я принадлежу тебе

Глава 2. День взаймы Утро следующего дня пришло в Хогвартс не как обычное утро, а как незваный гость, который пролез через окно и теперь сидит на твоей постели, дыша перегаром и требуя завтрак. Небо за окнами гриффиндорской спальни было цвета застиранной мантии Снейпа — серое, кислое, с намеком на дождь, который обещал испортить всё, до чего дотянется. Гермиона не спала. Она лежала под балдахином и смотрела на руны, которые теперь навсегда въелись в её запястья — тонкие, витые, похожие на шрамы от ожогов крапивой. При дневном свете их почти не было видно, только если знаешь, где искать. Но Гермиона знала. И каждое движение рукой напоминало ей, что теперь эти руки принадлежат не только ей. — Вставай, Грейнджер, — произнёс голос у неё в голове. Не громкий, не навязчивый. Просто — знание. Приказ, запакованный в её собственные нейроны. — Жду тебя в гостиной Слизерина через десять минут. Не опаздывай. И принеси учебник по ЗоТИ. Мой порвался. Она выдохнула. Неглубоко, как человек, который учится дышать через боль. Десять минут. Из гриффиндорской башни в подземелья. Без мантии-невидимки, потому что он не сказал её надевать, а самовольные инициативы контракт карает мигренью. Да, и учебник. Гермиона оделась быстрее, чем когда-либо. Форма, мантия, волосы собраны в хвост — никакой романтики. Она хотела выглядеть так, чтобы её можно было принять за ожившую этажерку. Максимально неинтересно. По пути она услышала, как Пивз дразнит портрет горбатой женщины, а та кричит, что превратит его в чернильницу. Часы в коридоре пробили без четверти восемь — и этот звон отозвался у неё в зубах. Слизеринская гостиная оказалась именно такой, как она себе представляла: подземная, зелёная, с резной мебелью, которая пахнет дорогими сигарами и старыми обидами. Картины на стенах — не портреты знаменитых волшебников, а гобелены с плетением из лунного света и змеиной кожи. Чей-то прадедушка в парике моргнул ей с полотна, и у него был такой взгляд, будто он знал, зачем она пришла. Драко сидел у камина в кресле, которое явно помнило ещё основателей Хогвартса. Он не читал, не зельеварил, не писал письмо отцу. Он просто ждал — с видом кота, который дождался, чтобы мышка сама прыгнула в тарелку. — Ты опоздала на тридцать секунд, — сказал он без приветствия. — Ты не начал отсчёт, — парировала Гермиона, останавливаясь на безопасном расстоянии. — Я проверила руны. Контракт фиксирует точное время только после словесного подтверждения. Ты молчал — я не опоздала. Драко приподнял бровь. Эта фраза, кажется, стоила для него больше, чем весь их предыдущий разговор. — Заметано. Бросай учебник на стол. Она бросила. Том шлёпнулся на полированное дерево с глухим звуком, от которого с полки слетела пыль. — Теперь объясни, по какому ты меня вызвал, — сказала Гермиона, скрестив руки на груди. — И учти: я не стану подавать тебе завтрак в Большом зале перед всеми, как ты вчера угрожал. Драко лениво потянулся. Позвонки хрустнули — громко, почти неприлично. — Почему сразу «угрожал», Грейнджер? Я просто люблю яичницу с трюфелем. И смотрение на твои страдания. — Малфой. — Грейнджер. Повисла пауза, в которой можно было бы уместить средних размеров похороны. Секундная стрелка на каминных часах сделала полный круг, а может, и два. — У меня будет к тебе предложение, — наконец произнесла Гермиона; голос её звучал как наждачная бумага, которой оттирают кровь. — Ты не рассказываешь никому о контракте. Ты не унижаешь меня на публике. Ты не заставляешь меня делать ничего, что прямо нарушает устав Хогвартса или мою… — она запнулась, — мою личную безопасность. Драко заинтересованно наклонил голову. Так наклоняют голову пауки, когда муха на паутине перестаёт дёргаться и надо проверить, жива ли она. — А взамен? — Я… — Гермиона подавила желание стиснуть зубы. — Я не буду пытаться сбежать. Ровно настолько, чтобы ты не потерял магию. И я выполню… некоторые приказы. Разумные. — «Некоторые». «Разумные». — Он почти