого воспитательного эффекта, только возбуждающий. И Вэй Усянь это знал — хохотал как ненормальный. Так или иначе, они однозначно были готовы к процессу. И сначала всё было прекрасно, хотя и невероятно смущающе. Ничего, смущение можно было пережить. Что угодно ради того момента, когда указательный палец преодолел сопротивление сфинктера и оказался внутри, где было упоительно влажно и горячо. Вэй Усянь смотрел в глаза, чуть приоткрыв зацелованные губы. Было почти невозможно выдержать его пьяного взгляда вкупе с осознанием: он это позволяет. Он этого хочет. Уже даже не возбуждение, а что-то близкое к безумию накрывало с головой. — М-м… Так… Ага. Чёрт. Эти звуки навсегда сохранились в памяти. Возможно, проблемы начались в тот момент, когда они — два человека с почти оконченным высшим образованием, — пять минут пытались надеть презерватив, первый испортили. Это было настолько нелепо и смешно, что, кажется, сбило часть настроя, но они его быстро вернули. А вот потом почему-то… Не получилось. И Лань Ванцзи категорически не собирался продолжать то, что причиняло его любимому боль, от которой выступали слёзы. Ни при каких условиях и обстоятельствах. Вэй Усянь мог сколько угодно ругаться, требовать, шипеть, пошлить и уговаривать. Ему. Было. Больно. И, что хуже всего, он не собирался этого показывать, планировал терпеть. Теперь лежал на простыне, с подушкой под поясницей, демонстрировал знание грязного мата и способность употреблять его в сложных конструкциях. Они были вместе уже больше года. Лань Ванцзи знал, что делать со злым Вэй Усянем, хотя видел его таким очень редко. Ничего. С ним ничего не нужно было делать, просто не отпускать, как бы сильно он ни рвался наружу. Ждать. Горло пережало — осознание произошедшего, всех его оттенков, приходило медленно, но неотвратимо. Лань Ванцзи причинил Вэй Усяню боль, и тот намеревался это скрыть. Вдруг Вэй Усянь осёкся, выдохнул и попросил другим тоном: — Пусти. Я реально хочу покурить. — Кури. Да, в постели, лёжа, поставив пепельницу на живот. Он так делал время от времени. — И выпить. Пожалуйста? Глаза несчастные. Почему? Вот что сбивало с толку. Всё наоборот. Лань Ванцзи должен был мучиться стыдом и злостью на себя. Но прямо сейчас этого не было вовсе. Просто неудача. Мелочь — в сравнении со стылыми глазами. Он позволил Вэй Усяню встать, но надолго не отпустил. Быстро оделся и снова поймал его в объятия, уже в кухонной зоне, со стаканом виски и сигаретой в зубах. Со вздохом щёлкнул зажигалкой, помог прикурить. И это — тоже реальность, в которой он хотел бы жить. Вэй Усянь, голый, на кухне. Со слегка красной и припухшей кожей слева на рёбрах, вокруг татуировки «Стремись совершать невозможное». Текст был написан вертикально. Скоро заживёт. Они договорились, что его интерес к татуировкам останется в пределах разумного. Никакого «рукава». «Ты мне напишешь тушью „Собственность Лань Ванцзи“, я оцифрую и набью на бедре», — пошутил он, доводя одной фразой до полыхающих щёк. Воплощение всего недопустимого и неправильного, но это неважно. — Говорить можешь? — Мгм… — Извини. — Мгм? За что? Лань Ванцзи сглотнул несколько раз. Ему требовался его голос, прямо сейчас, сию минуту. Выдавил: — Нет повода. — М? — Для… извинений. — Это тупо. И ты зря остановился. — Тебе было больно. Он оскалился самой неприятной своей ухмылкой, сделал большой глоток из стакана и уточнил насмешливо: — А ты не заметил, что мне норм? Боль. Я кайфую, окей, я чёртов мазохист, меня всё устраивает. Мне нравится, когда ты причиняешь мне лёгкую боль. Я… Осёкся, отвернулся и снова выпил. Лань Ванцзи обнял его, поднырнув под руку с сигаретой. Погладил по шее сзади, по затылку. Задел отросшую, недавно переплетённую заново косичку. Вдруг услышал совсем-совсем тихо, на грани беззвучности: — Я хочу быть твоим. Так сильно… Никогда у него не было такого надломленного голоса. Глупый Вэй Усянь! «Ты мой!» Как будто это неочевидно, как