Время в картонной коробке

Шейн всё-таки нашёл где купить кассетный проигрыватель. Да и разве составило ли это труда с теми деньгами, которые он имел? Но казалось, что он готов отдать любые деньги, лишь бы увидеть, что Ирина Розанова хранила в кассетах, которые прятала в вырезах книг. Илья не проявлял к этому интереса, так как считал, что там просто его ранние хоккейные матчи. Но стала бы мама их тогда прятать? Если игра была удачная, то её можно было хранить и в общей стопке кассет в доме, но почему-то она спрятала их туда. Может, она так принимала и его неудачные моменты. Кто узнает? Ну как кто? Холландер. Скучный, дотошный, но до чего любимый Холландер, которому если взбредёт в голову - то он изведётся весь, пока не сделает это. И ,когда он затащил в их дом этот раритет; который, к слову, в его время считался чем-то роскошным в постсоветском пространстве - Холландер сиял словно солнце. Он уже с большим удовольствием разбирался с этим в гостиной, когда Илья сел сзади него на пол и поцеловал под ухом. Шейн смешно поёжился. — Нашёл всё-таки. Пробормотал Илья, положив подбородок на плечо канадца, с радостью повернувшего голову, чтобы поцеловать его в щетинистую щёку. Только сейчас Розанов заметил насколько Шейн искрился от любви. И Илья мягко улыбнулся, подумав, что пускай занимается чем хочет, лишь бы всегда был таким же счастливым и влюблённым. А Розанов уже просто не мог влюбится в этого зануду сильнее: итак уже Холландер сидел у него и в сердце, и в печёнке, и под ложечкой, и в голове накрепко. — Знаешь, я думаю, что там что-то особенное. У Шейна и вправду было такое предчувствие. Будто бы там что-то такое, что им - и главное, Илье - стоило бы увидеть. И пускай он сам в это не особо верит, Холландер отчаянно нуждался в том, чтобы это доказать. Поэтому, когда он разобрался с механизмом и вставил первую кассету, слегка расстроился от того, что там был только матч. Но всё равно Шейну было очень интересно наблюдать за тем, как совсем юный Илья играет в хоккей. Холландер даже пытался разглядеть в технике изначально ли в Илье были такие выдающиеся таланты, которые он использует сейчас? Но игра вроде была самой обычной. Шейн даже пропустил большую часть кассеты (не потому что не хотел досмотреть, а потому что он боялся, что Илья совсем потеряет интерес ко всем кассетам). Но в конце даже оказалось небольшое интервью на, разумеется, русском языке. Розанов говорил что-то в микрофон с русским значком ТВ. Косматый, кудрявый, без пары зубов (наверняка даже последние молочные выпали), розовыми щеками, но с такими же наглыми глазами и кривой улыбкой. Взрослому Розанову даже показалось, что в глазах Шейна смешались звёздочки и сердечки. Но кассету вытащили и достали следующую. Абсолютно случайную. Сначала был шорох, женские смешки и смазанная картинка, которая то поднимала фокус с пола на одну стену, то на другую. В общем, чёткой фокусировки на чём-то одном не было. Только женские голоса, фразы на русском и чья-то смазанная квартира. Илья понадеялся, что туда случайно не попала кассета какой-нибудь подружки мамы. А то тратить время на просмотр чужой посиделки не хотелось. Но оператор прошёл по коридору и попал в светлую гостиную: там стол-книжка около дивана, куча салатов, много девушек, смешков, разговоров. И когда камера наконец сфокусировалась на группе женщин в комнате, Илья увидел среди них свою маму. Молодую, в самом обыкновенном на то время платье(скорее всего такое было у каждой второй в это время) и, весело машущую в камеру. Обрезанная чёлка торчала во все стороны, а остальная часть волос собрана в косу. Розанов подумал, что, возможно, это даже время до его появления в её жизни. Для Шейна Илья указал на экране на неё пальцем: — Вот, это мама. Холландер вглядывался в дрожащую, низкого качества картинку. Оператор-девушка ярко воскликнула, перебивая всю кучу женских голосов: — Ирка, сыграй нам. А мы споём. Девушки вокруг Ирины тут же согласно загалдели, давая ей выйти из-за стола. Наконец стало