рассмеялся. — Прекрасная юридическая формулировка. Тебе надо в адвокаты, Грейнджер. Ты бы из меня верёвки вила. — Я и так вью, — холодно заметила она. — Просто ты пока не понял. Слизеринец вздохнул — театрально, будто репетировал это вздох перед зеркалом в течение десяти лет. Потом поднялся из кресла. Оказалось, что он выше её на голову — это она раньше как-то не замечала. Или замечала, но не придавала значения. Теперь его тень упала на неё, и тень оказалась тяжёлой, как намокшая штора. — Ладно, — сказал он неожиданно легко. — Я согласен на твои условия при одном дополнении. — Каком? — Ты проводишь со мной сегодня целый день. С утра до вечера. Без побегов, без чтения книг о побегах, без попыток отравить мою зубную пасту. Просто — тусим вместе. Гермиона моргнула. Потом ещё раз. Слово «тусим» в его устах звучало так же органично, как «кислота» в устах монашки. — «Тусим»? — А ты не знаешь такого слова? — притворно удивился Драко. — По-вашему, гриффиндорскому, это называется «залипаем в общаге, пока староста не прибьёт». Но у нас, у слизеринцев, есть более изысканные формулировки. — Ты хочешь, чтобы я тусила с тобой? — Гермиона произнесла это так, будто пробовала на вкус дохлую жабу. — Ты, который вчера приковал меня рабским контрактом, хочешь, чтобы мы весело провели время? — Именно. — Драко улыбнулся той своей новой улыбкой — той, что не была ни злой, ни ласковой, а скорее сломанной, будто он сам не понимал, зачем она ему. — Видишь ли, Грейнджер, принуждение — это скучно. Я могу заставить тебя стоять на коленях и лизать мои ботинки. Но это будет забавно ровно три секунды. А потом мне станет тошно — от тебя, от ботиночной пыли и от осознания того, что мой отец оказался прав: все грязнокровки одинаково падают, если нажать на нужный рычаг. Это прозвучало так мерзко и так честно одновременно, что Гермиона не нашлась с ответом. Она просто стояла и смотрела, как блики зелёного камина пляшут на его лице, превращая скулы в острые скалы, а глаза — в две монетки из старых легенд. — Один день, — наконец произнесла она. — Ты не будешь меня унижать, я не буду пытаться свернуть тебе шею. Где проходит граница между унижением и просто… неприятным времяпрепровождением? — О, это просто. — Драко подошёл к столу, взял с него два яблока — зелёных, почти ядовитых на вид. Одно кинул ей. — Если тебе захочется меня ударить — значит, я ещё не пересёк черты. Если тебе захочется зарыдать — пересёк. Идёт? Гермиона поймала яблоко. Оно было холодным и твёрдым, как камень. — Идёт. — Тогда пошли. — Он направился к выходу из гостиной. — Завтракать будем не в Большом зале. Ты говорила про «не унижать публично» — я услышал. Завтракать будем в астрономической башне. Там только совы и плесень. И я. — Это свидание? — спросила Гермиона с таким видом, будто пыталась выплюнуть косточку от яблока, хотя ещё не откусила. Драко оглянулся через плечо. На секунду его лицо стало почти человеческим: уставшим, мальчишеским, с синевой под глазами, которую он обычно прятал под тональным кремом от Поттера. — Назови это как хочешь, Грейнджер. Свидание. Деловая встреча. Попытка понять, насколько ты меня ненавидишь и можно ли из этого извлечь выгоду. — Он помолчал. — Лично я называю это «вторник». Астрономическая башня встретила их запахом сырого камня и мышиного помёта. Гермиона ожидала, что Драко велит ей расстелить мантию, подать еду на коленях, растирать ему ступни. Вместо этого он просто сел на подоконник — прямо на пыльный камень, не обращая внимания на то, что его брюки за секунду стали серыми. Достал из безразмерного кармана сандвичи с ветчиной, две палочки вязаных бутербродов с сыром, термос с тыквенным соком — и всё это разложил между ними, как на пикнике. — Протокол приличий велит мне есть первым, чтобы проверить, не отравлена ли еда, — сказал он, откусывая от сандвича. — Но я думаю, ты достаточно умна, чтобы не отравлять меня сегодня. Иначе ты потеряешь единственный день, который попросила. Гермиона взяла