будто подобная ерунда может это изменить. Как будто существует хоть что-то, способное это изменить. Да, физически он хотел Вэй Усяня целиком, не выпускал бы вовсе, если бы мог. Но это даже не половина, не четверть того, что он испытывал. Ком встал в горле, язык показался неповоротливым. Лань Ванцзи стиснул зубы. Надо было собраться с силами и сказать ему всё это. — Эй? Ты чего? Огромные обеспокоенные глаза. Лань Ванцзи покачал головой и тут же получил ласковый поцелуй в уголок губ. — Забей. Всё хорошо, да? Всё же хорошо? — С тщательно сдерживаемой тревогой. — Мгм. — Я зверски голодный. Будем обедать? — Мгм... Почему сейчас?! Ему надо было заговорить, но он совершенно не в состоянии был этого сделать, стоял, опустив руки, слушал шум пульса и раз за разом сглатывал. Вэй Усянь погладил его по щеке и отошёл к холодильнику. Хрипло, с заметным усилием, запоздало Лань Ванцзи позвал: — Усянь? — Тот обернулся. — Ты мой. Весь мой. Его ослепило сиянием улыбки, но никуда не делось это муторное, утомительное чувство — вины, сожаления, злости на себя, бессилия? В тот момент, когда Вэй Усянь прижимался к нему и бормотал эти слова, пропитанные отчаянием и страхом, Лань Ванцзи обязан был его утешить. Он этого не сделал. «Существует ли для него что-то дороже твоей искренней свободной улыбки?» Дело в другом, Эмили неправа. Этот сбивчивый, полный отчаяния шёпот только что расставил всё по местам. Вэй Усяню нужно было чувствовать себя в безопасности. Но для этого рядом должен быть кто-то сильный. Не тот, с кем надо возиться, а тот, на кого можно положиться. — Весь мой, — повторил Лань Ванцзи и впервые осознал, что право на эти слова ещё надо заслужить.

***

Женщина в кресле неуловимо напоминала профессора Чжан. Тоже коротко стриженые седые волосы, тоже стильный брючный костюм. Кабинет был небольшим, отделанным современно и спокойно. Светлые стены, несколько растений на окнах, кресло, пуфики цвета морской волны, абстрактные ненавязчивые картины на стенах. Женщина предложила сесть, но не сказала, куда. Лань Ванцзи выбрал стул с прямой спинкой — так куда пристойнее, чем пуфик. — Скажите, господин Лань, что вас привело ко мне? — спросила она спокойным профессиональным голосом. Хорошо. Он долго выбирал доктора Су Мэйхуа: максимально проверенный и научно обоснованный подход — когнитивно-поведенческая терапия, двойной китайско-британский диплом, курсы повышения квалификации, большой опыт работы. Понимал, что не стоит иди к мужчине. Слишком жёсткой будет иерархия, а в статьях по теме отмечалось, что это идёт во вред результатам. — Прежде чем мы начнём, — произнёс он отстранённо, глядя, на всякий случай, слегка мимо. — Озвучу факт, который влияет на дальнейшую работу. Я состою в отношениях с мужчиной. Это проблема? — Нет, — сказала она, — это не проблема. Хорошо. — Итак, что вас привело? Он готовился к ответу на этот вопрос, поэтому смог сказать гладко, несмотря на внутреннее напряжение и волнение: — Меня не устраивает моя реакция на стрессовые ситуации. В состоянии эмоционального возбуждения я периодически сталкиваюсь с нарушением вербальной коммуникации, вероятно, стресс-индуцированный мутизм. — Хорошо, — произнесла доктор Су, — расскажите о последнем случае. — Во время чаепития дядя озвучил решение, которое для меня неприемлемо. Мне потребовалось больше минуты, чтобы заговорить. — Вы засекали время? Довольно логичный вопрос. — Приблизительно. Но у меня хорошо работают внутренние часы. Доктор слегка улыбнулась: — Какой полезный навык! Итак, минуту вы не могли говорить. При этом вы хотели ответить или нет? — Разумеется, хотел. — Что вам помешало? Конкретно. Он сглотнул, с неудовольствием отмечая — даже воспоминание о том диалоге хватало за горло. — Смыкание гортани и ощущение опухающего языка. — Такое происходит только при разговорах с дядей? Или бывают другие ситуации? Вспомните ещё одну. О той, которая привела его в этот