видно, что в другом крае комнаты стояло пианино. Розанова села, что-то сказав, и начала играть. Что-то такое, что даже схоже с профессиональным. Шейн тут же повернул голову и Илье, глядя вопросительно. Он никогда не слышал о музыкальных способностях в его семье. — Она умела играть? — Да. Она закончила музыкальную школу. — Круто же! Почему она не стала работать в музыке? — Потому что вышла замуж. — Как это мешает? Моя мама тоже вышла замуж. Ирина смогла бы играть где-нибудь в большом месте... У вас же много театров? — Мешает тем, что у нас была "традиционная модель семьи". Женщина сидит дома рожает детей и варит borshi, а мужчина зарабатывает деньги и делает каждому члену семьи психологическую травму. — Звучит... Ужасно. Поёжился Шейн и опять взглянул в экран. Он смотрел на фигуру женщины и не понимал: почему именно ей всё это досталось? Вроде весёлая, яркая и с фантастическими способностями, по его мнению. Может, она бы стала учителем музыки? В школе или консерватории. Или играла бы в оркестре, а может в ней были такие способности, что она сама бы писала музыку? Грустно было, что ни они, ни мир об этом никогда не узнают. — А что она играет? — «Александра». Из фильма «Москва слезам не верит». — Напиши в блокноте, я потом послушаю. Илья хмыкнул, но взял со столика ежедневник с зацепленной ручкой и написал что Шейн хотел. Во всём ужасно занудный канадец! Но кассета закончилась, и он её сменил. Тогда и поняли, что они все из разных отрывков времени, потому что следующая уже началась с Ильи. Причём, даже лет одиннадцати?.. На этой записи Шейн больше всего пожалел, что не знает русского, потому что тут ему хотелось услышать, о чём они говорили. Холландер облакотился об Илью и положил голову между шеей и плечом, а тот сразу поцеловал его в макушку. Даже забавно, потому что это всегда выглядело как рефлекс. — Переведи. — Я тебе что, субтитры? Канадец цыкнул, Илья не видел, но скорее всего тот закатил глаза. Конечно, ему было нетрудно перевести, но поупрямится нужно ради приличия! — Я бы предпочёл реальные субтитры: они меньше возмущаются. — Oui-Oui, kakie mi vrednie. Дразнится Розанов, прежде чем зацеловать щёку Шейна так, пока он не начинает улыбаться против воли ,и тогда Илья перематывает кассету на самое начало. И сделать перевод самого грустного, в их ситуации, диалога, ведь никто из присутствующих на записи даже не представляет, что будет дальше. А может мама и понимала, что она на грани, но не показывала это. — Илюша, скажи "привет". — Привет! Юный Илья машет рукой в камеру. Он стоит на светлой кухне и наливает молоко в кружки. Его улыбка такая искренняя и детская. Такая, когда дети получают удовольствие от внимания взрослых и времени с ними. — Сейчас придёт Лёша, и мы будем смотреть новогодние мультики, да? — Можем начать без него. — Илья, перестань и достань третью кружку для Лёшки. — Мама, какая третья кружка? У нас всего две! — Это на столе две, а в шкафчике хоть отбавляй. — Я достал все, которые нашёл. Илья делает такой серьёзный вид, которому Шейн, наверное, поверил даже если бы сам знал, что кружки есть и от этого хихикает. А Розанов получает удовольствие от того, что тот смеётся: пускай на него самого накатывает смертельная тоска. Женщина подходит и достаёт третью кружку, ставя её перед сыном. — А это что? — Магия. Когда я открывал было лишь две. Ирина щёлкает его по носу и уходит куда-то в просторную комнату. Там она фокусирует внимание на пышной, старомодной ёлке. В доме развешаны украшения, и та все их показывает. Похоже, это снято просто для ностальгических вечеров и семейного просмотра спустя время. Женщина снова останавливает камеру на ящике с какими-то кассетами, а Илья заходит в комнату и ставит кружки рядом на столик. Он валится на диван и внимание опять переходит на него. — Давай начнём без Лёши-и? Ноет подросток, а мать, похоже ,отрицательно машет головой, потому что камера слегка трясётся. — Нет, Илья. Он мой сын и твой брат. Парень оказывается этим не особо доволен, поэтому