бутерброд. Сыр был хороший, старый, с горчинкой. Она не знала, что он знает толк в сыре. — Откуда ты их взял? В кухне тебя бы заметили эльфы. — Это магия, Грейнджер. — Драко поднял палец, изображая профессора Флитвика. — Есть такое заклинание, называется «Позови эльфа и уболтай его пойти тебе навстречу». Ты, как я слышал, борешься за права эльфов. Может, мне стоит бросить клич, что их собрались эксплуатациировать меньше, чем тебя? Она подавилась бутербродом. Закашлялась. Драко подал ей термос, и она сделала глоток, не успев подумать. — Ты злой, — сказала она, когда откашлялась. — И не смешной. — А я и не стараюсь быть смешным. Я стараюсь быть честным. — Он откинулся на подоконник, глядя в серое небо. — Знаешь, в чём проблема моего отца? Он считает, что обладание — это уничтожение. Что если ты можешь заставить человека молчать, нужно заставить его умолкнуть навсегда. Если можешь приковать — приковать цепями. Но цепи... — он повертел в руке невидимую цепь, — цепи быстро надоедают. Они начинают звенеть в ушах, и ты слышишь этот звон даже тогда, когда на цепи уже никто не висит. Гермиона жевала и слушала. Башня была холодной, но рядом с Драко почему-то стало теплее. Или это ей просто казалось. — Чего ты на самом деле хочешь? — спросила она тихо. — От этого дня? Драко долго молчал. Сова, которая дремала на балке над их головами, чихнула и перевернулась на другой бок. — Я хочу, чтобы хотя бы один человек сегодня добровольно сказал мне «ты не так уж плох, если не думать о том, что ты ублюдок», — наконец произнес он. — Но ты этого не скажешь, потому что ты Грейнджер, а я Малфой, и между нами — контракт крови, древняя магия и сто пятьдесят лет семейной вражды. Поэтому я хотя бы просто посижу рядом с тем, кто меня не боится. Страх — это скучно. А ты — никогда не скучная. — Ты назвал меня грязнокровкой. — Я много чего назвал. — Он не отвел взгляда. — Я пытался тебя уничтожить словами, потому что папа учил: если не можешь победить в честном бою — уничтожь до того, как начнётся бой. Но ты всегда была сильнее моих слов. Ты, наверное, единственная, чьё имя я запомнил раньше, чем слово «отвратительно». Это было похоже на исповедь. Или на репетицию исповеди. Или на то, как человек пытается выдавить из себя камень, который он проглотил в детстве, а камень всё никак не выходит. Гермиона отложила бутерброд. — Ты планируешь целый день говорить мне такие гадости, приправленные странной поэзией? — спросила она сухо. — Потому что тогда я лучше сбегу и рискну потерять волю. — Нет. — Драко встал. Стряхнул с брюк несуществующую пыль. — Теперь я планирую показать тебе Хогвартс таким, каким его вижу я. Без розовых соплей и гриффиндорской пафосности. С его тенями, трещинами в стенах и тайными проходами, о которых не пишут в «Хогвартс: История». Идём. Они пошли. Сначала Гермиона думала, что это ловушка. Что он заведёт её в какой-нибудь подземный склеп, закроет дверь и скажет: «А теперь потанцуй, рабыня». Но вместо этого Драко привёл её в западное крыло третьего этажа — туда, где висела картина с грустным рыцарем, который каждые пять минут вздыхал и поправлял шлем. — Смотри, — сказал Малфой, царапая ногтем раму. Картина взвизгнула — и отодвинулась в сторону, открывая узкий лаз. — Ещё один тайный ход? — устало спросила Гермиона. — У нас их в Гриффиндоре — на любой вкус. — Не просто ход. — Драко полез первым, не дожидаясь её согласия. — Это ход, который ведёт в комнату, где хранятся протоколы заседаний Попечительского совета последних трёхсот лет. Твой любимый книжный запах, пыль и вероятные доказательства того, что Министерство магии финансировало войну с гоблинами. Гермиона полезла за ним, потому что её тело всё ещё формально подчинялось приказам — но на этот раз она полезла бы и добровольно. Протоколы Попечительского совета? Трёхсотлетней давности? Лаз вывел их в круглую комнату без окон, заваленную кожаными папками с медными уголками. Пахло здесь старыми чернилами и преступлением. Гермиона