кабинет, упоминать не хотелось. Но были и другие, конечно. В последнее время заметно реже. Но, к примеру, недавно это случилось неожиданно и во время разговора с Вэй Усянем, который обычно работал как лучшее в мире лекарство. — Мой партнёр задал вопрос, который касается моего детства. Я не смог ответить. Поскольку партнёр знает о моей проблеме, он сменил тему. На коленях у доктора Су лежал блокнот, и изредка она делала в нём пометки, не опуская взгляда. Признак опыта. — Есть ли что-то общее между разговором с партнёром и разговором с дядей. — Нет. Да. Обе темы мне были неприятны. — Давайте представим, что вопрос партнёра касался той же темы, но не вызывал неприятных чувств. Вы бы смогли ответить? — Очевидно. — Тогда мы пока не будем углубляться в тему мутизма. Сосредоточимся на неприятных чувствах, которые его вызывают. Что было неприятного в вопросе партнёра? — Вежливая пауза. — Господин Лань, вы можете не описывать конкретные причины и события, нас интересует суть этих чувств. Суть. Он не был уверен в ответе, поэтому промолчал. — Это был страх? — Вероятно. — Что-то ещё? Стыд за то, что не можете заговорить? — Безусловно. — Как насчёт злости? — Да. — На кого была направлена ваша злость? На партнёра? — Нет, — отрезал он. — На него — никогда. На себя. — За что именно вы разозлились на себя? Разве это не очевидно? Впрочем, он знал, что придётся столкнуться, помимо прочего, с идиотскими вопросами. Каким-то образом они были частью методики. Возможно, занимали место вопросов цеха про пористость бетона. — За то, что не могу говорить. Она сделала несколько пометок. Уточнила: — А если бы в этот момент ваш партнёр не смог говорить, вы разозлились бы на него? — Разумеется, нет. — Почему для него действуют одни правила, а для вас — другие? Пожалуй, этот вопрос не был глупым. Не совсем. Это просто было очевидно, не теорема, а аксиома. Вэй Усянь иногда доводил, конечно. Но это никогда не была настоящая злость. Разве что на бесконечные опоздания Лань Ванцзи сердился. И надеялся постепенно научить его пользоваться часами. Допустим, Вэй Усянь не может что-то сказать. Кстати, такое и бывало, просто проявлялось иначе. Когда он нервничал, он закуривал и менял тему. — Это сложный вопрос? — Да. — В чём его сложность? — Я на него в любом случае не злюсь. — Почему ему можно не справиться, а вам нельзя? Потому что. — Вам необязательно отвечать сейчас, господин Лань. Но, кажется, этот вопрос вызвал у вас больше сложностей, чем разговор о самом эпизоде. — Да. — Тогда оставим его открытым. От кондиционера листья цветов на окне слегка шевелились. Теперь Лань Ванцзи смотрел на них. — Давайте вернёмся к тем случаям. Когда вы не можете говорить, вы сказали, испытываете страх. Страх чего? — Не заговорить. — Что произошло бы, если бы в той беседе с дядей вы не заговорили? — Дядя был бы недоволен. — Что бы произошло, если бы дядя остался недоволен? — Он не позволил бы мне повлиять на его решение по важному для меня вопросу. И он отослал бы меня из-за стола. — То есть молчание помешало бы вам добиться результата. Или дело было не только в результате? — Это было бы унизительно. — Унизительно, — повторила доктор Су. — Что именно: невозможность сказать или то, что вас отослали бы из-за стола? — То и другое. — Предположим, вы бы смогли ответить, но дядя всё равно отослал бы вас из-за стола. Это было бы настолько же унизительно или меньше? Вообще, говорить вслух, что в его семье взрослых мужчин могут отправить в их комнаты «подумать о своём поведении», тоже было унизительно. Но он сам решил. — Меньше. — То есть самая болезненная часть заключалась в том, что вы не могли защитить свою позицию? Хм. Пожалуй, в этом предположении был смысл. Однозначно, было бы не так страшно и стыдно, если бы он мог изложить мысль на бумаге. — Возможно, вы правы. — Возможно. Если бы в важном разговоре ваш партнёр не смог защитить свою позицию, вы посчитали бы его слабым? — Это