показывает язык, а женщина драматично ахает и картинка немного мажется. Она резко садится на диван к своему сыну и, держа камеру одной рукой, - отчего та уходит в сторону и чуть опускается - другой щекочет его. Некоторое время слышится возня и смешки, но они заканчиваются, когда слышится щелчок, похожий на дверной. — Вот и наш Лёша пришёл. Камера взлетает к дверному проёму и там появляется парень в массивной куртке и проглядывающей из под неё кадетской формой. Шапка, к слову, тоже особая. — Лёшенька, привет. Говорит женщина и камера слегка дрожит от того что она машет рукой. Алексей слегка улыбается и машет в ответ. Так странно видеть его... Нормальным? Детское лицо почти не вызывает негатива, а следующие слова его голосом даже не звучат отталкивающе: — Привет, мам. А где мелкий? — Вообще-то, я здесь! — Ох, чёрт, он до сих пор здесь живёт? — Иди к чёрту! — Ну-ка, цыц! Зачем черта кличите? — Мама, тебе не понравятся другие слова. — Потому что не надо вообще так выражаться. Вы умные, воспитанные мальчики. И оба парня, как по команде, посвистывают, а женщина смеётся и запись заканчивается на: — Лёш, иди переодевайся и мой руки. Пойдём устраивать новогоднее настроение. — Мы начинаем с "Простоквашино". — Нет, с "Дед Мороз и серый волк"! — Илюшка, а ты знаешь, что старших надо слушать? — Младшим надо уступать, А-лё-ш-ка. И запись обрывается. Шейну даже стало интересно, что всё-таки смотрели первым. Он взглянул на Илью, который выглядел слишком грустно. Холландер поднял голову, чтобы лучше видеть его лицо и было удобнее поцеловать. Сначала он всмотреться в цвет ореховых глаз, а потом коснулся губами переносицы, словно так мог забрать из мыслей всю тоску. — А ты помнишь, что вы по итогу смотрели первым? — Совсем не помню. Наверное, случайно выбирали. — Ты был таким милым. Илья улыбается, собираясь с мыслями, чтобы ответить что-то не такое очаровательное как Шейн, но в глазах всё равно блестят слёзы. — А сейчас уже не такой? — Придурок, у тебя природное очарование. — Оу, так ты находишь меня очаровательным? — Я никогда не отрицал. Фыркает канадец и берёт лицо мужчины в колыбель рук, ласково целуя в лоб, затем в скулы. Тут внезапно Розанов резко вдыхает носом и обнимает его так крепко, что Шейну выбивает воздух из лёгких. Он обнимает в ответ, прижимаясь лицом к его макушке и слышит, как тепло и влажно от слёз и переживай Илья шепчет ему в ключицу: — Ты бы так ей понравился. Она любила порядок и традиции. Мама бы с удовольствием тебя в это посвятила. Шейн не знал что сказать. Он мог только слушать и чувствовать. — Ещё я благодарен Богу, что он послал мне тебя. Я знаю, что мама молилась за это. Илья хотел сказать больше: Ты теперь моя жизнь. Она бережёт и тебя, потому что знает, что я не смогу без тебя. Я бы поверил в любое чудо, если бы мне сказали, что ты есть у меня только благодаря этому. Я самый счастливый только благодаря той любви, которую ты мне даёшь. Моё сердце бьётся благодаря ей. Ты моя молитва, моё чудо, моё счастье, моя любовь, моё всё. Ты. Ты. Ты. Ты. Но вместо этого прижимал сильнее и целовал кожу лежащую под губами. Никто другой бы так не беспокоился за меня. Никто другой не копался бы в моём прошлом. Никто другой никогда бы не копался и на барахолках, чтобы найти ебаный кассетник. Никто бы не смотрел эти скучные для всех, кроме меня, записи. Но ты, самый скучный Шейн Холландер, смотрел и улыбался так, будто бы на экране не вредный подросток, ждущий новогодние мультики, а что-то безумно интересное. Что-то... Очаровательное. Я для тебя очарователен. Я, нахуй, очарователен. — Знаешь, мы бы могли найти эти мультики с субтитрами. Думаю, на них легче прокачивать русский. Если бы любовь была оружием, то Шейн бы точно его убил. И даже если не была, то Илья всё равно умирал. Умирал от своей собственной любви к этому человеку. В его сердце была точно направлена ядерная бомба. — Я хоть сам тебе их напишу, Холландер. Господи, я так тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, Илья.