прижала ладони к ближайшему стеллажу и закрыла глаза от удовольствия. — Боже, — прошептала она. — Это то самое «боже»? — спросил Драко, прислонившись к косяку. — Или ты так реагируешь на всех, кто показывает тебе секретную комнату? — Заткнись, Малфой. — Она уже открыла первую папку. — Ты хоть представляешь, что здесь можно найти? Договоры, подписанные кровью! Финансовые отчёты времён Первого восстания! — Да, я знаю. Я сам нашёл эту комнату в прошлом году, когда искал компромат на одного учителя, чтобы он закрыл глаза на моё домашнее задание. — И что, нашёл? — Нет. Зато нашёл письмо профессора Снейпа к даме. Романтическое. Стихи собственного сочинения. Гермиона оторвалась от папки и уставилась на него с ужасом и восторгом одновременно. — Ты врёшь. — Клянусь Салазаром. — Драко поднял правую руку. — Он сравнивает её волосы с «грозовым небом над Лондоном, когда ты ждёшь дождя и боишься грома». Я сохранил копию. Если ты будешь хорошо себя вести — покажу. — Я никогда больше не смогу смотреть на Снейпа спокойно, — пробормотала Гермиона, возвращаясь к папкам. — Спасибо, Малфой. Ты разрушил мою подростковую веру в то, что учителя — бесполые сущности. — Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь, — с улыбкой кивнул Драко. — Это моё фамильное проклятие. Идём дальше. Ты и так провела здесь два часа. — Два?! — Гермиона взглянула на свои часы — крошечные циферблаты, встроенные в браслет. Они показывали половину одиннадцатого. — Не может быть. — Может. Ты когда в последний раз ела? Не сейчас, а вообще? — Он подошёл и аккуратно, почти невесомо закрыл папку в её руках. — Книги никуда не убегут. А я, как твой временный опекун, обязан следить, чтобы ты не умерла от истощения за день. Потому что если ты умрёшь, контракт потеряет смысл, а я не хочу терять смысл так рано. — Ты говоришь жуткие вещи, Малфой. — Я знаю. Это тоже часть фамильного проклятия. Пошли. Они вылезли из лаза, и Гермиона успела заметить, что грустный рыцарь на картине перестал вздыхать. Вместо этого он украдкой подмигнул ей. Или ей показалось. В Хогвартсе никогда не знаешь наверняка. Следующие часы превратились в странный квест. Драко водил её по местам, которые она никогда не видела — может, потому что ни разу не спускалась в подземелья без цели, а может, потому что эти места прятались от людей с чистыми намерениями. Они зашли в теплицу номер семь — заброшенную, где вместо растений росли только большие грибы, которые светились в темноте лиловым и оранжевым. Гермиона наступила на один, и гриб обиженно зашипел. — Осторожно, — сказал Драко, не без злорадства. — Это рыгающие грибы. Сейчас он тебя обрыгает. — Что значит «рыгающие»? Гриб ответил раньше, чем Малфой. Из его шляпки вырвалась струя тёплой, густой жидкости, попадая Гермионе на мантию. Жидкость пахла тухлыми яйцами и почему-то мятой. — Ненавижу тебя, — сказала Гермиона, пытаясь отчистить мантию Tergeo. Заклинание лишь размазало пятно. — А я ненавижу гриффиндорские галстуки, но мы оба вынуждены с этим жить. — Драко щёлкнул пальцами, и пятно исчезло само. — Сделал одолжение. Запомни этот момент, когда в следующий раз назовёшь меня бессердечным. — Ты стёр пятно, которое сам же мне и устроил. — Я стёр пятно, которое устроил рыгающий гриб. Разница есть. — Он направился к выходу, на ходу бросая: — Кстати, в соседней теплице растёт гигантская папоротниковая мухоловка. Хочешь посмотреть, как она переваривает сову? — Нет! — Жаль. Это завораживающее зрелище. В следующий раз. Они обедали на кухне. Не в Большом зале, а внизу, среди сотен маленьких эльфов, которые при виде Драко прятались за кастрюлями, но при виде Гермионы вылезали обратно, потому что она была «миссис, что говорит о наших правах и никогда не бросает в нас ботинками». Драко заказал суп из тыквы, жареную картошку, пудинг с патокой и огромный кувшин тыквенного сока. Эльфы накрыли на стол в углу — настоящий стол, с белой скатертью и серебряными приборами. — Я не голодна, — соврала Гермиона, чей