невозможный сценарий. — Почему? Что отличает вас и вашего партнёра в этой ситуации. Губы сами собой дрогнули в намёке на улыбку. Это не совсем правильно в рамках терапии, но ему нравилось говорить о Вэй Усяне. — Он обаятельный человек, очень яркий. Очень красноречив, люди любят его. А если не любят, всё равно пасуют перед его харизмой. Даже если бы вдруг он потерял голос, он добился бы своего, потому что он умён и талантлив. Ваш сценарий невозможен. — Вы описали очень много его качеств. И всё же, если бы в какой-то важной ситуации он не сумел добиться своего, что бы вы о нём подумали? Лань Ванцзи вздохнул. — Я пошёл бы искать способы получить то, что ему нужно. — Вы сочли бы, что он слабый? Что он вас разочаровал? Недостоин вашей любви? — Разумеется, нет. — Вы злились бы на него? — Я на него не злюсь, — повторил он. — Нет, не злился бы. — Я предположу, что существует правило: «Мой партнёр имеет право на ошибки и слабость, при этом я на него не злюсь, а прихожу на помощь». Верно? — Да. В общих чертах. — Почему это правило не применяется к вам? Потому что они разные люди. Он сместил взгляд на маленькую золотую серёжку в левом ухе доктора Су. Просто гвоздик с белым камнем, очень опрятно. — Потому что мы разные. — Да, именно так. Что есть в вас, чего нет в нём? Они не просто разные, они почти противоположные. «Отличница и хулиган», его всё ещё веселило это определение, которое придумал Вэй Усянь. — Он открытый, умеет общаться с людьми и привлекать их внимание. Очень талантлив, объективно. Всегда приходит на помощь, иногда излишне. Очень сильный. Он сохранил веру в людей и способность доверять, хотя в его жизни были тяжёлые события. Всё это не относится ко мне. — Вы снова описываете его достоинства, господин Лань, но мой вопрос был о другом. Что в вас есть такого, из-за чего вы заслуживаете меньше снисхождения, чем ваш партнёр? Говорить про Вэй Усяня было очень просто. Про себя — другое дело. Что? Слишком много всего. — Как минимум, я одновременно подвожу дядю и своего партнёра. — Подводите? — Кажется, ей нравилось повторять его слова. Не самый большой недостаток. — Каким образом? Вздох. Он собирался быть честным, потому что честность необходима для достижения результата. Поэтому он посмотрел доктору Су в глаза и сказал: — Дядя никогда не одобрит мои отношения с мужчиной. Я лгу ему. Он вырастил меня, дал мне всё, а я… — Сглотнул. — Лгу ему в лицо. — И каждый раз левую руку покалывало призрачной болью. — Мой партнёр заслуживает лучшего, но я не могу дать ему открытых отношений. Даже возможности жить вместе, не прячась и не опасаясь последствий. Она молчала несколько секунд, спокойно отвечая на прямой взгляд. — А ваш партнёр знает об этих ограничениях? О вашей семье и других сложностях? — Конечно. — Но он остаётся с вами. Почему? Что получает ваш партнёр от этих отношений, если, по вашим словам, вы его подводите? — Я спрашивал. Он романтичен, сказал, «потому что встретил своего соулмейта и не намерен выпускать из рук». Это звучало глупо, но отчаянно приятно. Доктор Су улыбнулась снова. — Понятно. Когда он так сказал, вы ему поверили? Или усомнились? — Поверил. Он верил Вэй Усяню, и он ощущал похожие чувства. «Мой». Никому. Никогда. — Тогда позвольте мне сформулировать гипотезу. Ваш партнёр считает ваши отношения настолько ценными, что готов ради них терпеть те ограничения, которые вы перечислили. Вы согласны с этим? Вопрос не в том, прав он или нет. Меня интересует, допускаете ли вы возможность того, что он может сам сделать этот выбор? — Да. — Хорошо. Забавно. Она использовала это его любимое слово — «хорошо». — Смотрите, господин Лань, у нас получается интересная ситуация. Вы признаёте, что ваш партнёр может делать собственный выбор и принимать решения о своей жизни. Но, когда речь идёт о вас, вы считаете, что несёте ответственность и за его выбор тоже. Если он знает все ограничения, но остаётся с вами, почему