желудок предательски заурчал. — Лжёшь. Ешь. — Он подвинул к ней тарелку. — Это не приказ. Это… рекомендация. Хотя я могу сделать приказом, если тебе принципиально. — Не надо. — Она взяла ложку. Суп был горячим и бархатным, таким, какой её мама варила в холодные дни. — Почему ты так добр сегодня? Это подозрительно. — Добр? — Драко вытер губы салфеткой. — Грейнджер, я преследую тебя целый день, показываю тебе опасные места и кормлю едой, которую могли отравить эльфы с кровной обидой. Это не доброта. Это — одолжение. Ты попросила не рассказывать о контракте и не унижать тебя. Я прошу день твоего времени. Это сделка. А сделки не требуют доброты, они требуют пунктуальности и хорошего супа. — Скажи честно, — тихо спросила она, глядя в его тарелку, чтобы не встречаться взглядом. — Ты просто… одинок? Драко замер. Ложка застыла в воздухе, не донеся суп до рта. В кухне стало тихо — даже эльфы перестали греметь кастрюлями. — Это непозволительно личный вопрос, — наконец произнёс он. — Для рабыни. — Я — не рабыня. Я — студентка, которую ты запер в контракт обманом. Но давай сегодня я буду просто Гермионой. А ты — просто Драко. Без титулов и цепей. Хотя бы до вечера. Он суп всё-таки доел. Прожевал. Потом отодвинул тарелку и посмотрел на неё — открыто, без прищура. — Хорошо, — сказал он. — До вечера. Я — Драко. И да. Я одинок. Мой лучший друг — Крэбб, который знает три заклинания и два из них — это Люмос и неправильное Люмос. Моя девушка, Пэнси, считает, что я слишком много думаю, и советует пить успокоительное. Мой отец шлёт письма с требованиями стать его идеальной тенью. Моя мать плачет по ночам, потому что боится, что меня убьют, и боится, что меня не убьют. А я, Грейнджер, хочу просто… чтобы кто-то сказал мне, что я не обязан выбирать между злом и одиночеством. Гермиона молчала. Долго. Долго так, что эльф по имени Тинки подошёл и налил им ещё сока, решив, что разговор требует дополнительной жидкости. — Ты знаешь, — сказала она наконец, — что у тебя весьма странные методы поиска друзей. — Я Малфой. — Он почти улыбнулся. — Методы поиска друзей у нас — это купить друга, заколдовать друга или сделать друга должником на всю жизнь. Выбирай любой. — А если я выберу четвёртый? — Она накрыла его ладонь своей. Ладонь была холодной, с длинными пальцами, которые явно не привыкли к прикосновениям без перчаток. — Просто поговорить. Без контракта. Драко отдёрнул руку так быстро, будто обжёгся. — Контракт никуда не делся, Грейнджер. Даже если мы играем в «будем друзьями». Ты всегда можешь приказать? Нет. Но я — могу. И пока это так, между нами не может быть «просто». — Тогда сними его. — Не могу. — Его голос сел, стал хриплым, как у человека, который долго кричал без воды. — Я не знаю как. И если честно — я не уверен, что хочу знать. Потому что если я сниму контракт, ты уйдёшь. И не оглянешься. А я… — Он запнулся. — А я сегодня был счастлив. Впервые за полгода. Это был самый мрачный комплимент в истории магии. Гермиона хотела сказать, что он псих, что он жестокий эгоцентричный лицемер, что радость, построенная на рабстве, не стоит ничего. Но вместо этого она взяла вторую ложку супа — свою — и сказала: — Тогда до вечера давай хотя бы сегодня не будем ныть о контракте. Покажи мне ещё что-нибудь страшное и незаконное. У тебя хорошо получается. И он показал. Они навестили статую плачущей горгульи на пятом этаже, которая, если почесать ей за ухом, начинала петь баллады о том, как Салазар Слизерин разбил ей сердце. Они залезли в заброшенный класс прорицаний, где хрустальные шары сами собой катались по столам, предсказывая «встречу с тем, кто уже рядом» и «опасность… рядом с тобой, идиотка, не стой на этой треснутой доске». Гермиона не послушалась, доска проломилась, и она чуть не провалилась в комнату с висячими вёслами, откуда её вытащил Драко за воротник. — Ты сказал «осторожно»? — спросила она, вися над пропастью. — Я сказал «не стой на этой доске, Грейнджер, она треснутая». — Это