вы считаете это своей ошибкой? Она говорила спокойно, без спешки, но и не растягивая. Хорошо. — Ему свойственно жертвовать собой ради тех, кого он любит. Моя ответственность — избегать ситуаций, где он должен жертвовать собой ради меня. Потому что он всегда пожертвует. С недавних пор Лань Ванцзи не мог не задаваться вопросом: как часто Вэй Усянь испытывает боль, душевную или физическую, но молчит? — Возможно, это так. А кто принимает решение жертвовать, вы или он? Что ж, она не совсем понимала ситуацию. Не знала Вэй Усяня. — Он. Но это не полностью его решение. Он решает пожертвовать собой не более, чем я решаю перестать говорить. — Интересно. То есть вы считаете, что ваш партнёр в меньшей степени контролирует своё решение пожертвовать собой, чем большинство людей? Так же, как вы в меньшей степени контролируете способность говорить? — Да. — Давайте проверим, верно ли я вас поняла. Вы считаете, что ваш партнёр менее свободен в своём решении жертвовать собой ради близких. Вы сами менее способны контролировать свою способность говорить. Так? — Да. — Я записала ваши слова, вы сказали это немного раньше: «Моя ответственность — избегать ситуаций, где он должен жертвовать собой ради меня». То есть вы берёте ответственность за его ограничения полностью на себя. И также вы полностью берёте на себя ответственность за свои ограничения. Верно? Звучало сомнительно, но по сути — верно. Он кивнул. — Мне кажется, или вы не совсем уверены? Пожал плечами. — Что именно кажется вам сомнительным? Стало немного труднее. Устал? Или просто все эти темы, странные хождения по странным вопросам, утомили. — В вашем изложении, доктор Су, это асимметрия. Но в жизни — нет. — Хорошо. Объясните мне разницу? — Это часть моего воспитания. Нести ответственность. Меня учили. Я делаю это хорошо. Я не умею рисовать. Мой партнёр — блестящий художник. Странно требовать от меня успехов в рисовании. А от него — в умении контролировать ситуацию. — Предположим, ваш партнёр скажет: «Я хорошо умею заботиться о людях, это часть моего воспитания. А Лань Ванцзи очень хорош в том, чтобы нести ответственность за всё. Странно требовать от меня его способностей, а от него моих. Каждый делает то, что у него получается». Вы бы согласились? — Нет. — Почему? Что делает одну способность силой, а другую — проблемой? — Он это не выбирал. Это результат тяжёлой детской травмы. — А вы выбирали своё стремление брать ответственность? — Это просто воспитание. — Хорошо. Сегодня мы определили, что вы называете итоги воспитания своей сильной стороной, а стремление вашего партнёра к жертвенности — итогом травмы. Это очень большой вопрос, чтобы сейчас углубляться в него. Наше время подходит к концу. Хороший тайминг. Их встреча должна была длиться пятьдесят минут. До конца оставалось четыре — он поглядывал на настенные часы. Как раз достаточно, чтобы всё завершить. — Вы пришли сегодня с запросом на исправление проблем с речью, господин Лань. Однако большую часть времени мы с вами говорили о том, что предшествует им. Как вы считаете, это было вам полезно? Он задумался. — Я не могу делать выводов о полезности или бесполезности так быстро. — Справедливо. Сформулирую иначе: было ли что-то неожиданное, о чём вы не собирались говорить, входя в этот кабинет? Примерно всё, так что он просто кивнул. — Для первой сессии этого достаточно. В следующую встречу я предложила бы вам вернуться к тому, на чём мы закончили. К моменту, где особенность партнёра вы называете травмой, а свою — следствием воспитания. Но решение, конечно, за вами. Она поднялась, и он немедленно последовал за ней. — Спасибо за работу, господин Лань. Буду ждать вас в четверг? — Да. Дважды в неделю, по понедельникам и четвергам, потому что ему требовалась эффективность. Не прощаясь, он направился к двери, и тут его догнало: — Когда вы говорили о своём партнёре, вы улыбнулись. Единственный раз за всю сессию. — Я знаю.