не считается предупреждением. — А что считается? — Он втащил её наверх, и они оба тяжело дышали, лёжа на плесневелом ковре. — Надпись рунами на лбу? Гермиона, ты невыносима. — Ты тоже. — Знаю. — Он повернул голову и посмотрел на неё с расстояния в ладонь. — Как думаешь, Поттер сейчас ищет тебя с факелами? — Рон — наверняка с факелом. Гарри — с картой Мародёров. Они уже поняли, что меня нет в постели. Драко фыркнул. — Карта Мародёров не видит эту доску. Я её зачаровал. И всю секцию с горгульей тоже. — Ты зачаровал целую секцию Хогвартса, чтобы не дать Поттеру меня найти? — Я зачаровал целую секцию, чтобы ты меня не прокляла в процессе. Поттер — приятный бонус. — Ты параноик. — Я выживший. — Он сел. — Идём. Последнее место на сегодня. Обещаю, оно будет не страшным. Они оказались в библиотеке. В той самой, где всё началось — только теперь библиотека была пуста, и солнце, наконец пробившее серые тучи, лило оранжевый свет в высокие окна. — Садись, — сказал Драко, указывая на стул. Сам он сел напротив. Между ними на столе лежала та самая книга — «De Servitute Arcana», раскрытая на странице с контрактом. — Зачем ты её принёс? — напряглась Гермиона. — Чтобы показать тебе кое-что. — Он перелистнул несколько страниц, нашёл раздел с гравюрой — две фигуры, соединённые змеёй, которая кусала себя за хвост. — Видишь? Контракт имеет обратную сторону. Ты — моя рабыня. Но я — твой опекун. Это означает, что я обязан заботиться о тебе, пока действуют узы. Если я перестану… хотеть тебя защищать… магия сама найдёт выход. — Ты читал это до того, как подставил меня? — Нет. — Драко закрыл книгу. — Я прочитал это сегодня утром, пока ты спала. И понял, что отец не рассказал мне половины условий. Он хотел, чтобы я думал, что получил рабыню. А на самом деле я получил… — он запнулся и впервые за весь день посмотрел на неё виновато, по-настоящему, без защитной иронии. — Я получил человека, которого теперь обязан защищать. И если я не справлюсь — потеряю магию. — И поэтому ты так добр сегодня? — спросила Гермиона с горькой усмешкой. — Боишься? — Нет, — ответил он так тихо, что слова почти утонули в шорохе пыли. — Я сегодня впервые захотел защитить кого-то не из страха перед древней магией. Она не поверила ему. Но она поверила его дрожащим пальцам, которые гладили корешок книги, и его теням под глазами, которые стали глубже, чем час назад. — День заканчивается, — сказала Гермиона, вставая. — Ты выполнил свою часть сделки. Я выполню свою: никому не скажу, если и ты… и ты не будешь меня унижать. А сейчас я пойду к себе. Гарри и Рон, наверное, уже подняли тревогу. Драко остался сидеть. — Иди, — сказал он. — Но завтра мы увидимся снова. И я не обещаю, что не буду… неприятным. Я — Малфой. Привыкай. Гермиона направилась к выходу. На пороге она обернулась. — Драко? — Что? — Спасибо за рыгающий гриб. Теперь моя мантия пахнет мятой и унижением. Он улыбнулся — впервые за день так, что улыбка затронула уголки глаз. — Всегда пожалуйста, Грейнджер. Она вышла. Ночью, лёжа в своей постели, под храп Лаванды и пение Падмы, Гермиона долго смотрела на руны на запястье. Они пульсировали слабым серебряным светом — и почему-то этот свет больше не казался ей тюремной решёткой. Он казался нитью. Тонкой, как паутина. И ведущей неизвестно куда. «Чёрт бы побрал этот день, — подумала она, засыпая. — Чёрт бы побрал Драко Малфоя… и его сломанные улыбки, и его тайные комнаты, и его отвратительную способность быть человеком, когда он меньше всего этого заслуживает». В башне Слизерина Драко сидел перед зеркалом и смотрел на свои руки. На тех же местах, что и у неё, горели руны. Он коснулся одной из них пальцем — и на секунду ему показалось, что он чувствует её дыхание. Тёплое, тихое, живое. — Что я творю? — спросил он у своего отражения. Отражение промолчало, потому что отражения Малфоев слишком умны, чтобы отвечать на глупые вопросы. За окнами подземелья шёл дождь. И это был именно тот дождь, которого ждёшь, боясь грома.